I swear I will protect you

      Джонатан всегда сходил с ума, когда видел, что его младший брат плачет. В такие моменты Уилл казался слишком хрупким, слишком разбитым, будто держался на одном только дыхании. Чуть тронь — и развалится. От этого внутри Джонатана что-то сжималось и крошилось, словно важную, живую часть его самого медленно перемалывали в мясорубке. Мысли рассыпались, теряя всякую последовательность, и действовать осознанно становилось почти невозможно.       Так что можно было сколько угодно его за это осуждать, но Джонатан застыл на пороге своей комнаты, не в силах сделать ни шага вперёд. Его спальня была разгромлена.       По ней словно пробежалась стая демопсов. Все ящики были выдвинуты, дверцы шкафов распахнуты настежь. Вещи валялись на полу вперемешку, и казалось, что в комнате буквально некуда упасть даже листу бумаги. Его спальня и раньше не была образцом чистоты — особенно в подростковом возрасте — но такого хаоса он не допускал никогда.       Уилл сидел на кровати в груде его вещей и рыдал так сильно, что захлёбывался каждым вздохом. Он выглядел словно марионетка, которой обрезали верёвки — в таком беспорядке было его тело. Руки судорожно шарили вокруг, перебирая одежду. И было непонятно — то ли он пытается разобрать это, то ли, наоборот, сбить вокруг себя ещё больший комок.       — Прости-меня-прости-меня-прости-меня, — лепетал он на одной высокой ноте, так отчаянно, что Джонатан чувствовал, будто падает с огромной высоты. — Я уберу, я не знаю, что со мной... Я уберу...       Рыдания Уилла перешли в надрывное мяуканье, так что слова стало невозможно разобрать. Это окончательно надломило что-то в Джонатане. Что-то, что всегда принадлежало только его брату и чего даже Нэнси не смогла у него забрать.       Приближаясь к Уиллу, последнее, о чём он думал, — это сохранение безопасного расстояния, которого раньше между ними никогда не было. Но его младший брат быстро напомнил ему об этом. Как только Джонатан пересёк невидимую черту, раздалось тихое рычание. Лицо Уилла исказилось в гримасе отчаяния и ярости. Пальцы с силой сжались на вещах, сминая их, а сам он наклонился вперёд, ссутулившись и напрягаясь, заслоняя собой одежду. Словно готовясь к броску.       Как бы ни пели внутри Джонатана альфа-инстинкты, твердя, что омега нуждается в спокойствии и безопасности, он не был дураком. Эти инстинкты рвались вперёд, требовали сократить дистанцию, накрыть собой, отгородить от всего мира. К счастью, голос разума был громче. Он знал, что сейчас любое неверное движение может быть воспринято как угроза. С последующим немедленным нападением.       Как только Уилл щёлкнул зубами, Джонатан мигом поднял руки и сделал быстрый шаг назад. Не испуганный, но понимающий. Настолько взвинченная омега кинется на любого и глазом не моргнёт, даже на того, кому доверяет больше всего. Особенно на того, кто стоит слишком близко.       На долю секунды Уилл застыл, всё ещё напряжённый до предела, словно не успел остановить собственное тело. А потом что-то в нём надломилось. Он прекратил скалиться и растерянно моргнул, будто только что очнулся. Тёмные зрачки из узких щёлок снова стали большими — настолько, что почти полностью закрыли радужку.       Едва высохшие слёзы вновь напомнили о себе, выступив горячей влагой на ресницах. Губы из опасного оскала поджались в тонкую, кривую полоску, дрогнули. Вся агрессия будто схлынула разом, оставляя после себя только пустоту и боль. Он снова был на грани срыва — не злой, а потерянный до дрожи.       Джонатан чувствовал, что и сам невероятно близок к этому.       — Тише, приятель, — осторожно начал он, не подходя ближе. — Это всего лишь я. Ты узнаёшь меня, Уилл?       