прощание
28 февраля 2026 г., 18:18
Мой отец сказал мне, что нет ничего тоскливее, чем спустя много лет возвращаться в город, где провел почти всю свою жизнь, и видеть, как же все поменялось в твое отсутствие. Памятных мест из твоего детства больше нет. Разрушено старое, построено новое. Твои знакомые, оставшиеся здесь, не узнают тебя и даже ведут себя совсем иначе. Кажется, что это даже не то место, которое ты так любил. И пусть в твоей душе оно навсегда останется прежним, таковым оно больше никогда не станет.
…Это он сказал так давно, что, кажется, это было в другой жизни. Тогда я был совсем ребенком и даже не придал значения его словам. Я был уверен, что забыл — столько лет прошло.
И вот в моей памяти снова всплывает картинка, такая живая, будто все происходит прямо перед моими глазами. Мой отец сидит в старом кресле в доме моего деда, раскуривая сигарету, и с горькой улыбкой смотрит в окно. Другие взрослые веселились и пили на кухне, а он почему-то ушел. Маленький я почти сразу последовал за ним.
«Па, почему ты такой грустный? — спрашивал я, наивными детскими глазами бегая по заросшему щетиной лицу отца. Никогда он не казался мне таким старым. — Все веселятся, пойдем к ним!»
Тогда он и произнес те слова. Маленький я долго молчал, обдумывая это, но так и не понял.
Только сейчас до меня в полной мере дошел смысл, который хотел донести до меня отец. Кажется, теперь я понял даже больше. Наверное, я прочувствовал это сильнее, чем кто-либо еще в этом мире. Хотя, может, если все-таки на Земле осталась хоть одна живая душа, кроме меня, она могла бы сказать то же самое.
Такой тишины в моем городе не было никогда.
Помнится, теплыми летними ночами я сбегал из дома, чтобы встретится с моей возлюбленной в старом сквере. Тогда я бродил один по темным улицам, шарахаясь от каждой тени и поражался молчанию, царящему вокруг, пока не доходил до ее двора. Но даже тогда город был жив, и я чувствовал это. Город спал, но в нем была жизнь. Под ногами шныряли уличные коты, иногда попадались редкие прохожие: либо такие же безнадежные романтики, либо люди, творящие дела столь же темные, как и сама ночь. И я мог с уверенностью сказать, что в каждом доме безмятежно спали сотни горожан.
Сейчас же светило яркое солнце, будто насмехаясь надо мной. «Давай, рассмотри получше то, что осталось от всего, что ты когда-либо любил». Тишина била в уши сильнее, чем перезвон церковных колоколов.
За те годы, что меня не было, дома утратили свой былой вид окончательно. В них не осталось и капли жизни. Дожди и время смыли с них все те слезы и всю ту радость, что успели повидать их стены. Дома выглядели как пустые, тусклые кирпичные оболочки, даже не предназначенные для проживания людей. Некоторые стекла разбиты, стены начали порастать мхом и плющом, пускать трещины. Фундаменты проседали. Город начал разлагаться сразу же, как утерял свой былой смысл. Без людей милое моему сердцу место стало кладбищем всего живого. Всего, кроме растений. Они-то вовсю пировали на костях моего города.
Я бегал взглядом между полуразрушенных строений, пытаясь уловить хоть какое-то движение. Для меня было бы радостью увидеть даже полудохлую уличную кошку. Да хоть стаю бродячих бешеных собак, которая бросится на меня, чтобы разодрать в клочья. Признаться, я был бы счастлив такой участи. Все лучше, чем смерть в полном одиночестве.
Но даже животных почему-то не было. Неужели они перебили друг друга и умерли от голода? Или этот ужасный вирус перекинулся и на них?
Солнце стояло в зените, отнимая у домов тени, которые они должны отбрасывать. Город без каких-либо признаков жизни и без теней казался совершенно нереальным. Он больше походил на декорацию, картинку из детской книжки.
Только слабый ветер шумел, проносясь мимо опустевших домов. Но мои шаги все равно казались мне слишком чужеродными в этом месте. Наверное, город совсем отвык от живых людей.
За многие годы одинокого скитания по разным населенным пунктам я привык ходить по центру улицы. На дорогах все равно не было никакого движения. Здесь все то же, что и везде. Прежде, чем покинуть это место, я обыскал его от края до края, сверху донизу, я обошел каждый дом в поисках живых. Никого. Даже проверив во второй, в третий раз, я не нашел ни единого человека. Здесь, как и везде, я был уверен — никакой отчаявшийся водитель не собьет меня, несясь на полной скорости по пустой дороге. А если бы таковой и нашелся, то в такой тишине я бы услышал его приближение задолго до того, как он показался бы.
