Искусственный близнец

Городская площадь тонула в сияющем мареве. Кристалический белый снег, похожий на колотый алмаз, кружился под фонарями, цепляясь за ворс шарфов и ресницы прохожих, ежесекундно тая. Морозный воздух пах леденцовой ватой и лимоном с корицей. А в самом сердце этого праздничного ажиотажа — у замёрзшего фонтана, чьи ледяные наплывы переливались синяво-лиловым — стояла гигантская, почти мифическая из-за своего вида ель. Деревянная табличка у её подножия гласила: «Ель Судьбы». А доносящийся до ушей шёпот молодых людей в серебристых мантиях, что стояли неподалёку, рассказывал о проходящем на этом месте событии: «Выберите стеклянный шар — пустой сосуд для своего желания, — прошепчите в него самое сокровенное и найдите ему место среди тысяч других на этих пушистых ветвях. А простое правило этой магии заключается вот в чём: если чья-то рука повесит такую же игрушку, как и ваша, — близнеца по оттенку, форме, душе — то именно этот человек и станет вашей парой на грядущую новогоднюю ночь!». Несмотря на очевидное и отчасти даже несколько наивное своими правилами событие, это можно было считать за самое настоящее обещание тепла в столь нещадный своим холодом вечер уходящего года. Именно сюда, спасаясь от гнетущей тишины своей квартиры, где даже холодильник гудел на повышенных тонах одиночества, пришёл Ён Ханыль. Он стоял в стороне от всеобщего веселья, словно в коконе, и лишь остранённо наблюдал. Влюблённые парочки поблизости смеялись, выбирая шары, счастливые на вид семьи спорили о самых красивых из них. Для них это была игра, для него же — молчаливый ритуал, верить в который он больше боялся, чем на самом деле хотел. Его пальцы, привыкшие к прохладе объектива фотоаппарата, нервно провели по краям парочки коробок с шарами. Золотистые, полосатые, в мерцающий горошек, с причудливыми завитками — всем своим видом они обещали яркую судьбу. Однако его взгляд, усталый и ищущий только покоя, нашёл то, что искал, на самом дне: матовый, слегка пыльный шар цвета дикой лаванды — без единого узора и с отсутствием блеска. Цвет отдавал лёгкой грустью, не требующей утешения и столь сильно похожей на его собственную. С нежностью и чувством духовной близости Ханыль поднял шар, и сжав его в кулаке, ненадолго прикрыл глаза. «Какое желание загадать? ...Может, чтобы он наконец отстал от меня?» Он не хотел просить любви или счастья: эти понятия казались ему больше бессмысленными и абстрактными, чем полезными и конкретными. — Ха-а... Именно поэтому вместо этого он мысленно произнёс: «Пусть эта ночь пройдёт спокойно. Просто спокойно. И... пусть хотя бы до конца праздника я не буду чувствовать себя одиноко». Он пробрался к менее освещённой стороне ели, где ветви, отягощённые сотнями шаров, склонялись почти до земли. Здесь — в уединении — он и повесил свой лавандовый шар в тот самый момент, как тонкая нить петли ловко зацепилась за ветку. Шар качнулся, поймав отблеск далёкой гирлянды, и на мгновение в его матовой глубине вспыхнула бледная искра. Ханыль отступил на шаг, глядя на своё скромное подношение судьбе. Он не видел пары любопытных глаз, что наблюдали за ним из-за широкого ствола. Словно хищник, читающий следы своей излюбленной жертвы, с которой только и хочется, что поиграть на сытый желудок, Пэк Хёнун стоял неподвижно, точно в готовности вот-вот напасть. Отлично сидящее на нём чёрное пальто, как и выражение его лица, было чисто и невозмутимо на вид, и только когда Ханыль отшатнулся, он вышел из тени. Его холодный взгляд обжёг коробки с шарами, но ни один кричащий своей яркостью экземпляр не привлёк его. Пока одна из его рук уверенно не протянулась туда же, где минуту назад копошилась подрагивающая ладонь Ханыля. Он не рылся в коробке ни одной лишней секунды, отчего складывалось такое впечатление, что он точно знал, что он ищет. Шар того же лавандового оттенка вынырнул вслед за рукой Хёнуна из глубин коробки. Но он не был ему близнецом, даже скорее, являлся противоположностью. Пока шар Ханыля был матовым и сдержанным, этот же сиял глянцевым, почти нарциссическим блеском, а внутри, будто в огромной слезе, защищённой толстым слоем прозрачного стекла, мерцал декоративный шиповник. Хёнун не стал ничего загадывать. Он просто сжал шар в ладони, ощущая, как холод стекла уступает теплу его кожи, и подошёл к тому же месту у ели: его движения были плавны и беззвучны. Он нашёл шар Ханыля без промедления, если не моментально, и отрицая любые раздумывания о поиске отдельной ветви, аккуратно подцепил крючок своего глянцевого шара за петельку матового шара Ханыля. Новогодние украшения мягко столкнулись, издав тонкий хрустальный звон, ознаменовавший их новую встречу. — Кажется, судьба, — тишина, что на мгновение обволокла их, была взорвана одной парой слов, — Говорят, магия этой ели сильна, и что она способна связывать не только на один праздничный вечер. А иногда и намного — намного дольше. Ханыль вздрогнул. Констатация владения, произнесённая с интонацией человека, нашедшего потерянную вещь именно там, где и предполагал, вызвала неприятные мурашки по всему телу. Когда Хёнун, наконец, обернулся, праздничные вспышки гирлянд проявили по очереди все черты его лица: идеальную линию