Уилл дёрнулся от звука. Прищурился, словно человек с близорукостью, который пытается разглядеть что-то вдалеке. Его взгляд метался, не задерживаясь ни на чём конкретном, будто комната вокруг была не настоящей, а плохо прорисованной картиной. Но едва ли его и Джонатана разделяло хотя бы несколько футов. Во всяком случае, Джонатан даже в полутьме мог разглядеть слипшиеся стрелочками ресницы, влажные щёки и каждую веснушку, если бы в этом была необходимость. Он видел, как подрагивают веки, как слишком часто поднимается грудь, как губы едва заметно дрожат, будто Уилл всё ещё борется с рыданиями внутри.       Ему не нужно было подходить ближе, чтобы понять — Уилл сейчас не здесь. Он блуждал где-то далеко, в том месте, откуда трудно выбраться. И это абсолютно уничтожало Джонатана. Никогда он не хотел бы видеть своего младшего брата настолько раздавленным и поражённым.       Чтобы Уилл скорее выбрался из своей пещеры паники, Джонатан мягко отпустил свой запах, делая это медленно, почти осторожно, словно боялся спугнуть дикое раненое животное. Он позволял аромату растекаться постепенно, оставляя его мягким фоном.       Горьковатый от страха запах моря, по которому Джонатан сходил с ума даже сейчас, дрожал и оседал на языке. Переставая быть таким угловатым и резким, когда сталкивался с тёплым сухим запахом обожжённого дерева.       Момент их слияния будоражил Джонатана, заставляя оголённые части кожи покрываться крупными мурашками. Это всегда было как в первый раз. Его словно уносило далеко-далеко, в ушах шумело, а тело будто наливалось свинцом. Джонатану казалось, что в этот момент он был особенно силён и мог бы сложить весь мир к ногам Уилла, если бы тот этого захотел.       Хотя он мог бы это делать для него каждый день и каждую минуту. Для этого не нужны были какие-то особые условия.       — Это я. Джонатан, — он сделал небольшой шаг вперёд. — Я не наврежу тебе, приятель.       Взгляд Уилла сфокусировался на нём. Его младшего брата повело в сторону, отчего он едва не упал с кровати, успев в последний момент сохранить равновесие.       — Джон... — выдохнул он с тихим отчаянием, потянувшись вперёд.       Только Уилл мог использовать это «домашнее» имя. Даже Джойс не смела, если не хотела увидеть на лице старшего сына раздражение и отвращение. У Уилла всегда была своя, особая дорога к сердцу его старшего брата. Господи, а он даже не имел об этом понятия, что Джонатан мог бы отдать даже за один крошечный взмах этих слишком длинных для парня ресниц.       Джонатан бросился к нему, крепко прижимая брата к себе, почти врезаясь коленом в край кровати. Уилл был слишком лёгким, слишком горячим. Слишком дрожащим — его сотрясали удушливые рыдания, рвущиеся наружу без всякого сдерживания. Джонатан осторожно придерживал хрупкое тело, чувствуя, как каждый всхлип оседает где-то под его собственными рёбрами. Он оглаживал худые плечи, вздрагивающие от слёз, ощущая под ладонями выступающие кости и судорожные сокращения мышц. Сам он всё ещё стоял в неловкой позе, слегка нависая, не решаясь ни сесть, ни отстраниться — словно любое движение могло разрушить этот хрупкий момент.       Горечь постепенно испарялась, растворялась в воздухе, сменяясь чем-то более пряным и солёным, знакомым до боли. Устроив ладонь брата у себя на солнечном сплетении, он начал дышать глубже, успокаивая себя и его.       — Я просто... — Уилл всхлипнул уже без прежнего надрыва. — Я всего лишь... пытался...       Даже не видя его лица, Джонатан знал: Уилл подавленно поджал губы, застряв где-то между мыслью и словом. Он осторожно помог:       — Найти безопасное место? — тихо подсказал он.       Ответом стал быстрый, почти судорожный кивок. Джонатан чуть отстранился, давая брату пространство, но Уилл тут же потянулся за ним, словно боялся потерять.       — Что со мной? — он поднял заплаканные глаза, и Джонатан почувствовал, как внутри что-то болезненно сжимается.       — Ты вьёшь гнездо, — выдохнул он. Мыслить связно, когда его брат был таким разбитым перед ним, было почти невозможно.       Уилл озадаченно моргнул, и тяжёлая слеза скатилась по его щеке. Джонатан стёр её большим пальцем. Горячая.       — Как птица, что ли?       Невинность этого вопроса едва не сорвала с Джонатана смешок, но он вовремя прикусил язык. Омеги вили гнёзда от запредельного стресса. Смех здесь был бы жесток.       — Нет, — он покачал головой, чувствуя себя словно пьяным. Запаха было слишком много, а у него на руках — его младший брат. — Ты как будто... строишь своё безопасное место. Из безопасных запахов. Одежда — основа гнезда.       Уилл пошевелился, выпутываясь из объятий, чтобы тут же вцепиться в вещи вокруг себя. Он смотрел на них с такой глубокой растерянностью, будто видел впервые. Джонатан допускал, что сейчас Уилл был слишком невменяем, чтобы полностью осознавать происходящее. Скорее всего, до его комнаты он добрался в полубредовом состоянии, ведомый одним только запахом. Такое уже случалось в особенно тяжёлые дни. Но если раньше Уилл просто засыпал у него на кровати, то теперь всё было иначе.       — Но это твоё, — протянул Уилл, разглядывая рубашку в своей руке.       Он перевёл взгляд обратно на старшего брата.       — Почему?       — Потому что мой запах для тебя безопасен, так? — ответил Джонатан вопросом на вопрос.       Альфа-инстинкты медленно, но верно поджаривали ему мозг. Любому альфе приятно узнать, что омега свила гнездо из его вещей. Но особенно — когда это делает та омега, о которой ты заботишься всю сознательную жизнь. Едва ли он мог спокойно дышать от осознания этого.       Уилл кивнул, и Джонатан чуть это не пропустил, слишком погрузившись в мысли. Сердце забилось чаще, а на лицо сама собой наползла маленькая улыбка. Уилл отзеркалил её — и Джонатан почувствовал, что летит.       — Почему бы тебе не привести всё в порядок, приятель? — он кивнул на кучу вещей, которая после истерического приступа сейчас мало напоминала гнездо — скорее в какие-то отчаянные срочные сборы.       Хотя это не мешало его мыслям довольно мурлыкать: это — самое красивое гнездо, которое он когда-либо видел.       — Но я не знаю как, — прошептал Уилл, неосознанно перекладывая вещи вокруг себя, расчищая пространство.       — Просто представь, каким оно должно быть, чтобы ты был в безопасности. Инстинкты всё сделают за тебя, — так же тихо ответил Джонатан.       Уилл ненадолго замер и прикрыл глаза. Словно в трансе, он покачивался, а на его лице выступил яркий румянец. Джонатану захотелось укусить его за щёки — просто чтобы узнать, такие ли они приятные на вкус, как на вид.       — Я думаю, — внезапно сказал Уилл, — здесь должно быть два человека.       И прежде чем Джонатан окончательно сошёл с ума, Уилл посмотрел на него своими глубокими, завораживающими глазами:       — Ты и я.       Было ли в несчастной жизни Джонатана Байерса что-то, что делало его счастливее? Разве что момент, когда Уилл нашёлся после бесконечно долгой недели в Изнанке. Но даже его возвращение не могло сравниться с тем огромным воздушным шаром в груди от этого крошечного признания.       Гнёзда — не редкость, но они были интимны.       Гнездо из вещей другого человека — уже куда реже.       Гнездо, в которое тебя пускают... Твою мать, с ума сойти.       Если Джонатан прямо сейчас не выбил джекпот, то что это тогда?       Джонатан признавал: его одержимость безопасностью и благополучием младшего брата давно вышла за рамки нормального. Он знал это умом — хорошо знал. Но жизнь слишком часто била Уилла под дых, чтобы Джонатан мог позволить себе роскошь быть «нормальным». Он просто не умел иначе, кроме как снова и снова пытаться подстелить ему самую мягкую солому, какую только мог.       