В конце улицы уже показалась крыша моего дома. Я мог бы попытаться отсрочить этот момент, но бродить по этому городу не доставляло никакого удовольствия. Я знал, что, как только вернусь домой, все эмоции, накапливавшиеся столько лет, накроют меня с головой.
Смирившись с тишиной, что будет окружать меня еще долгие годы, я давно перестал держать в себе чувства. Когда на меня набегала волна горя, я кричал так громко, что срывал голос. Плакал, пока глаза не начинало жечь. Я бил стекла витрин в слепой ярости, проклиная все, что привело меня к такому существованию. И Бога. Он за все это время не сделал ничего, чтобы удостоиться моей благодарности. Сейчас, даже когда все мои первоначальные чувства заметно угасли, я все равно был уверен — если встречу его на небесах, то плюну в его святой лик и с довольной улыбкой отправлюсь в ад. Но если уж Бог молча наблюдал за всем, что я пережил, если уж он допустил все это, думаю, он заслужил вечные муки не меньше, чем я.
Подойдя к калитке, повисшей на одной петле, я бросил приветственный взгляд на свой дом. Он, конечно, изменился, как и все остальные здания города. Как бы мне ни хотелось верить, что моего-то дома не коснется рука времени, прошедшие годы сказались на нем сильно. Уверен, если я зайду в него и неосторожно хлопну дверью, куски потолка сию же секунду обрушатся на мою голову.
Но последнее, чего бы я сейчас хотел, это заходить внутрь. Видеть свою прошлую жизнь почти в неизменном виде, но покрытой паутиной и пылью, потемневшей и прогнившей... Я уже насмотрелся на это в других домах.
Я вошел во двор, поросший высокой травой. «Мог ли я представить какие-нибудь пять лет назад, что это произойдет со мной? — подумалось мне. — Или сколько времени успело пройти? Может, пока я искал живых, прошло куда больше пяти лет».
У меня никогда не появлялось желания вести счет дням. Без этого знания мне становилось как-то спокойнее. Хотя мое отражение в стеклах чужих окон говорило само за себя. За то время, пока я бродил по разным городам, на моем лице пролегли морщины, а на волосах, кажется, появилась седина. Но, когда начался весь этот кошмар, я даже не успел закончить колледж. И мне было страшно думать, почему я так изменился.
Первым делом я бросил взгляд на задний двор. Из-за угла дома выглядывал покосившийся крест, сколоченный мной из первых попавшихся досок, которые я нашел в гараже. Мне не хотелось вспоминать все это. Глаза щипало от одной мысли, хотя я уже успел сотни раз обдумать все произошедшее. Каждый раз, как в первый. Но бегать от этого уже нельзя — я не для того вернулся.
Я бросил вещи прямо на землю. Наверное, в этих травяных зарослях мне будет сложно снова найти их, но сейчас это не имело для меня никакого значения.
На заднем дворе меня встретили два креста, словно ожидавших моего возвращения. Я помнил, как устанавливал каждый из них. Спустя столько лет каждая секунда тех дней все еще в моей памяти. Воспоминания въелись, легли на мое сердце клеймом, их ничем было не вытравить, как бы мне ни хотелось.
Увидев, что крест, вкопанный мной над могилой родителей, почти лежит на земле, я подбежал, будто боялся, что кто-то это увидит, и принялся его поправлять.
— Простите, — пробормотал я. — Мне так и не удалось никого найти.
Мои слова вполне ожидаемо остались без ответа. Я с силой воткнул крест в землю и почти упал в траву между двумя могилами.
Мне в голову пришло, что те, кто лежит в земле моего маленького кладбища, наверное, последние люди на планете, кто удостоился нормального захоронения. Пока я ходил по чужим домам в поисках живых, я часто натыкался на чьи-то трупы. Клянусь, мне хотелось бы выкопать могилы для каждого из них, но тогда я бы даже не вышел за пределы родного города. Слишком много работы. Звучит ужасно, не спорю. Мне оставалось надеяться, что там, куда люди попадают после смерти, их не заботит, где гниет их старое тело.