скул, приятно уложенные светлые волосы, нисколько не испорченные редким морозным ветром, и глаза, в коих не было ни искорки новогоднего веселья — только знакомая хищная уверенность. Однако не задержавшись на чужой внешности надолго, взгляд Ханыля скользнул мимо, к ветке и двум воедино сплетённым на ней шарам. К его, пыльному и уязвимому, и к чужому, глянцевому, самодовлеющему, с заточенной красотой внутри. «Его шар, словно икусственный близнец» — внезапно пронеслось в голове. И вместо страха или приливов гнева в груди он почувствовал глухую, тяжёлую, как свинец, усталость от своей догадки и предсказуемости этого кошмара. — Ты подделал шар, — утвердительно бросил Ханыль. Это было не обвинение, а неопровержимая констатация факта, произнесённая с той же усталой уверенностью, с какой констатируют погоду по телевизору. Отрицать — удел тех, кто сомневается в своей правоте или боится быть уличенным. Именно поэтому, не став ничего отрицать, Хёнун сделал весьма ощутимый шаг вперёд, стремительно сократив дистанцию между ними до интимной. До дистанции, на которой чувствуется тепло чужой кожи даже через одежду, различается рисунок радужной оболочки в глазах, слышно тихое биение собственного сердца или его учащённый стук. Заставив Ханыля заострить своё внимание на их внезапной близости, Хёнун легонько толкнул блеклый шар, висящий рядом со своим. Это касание было странно нежным, почти ласкающим, будто он погладил по щеке самого Ханыля. И в ответ на него стекло чуть звонко дрогнуло. — Я его усовершенствовал, — поправил он, и в его голосе прозвучали ноты снисходительности, — Твой выглядит пустым. И я знал, что ты выберешь именно его. Точнее сказать, чувствовал. Цвет выдаёт тебя, Ён Ханыль. Ты всегда выбираешь спокойные тона, чтобы слиться с фоном, чтобы стать незаметнее. А я... — его губы тронуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку, — Я всегда найду тебя. Где бы ты не спрятался. В этот самый миг небо над площадью разорвалось новогодним салютом. Огненный шквал алого, золотого и изумрудного осветил всё вокруг несколькими десятками ослепительных мимолётных вспышек. Их свет падал на лицо Ханыля, освещая его полное и безрадостное понимание. Он был пойман гораздо более древней и страшной магией, чем какой-то там магии новогодней ели, — навязчивым вниманием Пэк Хёнуна к своей персоне. — И что теперь? — раздаётся плоский голос Ханыля, смотрящего, как в глазах Хёнуна пляшут и гаснут отражения далёких огней, — Мы — «пара на праздник»? Повернувшись на него, Хёнун мягко, почти по-кошачьи, качнул головой. Его улыбка проявилась на губах, подразумевая под собой немую убеждённость в своей очередной правоте. — Ох, нет, — он будто специально говорил так, что едва было слышно среди грохота праздничных залпов, — Правила гласят: «пара на праздник», однако они умалчивают, когда этот праздник заканчивается. Для кого-то — с последним ударом курантов, для кого-то с рассветом, — ладонь Хёнуна стремительным, не допускающим возражений движением накрыла чужое запястье поверх зимней куртки, исполнив акт присвоения, замаскированный под жест близости, — Для нас же... Он только начинается. И он повёл его с той самой уверенностью, с которой нельзя вести больше ничто, кроме своей собственности. Ханыль не сопротивлялся: его ноги двигались с механической покорностью, будто уже давно знали маршрут «следовать за кем-то», будто уже были запрограммированы на него. Он позволял всё глубже втягивать себя в гущу праздничной толпы. Пёстрый, гомонящий от веселья поток людей инстинктивно уступал им дорогу. Перед решительной фигурой Хёнуна пространство из людей впереди расчищалось. Его аура — холодная, сосредоточенная, абсолютно чуждая всеобщему ликованию — действовала как ледокол, прокладывающий путь через тёплое море пьяных человеческих тел. Оглянуться — значит признать, что там, позади, осталось что-то ценное. Но там не осталось ничего. Смотреть вперёд, в эту тёмную спину, вёдшую его за собой, было не легче, но проще. Это была единственная определённость в его внезапно перекроенном мире. Он оставлял позади не место. Он оставлял иллюзию выбора. Иллюзию, что можно прийти куда-то одному, сделать что-то, пусть и незначительное и уйти незамеченным. Он оставлял свою минутную, наивную веру в безобидную магию, которая обернулась зеркалом, отразившим его самого в искажённом, но узнаваемом виде — рядом с Хёнуном. Он не оглядывался, потому что боялся увидеть не то, что бросал, а то, во что превращался: человек, чья воля теперь измерялась силой сжатия на его запястье, чей маршрут определялся шириной плеч в чёрном пальто впереди. Он шёл в новый год, ведомый, как тень, утратившая своего хозяина и тут же обрётшая нового — более реального, более требовательного и несравненно опасного. А на дальней ветви «Ели Судьбы», в тени гирлянд, два шара — матовый и глянцевый, — были всё так же связаны одной «цепью». Порыв ледяного ветра раскачал их, и они снова коснулись друг друга, издав тот самый тонкий, звенящий звук. Звук соединённых судеб. Магия ели, глупая и простая, выполнила своё предназначение. Она привела для одинокой души пару. И нашла её идеально — самую прочную и неотвратимую. Праздник длиною в жизнь только что начался.