Сначала был мудак Лонни. Человек, который не обрадовался сыну-омеге и без угрызений совести называл собственного ребёнка педиком. Господи, как же Джонатан его ненавидел. Даже сейчас, годы спустя, эта злость жгла где-то под рёбрами. Он благодарил всех богов, что это было до того, как он полностью вырос как альфа. В приступе защиты он бы пристрелил этого придурка, не задумываясь.       Но Лонни оказался только началом.       Потом была Изнанка. Джонатан едва не лез на стены, за которыми должен был прятаться Уилл, лишь бы найти его. Та неделя растянулась в жуткую, вязкую агонию, в которой не было ни сна, ни воздуха. Мама потом рассказывала, что порой слышала тихий скулёж из его комнаты: Джонатан в очередном приступе лежал, обнимая подушку Уилла, на которой едва-едва держался аромат крошечной омеги. Он цеплялся за него, как за последнее доказательство того, что Уилл ещё существует.       Уилл должен был вырасти. Должен был стать красивым парнем, сводящим с ума всех вокруг. Эта мысль держала Джонатана на плаву, не давая окончательно утонуть. И для этого он обязан был его найти — вернуть. Чтобы этот едва солёный запах стал глубже, терпче.       Но даже когда Уилл был рядом, страх никуда не уходил.       Каждый раз Джонатан терял рассудок и едва не выл белугой, когда чувствовал, как Уилл покрывается этими ужасными мурашками из-за Векны и Истязателя Разума. Ничто не было хуже этого бессилия — смотреть и не иметь возможности остановить. Это ломало его изнутри.       И именно поэтому трава стала единственным, что иногда позволяло Джонатану отпустить собственный страх и отчаяние. Мозг обволакивало плотным туманом, притупляя углы, и ему начинало казаться, что из запаха Уилла ушла пугающая горечь, сменившись ровным, терпким спокойствием. Джонатан позволял себе верить в это — позволял обманываться, потому что реальность была куда тяжелее любых выдумок накуренного мозга.       И, конечно, любимым временем Джонатана становились течки Уилла. Именно в эти дни всё было проще. Страх отступал, тревога становилась тише и незаметнее, а сам Уилл словно наконец позволял себе быть тем, кем являлся на самом деле. Его течки ещё не были полноценными из-за возраста, — это был скорее жар, чем что-либо другое, — но Уилл, и без того отчаянно нуждающийся в семье (в стае, как он шептал, смущаясь), становился особенно тактильным и жадным до чужого присутствия, окутывая Джонатана, Джойс, Оди и Хоппера мягким морским запахом.       Джонатан следил за этим внимательнее, чем за чем-либо ещё. Он знал каждый признак того, когда Уиллу хорошо или когда что-то идёт не так. В течке Уилл легче засыпал, глубже дышал, переставал дёргаться от резких звуков. Его плечи больше не были вечно напряжены, а тело охотнее шло в объятия, будто наконец верило, что его поймают, если он оступится. Это было забавно, ведь именно когда Уилла накрывал жар, он становился до ужасного неуклюжим. Будто его тело требовало немедленно принять горизонтальное положение и наконец позволить ему отдохнуть. И всё равно Уилл упрямо шёл к семье, падая на диван между ними.       Оди была не слишком чувствительна к запахам, — в лаборатории её насильно вырастили бетой, — но она улавливала общий фон. Она быстро поняла, что именно успокаивает Уилла. Прижимая брата ближе, она старалась подражать его мягкому мурлыканью. Из-за того, что у неё не было необходимого строения связок, получалось скорее тихое мычание, но Уилл буквально таял от этого, ластясь к сестре и зарываясь лицом ей в плечо.       Хоппер и Джойс в такие моменты ненавязчиво выпускали свой запах, примешивая к соли аромат леса и тёплого молока, создавая ощущение укрытия. Дома, в котором ничего плохого не может случиться.       