***
Вирус оказался настолько страшным, что в первую неделю он распространился почти на каждого в моем городе. Самое жуткое, что до последнего по зараженным нельзя было сказать, что с ними что-то не так. А когда проявились симптомы, стало слишком поздно. На следующее же утро, как я понял, что с моими родителями что-то не так, я нашел их мертвыми в постели. Я был уверен, что они спят… По телевизору еще пытались как-то утешить оставшееся население. Обещали найти вакцину. Я проводил последний выходной день в одном доме с трупами родителей, безмятежно переключая каналы. На одном из них в прямом эфире погиб ведущий. На другом девушка, секунду назад с улыбкой вещавшая о погоде на завтра, зашлась в приступе кровавого кашля. Чем дольше я сидел за телевизором, тем больше каналов переставали работать. В конце концов у меня на глазах прервался какой-то старый фильм, сменившись цветными полосами, бегущими по экрану. После этого мне не удалось найти ни единого канала, который бы передавал что-то, кроме шипения и помех. Я нахмурился. И до этого дня мне доводилось слышать о неком вирусе, названия которого я сейчас и не вспомню. Пока это происходило в других странах, в других городах, меня это мало волновало. Я был уверен, что нашего городка это не коснется. А если и так, то к тому времени точно успеют придумать способ борьбы с болезнью. Но все произошло куда быстрее, чем я мог бы осознать. Когда до меня все же дошло, что мои родители не выходили из комнаты полдня, я побежал наверх, распахнул дверь их спальни и все-таки понял, что с ними. Я захлебывался слезами, просил прощения, но это никак не помогло. Потом я звонил в разные службы, чтобы сказать им, что мои родители мертвы. Не везде мне даже удалось дозвониться, но те операторы, которые все же ответили мне, сказали, что таких обращений, как мое, слишком много, чтобы они сейчас обращали на это внимание. Нельзя было допустить, чтобы они продолжали лежать в своей спальне. Я не придумал ничего лучше, чем спустить тела обоих родителей вниз по лестнице, вытащить на задний двор и начать копать для них одну общую могилу. Весь оставшийся день и большую часть ночи я потратил на это. Соорудил крест, написал на нем перманентным маркером что-то вроде «Любимые мама и папа, я буду помнить вас вечно…» Сейчас же, спустя годы, эта надпись размыло дождями так, что ее было и не узнать. ...После того, как закопал тела, я с воспаленными от слез глазами пошел в дом. Еле перебирая ногами, я добрался до дивана в гостиной и рухнул на него, пустым взглядом сверля потолок. Мне казалось, что из-за усталости я вырублюсь почти мгновенно, но сделать этого мне так и не удалось. Всю ночь я пролежал без сна. Мои размышления заняли собой все пространство. Они смешивались, перекрикивали друг друга, иногда мне казалось, что от собственных мыслей я попросту оглохну. Ближе к утру они потеряли всякий смысл, а потом в моей голове воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Мне удалось забыться в беспокойной дремоте, которая, кажется, продлилась не больше часа. Я по привычке начал собираться в колледж. Меня сопровождало совершенное безмолвие, окутавшее весь дом. Кажется, отключили электричество. Без гудения приборов все казалось таким неестественным… Я выгнал отцовскую машину из гаража. На улицах творился хаос. Пока еще кто-то оставался в живых, но и те понимали, что долго не протянут. Осознавая близость своей смерти, люди сходили с ума. В стену дома напротив врезался автомобиль, смявшись почти в гармошку. То ли водитель умер прямо за рулем, то ли въехал в здание нарочно, чтобы не дожидаться страшной смерти от болезни. Где-то горел дом. До этого кто-то успел разбить стекла витрины моего любимого книжного магазина. Я смотрел на все это, но в моей голове по-прежнему была тишина. Мне будто не было до этого никакого дела. Мне просто нужно было ехать в колледж. Делать вид, что все по-старому. — Эй! — окликнули меня. Я остановился и опустил стекло. За мной, задыхаясь, бежал полный бородатый мужчина. Наш сосед, кажется. — Парень! Езжай-ка лучше домой, отсидись там, пока можешь. Опасно здесь сейчас. — Но мне нужно… — произнес я, разглядывая свои руки, лежащие на руле. Я понимал, поступаю неуместно. Совершенно не соответствую ситуации. — По району ходит какой-то отчаянный с ножом и нападает на всех, кто ему на глаза попадется. Мало ли, что ему в голову взбредет. Езжай быстрее, если уж тебе так надо, — сказал сосед, время от времени пытаясь отдышаться и заходясь приступами кашля. — Не знаю, куда ты так торопишься… Все мы скоро помрем. Возвращайся-ка лучше домой, парень. Встреть смерть спокойно. — Спасибо за совет. Я поехал дальше, исступленно разглядывая залитую солнцем дорогу. «Какая чудесная сегодня погода, — подумал я. — Уже давно не было так же тепло…» В колледже меня, предсказуемо, встретила тишина. Я обыденно вошел в аудиторию, побродил по пустым рядам. Посидел на парте. Полежал на парте. Кинул парту в стену. Я обошел все коридоры, но никого не нашел. Кажется, я был единственным, кому в такое время пришла мысль пойти на учебу. Выйдя на лестницу, я оперся о перила, глядя вниз. Эти ступени в самом ее низу еще никогда не были такими манящими. Меня уже потянуло перелезть через перила и пересчитать все пролеты, прежде чем встретиться головой с серой плиткой. Но я передумал. Здесь было на редкость спокойно. «Я ведь тоже болен, — пришла мне в голову мысль. — Я тоже скоро умру. Правильно сосед сказал. Мне хочется встретить смерть так, чтобы потом не жалеть об этом». Я вышел из здания колледжа и отправился в соседний квартал. Я знал этот маршрут наизусть. Помнил номер дома, этаж и квартиру так же хорошо, как помнил свое имя. Бредя по лестнице, я почему-то был уверен, что с моей любимой все хорошо. Ее все это просто не могло коснуться. Подойдя к нужной квартире, я вежливо постучал, так как звонок не работал. Я был полностью уверен, что сейчас она подойдет к двери и откроет мне. Мы проведем наши последние часы вместе. А может, мы вовсе не умрем. По крайней мере, мой ангел точно не может умереть. Я был уверен, что она должна жить вечно. Мне никто не ответил. Потянув за ручку двери, я обнаружил, что она открыта. Даже сейчас, в сложившейся ситуации, я чувствовал себя ужасно неловко, заходя в чужую квартиру. — Милая? — едва слышно произнес я. Мой голос оказался таким хриплым и звучал так жалко в царящей здесь тишине. Я закрыл за собой дверь, разулся и как можно более бесшумно прошел в ее спальню. «Надеюсь, ты простишь мне, что так бесцеремонно вломился в твой дом, — повторял я про себя. — У меня будет время извиниться. Думаю, это ведь не так страшно, что я просто вошел, да?» Она лежала на спине в своей кровати. Одеяло почти сползло на пол, а ее светлые волосы разметались по подушке. Прекрасна, как всегда, хотя полумрак комнаты и пытался это скрыть. Я подошел к ней и встал на колени перед ее кроватью. Ласково погладил ее по руке. — Просыпайся, любовь моя, — сказал я. — Прости, что бужу, но это необходимо. «Уверен, она заснула несколько часов назад, — подумал я. — Она никогда не заботилась о качестве своего сна, бедняжка…» Она продолжала лежать. Даже веки не дернулись. Мое сознание упорно отказывалось принимать очевидное, так что я продолжал легонько трясти ее и шептать что-то, пытаясь разбудить. Заправляя ей за ухо эту вечно выбивающуюся прядь волос, я заметил, что ее глаза чуть приоткрыты. — Доброе утро, милая, — на моих губах появилась теплая улыбка. — Мне столько надо тебе рассказать… Как ты себя чувствуешь? Ты ведь выспалась, надеюсь? Она продолжала молчать, глядя куда-то мимо меня. Наверное, еще не до конца проснулась. — Ну, ты меня вынудила, — сказал я и встал. Раздвинув занавески, я впустил в комнату свет, ожидая, что сейчас моя любимая начнет жмуриться и сонно умолять закрыть их обратно. Как она всегда делала. Но теперь — нет. Бросив на нее взгляд, я понял, как же она бледна и слишком уж неподвижна. Я склонился над ней и осторожно положил ладонь на шею. Ее кожа была холодной. Под моими пальцами была пугающая тишина. Я не чувствовал ничего, хоть немного напоминавшего сердцебиение. Испуганно я нащупал под одеялом ее запястье и, кажется, несколько минут пытался найти пульс. — Ты ведь не могла… — пробормотал я. Идиот. — Я опоздал? — спросил, будто еще