Завершал всё Джонатан. Молча и без лишних движений позволял своему запаху лечь поверх остальных, замыкая круг. И тогда в доме устанавливался этот удивительный аромат — словно они были в кемпинге на берегу моря, грели парное молоко на костре, а за спиной шумел многовековой лес. В такие моменты Уилл был по-настоящему спокоен. А для Джонатана это значило больше, чем что-либо ещё.       Вне цикла Джонатан особенно сильно старался сохранять это состояние: мягкое одеяло, приглушённый свет, знакомые запахи, тишина. Всё то, что он мог делать всегда — в течку или нет. Младший брат млел от этой заботы, сам того не замечая начинал что-то напевать себе под нос. А Джонатан просто наблюдал за ним со стороны. Если Уилл и замечал к себе какое-то внимание, то не спрашивал об этом, позволяя своему брату находиться в его личном пространстве.       Было ли в таком случае удивительным то, что Джонатан проводил с Уиллом большую часть своей жизни?       — Готово.       Довольное мурлыканье вырвало Джонатана из мыслей. Он моргнул, фокусируясь.       И правда — готово.       Гнездо получилось круглым и плотным, с высокими бортами, укрытое пушистым пледом. Джонатан купил его сразу, как только понял, что Уилл в магазине не может оторвать от него взгляд — слишком долгий, слишком внимательный, будто что-то внутри уже сделало выбор.       Внутри гнезда лежали две ношеные футболки Джонатана — те самые, которые не оказались вместе с остальными вещами, — накрывая подушку, на которой он обычно спал.       Уилл сидел в гнезде разморённый и немного уставший. Под глазами залегли неглубокие тени, скулы стали чуть резче, чем обычно. Губы были приоткрыты, словно он долго бежал и только сейчас позволил себе остановиться и перевести дыхание. Встрёпанные волосы делали его похожим на взъерошенного воробья, случайно прибившегося к дому — неуверенного, но отчаянно надеющегося, что его не прогонят.       Сердце Джонатана сжалось от невыносимой нежности и любви к младшему брату.       С края, предназначенного, судя по всему, для Уилла, лежал его медвежонок.       Уилл проследил за взглядом Джонатана, и его щёки слегка порозовели.       — Я знаю, что больше не ребёнок... Знаешь, когда ты не рядом...       — Это единственное, что спасает тебя от кошмаров, — кивнул Джонатан, смаргивая внезапную влажность в глазах. Слишком много. — Это идеальное гнездо, Уилл.       Младший брат издал тихое, удовлетворённое мурлыканье и забрался глубже, освобождая место. Это было то доверие, которого Джонатан как не искал, так и ни в ком больше не мог найти. И не то чтобы он особенно старался преуспеть в этом — просто никогда не видел в нём необходимости.       Он не считал свою привязанность к Уиллу чем-то исключительным. Это было с ним всегда, сколько он себя помнил. И это было для него также естественно как дыхание. Джонатан не задавался вопросами о том, почему именно Уилл всегда оказывался в центре его внимания, почему любые другие связи выглядели временными и несущественными. Так просто было устроено его внутреннее равновесие.       Уилл навсегда оставался для него на первом месте. И мысль о том, что однажды может появиться кто-то важнее, вызывала в нём глухое, почти физическое сопротивление. Было сложно и неимоверно болезненно — если бы Джонатан вообще позволил себе это признать — даже представить подобное.       Он осторожно забрался в гнездо, стараясь ничего не задеть.       Гнездо было больше чем идеальным. Тёплое и уютное, такое же как и его создатель. Достаточно большое, чтобы вместить в себя двух человек, не оставляя пространства между ними. Уилл, доверившись инстинктам, сделал всё так, что запахи циркулировали по кругу, не покидая убежища и не впуская посторонние.       Джонатан глубоко вдохнул, полностью отпуская свой запах. Уилл рядом тихо застонал от удовольствия, обвивая брата худыми руками. Хватка была крепкой, словно Уилл боялся, что Джонатан исчезнет. Но каким надо быть идиотом, чтобы уйти отсюда?       Он прижал Уилла ближе. Настолько близко, насколько вообще мог это сделать.       Уилл и раньше заходил к нему в комнату, чтобы спрятаться. Неважно что это было: кошмары, буллинг в школе или просто очередной тяжёлый день. Джонатан знал всё это, он сам проходил то же в таком же нежном шестнадцатилетнем возрасте. Но его это давило не так сильно из-за того, что он был альфой. Сами инстинкты вели его через всё это, не давая опустить голову и признать поражение.       Но Уилл был слишком мягок для этого. Собственные крошечные инстинкты маленькой омеги порой только усугубляли его проблемы. Он не был труслив и не стремился уйти, если трудности были прямо у него перед носом. Джонатан мог назвать своего брата храбрым, таким, какими редко бывали другие омеги. Но его отложенная реакция была губительна. Давая отпор жизни, он занимал у неё сил в долг, и после, приходя домой, едва ли не разваливался на части. Тогда он выглядел так, словно собственная кожа была ему слишком мала, а мир вокруг него — напротив, слишком велик. Тогда он сбивался в маленький комок, прячась в комнате у старшего брата, на его кровати, слушая его микстейпы. И если сверху всегда лежали любимые кассеты Уилла, кто бы мог обвинить в этом Джонатана?       А иногда Уилл не приходил. Но это всегда сопровождалось внезапно потерянными вещами Джонатана, которые он находил потом в комнате Уилла. Порой он специально оставлял на видном месте что-то надетое лишь раз. И чувствовал глубокое удовлетворение, когда этой вещи не оказывалось. Уилл как ни в чём не бывало сидел потом за ужином, более спокойный чем несколькими часами ранее, и радовал Джойс щебетанием о собственном дне. А Джонатан просто прятал улыбку за чашкой кофе, тихо наслаждаясь ровным спокойным запахом морского бриза.       Все вещи в итоге возвращались обратно вместе с другими после стирки. Но даже так, Джонатан чувствовал остаточный солёный запах. Он никогда не мог отказать себе в удовольствии носить эту вещь весь следующий день, ощущая запах брата так, словно тот всегда был рядом с ним, стоя где-то у него за плечом.       Может быть, все эти мелочи были важны для Джонатана в той же степени, что и для Уилла. Кто знает, справился бы Джонатан со своей жизнью, если бы не его милый младший брат?       — Ты хорошо постарался, приятель, — низко мурлыкнул Джонатан, отвечая на объятие. — Ты можешь отдыхать. Я защищу тебя.       Он поцеловал Уилла в макушку и, повинуясь инстинкту, коснулся задней части его шеи, массируя перенапряжённые мышцы и задевая пахучую железу. Запах Уилла мгновенно стал почти оглушающим.       Уилл протяжно мяукнул — наверняка подняв на уши всех альф в городе, — а затем замурлыкал так сладко и мелодично, как Джонатан не слышал никогда. Младший брат выдохнул, слегка выгибаясь и прижимаясь ближе.       Напряжение покинуло его тело под успокаивающими поглаживаниями. Сейчас Уилл был похож на желе — словно без костей, податливый и тёплый. Хоть в бантик сворачивай.       Альфы, которым доводилось делить гнездо с омегой, говорили, что это похоже на дрейф по волнам, где нет никакой тревоги и беспокойства. Но этих слов было недостаточно, чтобы описать это ощущение в полной мере. Казалось, что ни тела, ни разума больше не существует. Всё, из чего состоял Джонатан, стало Уиллом. Они дышали вместе, сердца бились в унисон, а каждая клетка кожи перестала принадлежать кому-то одному. Это было единение, предельное и абсолютное.       — Спи, Уилл, — не теряя мурлыкающих интонаций, сказал Джонатан. — У тебя был тяжёлый день.       Уилл завершил свою мелодию. Джонатан продолжал тихо напевать, перебирая волосы младшего брата, пока того окончательно не унёс сон.       — Я позабочусь о тебе, — напоследок прошептал он.       Уилл уснул с улыбкой на измождённом лице и ощущением поцелуя на лбу.