надеялся получить ответ. — Прости меня… В глазах защипало. Под ребрами что-то с треском оборвалось. Я так явственно ощутил внутри себя пустоту, как никогда раньше. Мне казалось, хуже смерти родителей уже ничего не произойдет. Но нет. Я все еще не хотел верить, хотя все было уже яснее некуда. Из глаз хлынул неконтролируемый поток слез. Я уткнулся в ее плечо. — Любимая, — прошептал я одними губами, чувствуя, как внутри меня нарастает что-то неумолимое. — Прости. Прости. Прости… Я сжал губы, понимая, что если дам себе волю, то разгромлю всю эту комнату. Но мне нельзя было. Если бы я позволил себе так поступить, то потом мне стало бы только хуже. Следовало оставить все в неизменном виде. Я продолжал лежать на ее плече, сжав ее тонкие пальцы. Хрустальные пальцы. Мое дыхание учащалось против моей воли. Я продолжал повторять уже бессмысленные слова извинений, будто это что-то изменит. Мои восклицания быстро переросли в истошные, исступленные крики, «Прости» разобрать было невозможно — я просто орал, раздирая горло и ощущая какое-то болезненное удовольствие от того, что добавляю себе страданий. Я заслужил. Я бесконечно виноват перед ней, и этой вины мне не искупить никогда. Мне даже не удалось с ней попрощаться… — Нет, этого ведь не могло быть, не могло… — повторял я, хотя разум твердил иное. — Заткнись… Я тебе не верю. Мне не хотелось вставать и снова смотреть на ее лицо. Она не должна выглядеть так. Мне казалось, что, увидев ее, сама Смерть просто обязана отступить, не в силах губить это прекрасное создание. Пролежав на хрупком девичьем плече неизвестное количество времени и пропитав рукав ее пижамы своими слезами насквозь, я наконец поднял глаза. Смерть пыталась изуродовать ее прелестное лицо, но у нее не получилось. Она все так же чудесна, как и всегда. — Обещаю тебе, — еле шевеля иссохшими губами, сказал я, — ты будешь жива. В моей душе — всегда. Я был уверен, что она меня слышит. Ее дух, может быть, еще находится со мной в одной комнате. Интересно, она подумала бы, что я невероятно жалок, или посочувствовала бы? Нет. Она — сущий ангел, разумеется, она не могла бы сказать ничего столь же мерзкого и ядовитого, как я успел себе представить. Я вновь закрыл глаза, вообразив, что ее бестелесная душа стоит сейчас за моей спиной — это не вызывало во мне и капли страха. Вот ее тонкая ладонь ложится мне на плечо, она склоняется надо мной и шепчет нежным голосом на ухо слова утешения. Я утер слезы и встал. Как ни странно, это мне и правда помогло. Мне нужно было держаться — ради нее. Я обмотал ее одеялом, спрятав лицо. Поднял ее тело на руки — легче обычного — и понес прочь из квартиры. Спускаясь по лестнице, я явственно ощущал этот груз, но не столько физическая тяжесть давила на меня, сколько тяжесть осознания, чье тело я несу. Бережно уложив ее на заднее сиденье машины, я сел за руль и поехал к своему дому. Мой взгляд вновь задержался на влетевшем в стену автомобиле. Теперь я отлично понимал того, кто сидел за тем рулем, смятый сильнее, чем его машина, с костями, перемолотыми в труху, превращенный в бесформенный кусок мяса. Я бы и сам хотел на полной скорости врезаться в какую-нибудь стену, чтобы наконец перестать думать обо всем этом. Но я не мог. На заднем сиденье лежала моя любимая, и я не мог допустить, чтобы ее тело тоже повредилось. Нужно было довести дело до конца, пока я не умер. «Скоро я сам погибну, — успокаивался, как мог, чтобы не совершить опрометчивый поступок. — И, если после смерти что-то есть, я найду ее там. Непременно найду. Мы будем вместе вечно…» Я вынес ее тело из машины, отнес на задний двор и аккуратно уложил на траву. Взялся за лопату, все еще лежащую неподалеку от совсем недавно вырытой могилы. Теперь я принялся за новую. Закончил под вечер. В эту яму я вложил всю ярость и всю боль, и теперь мое тело и мой разум были абсолютно опустошены. Я взял ее, еще замотанную в одеяло, и опустил на дно могилы. Стоя над ее телом, я дал последнюю клятву. — Знаю, ты бы не хотела, чтобы я покончил с собой из-за тебя. Я не буду. Я дождусь своих симптомов и лягу с тобой. …Я так и не дождался. Каждый вечер я засыпал со страшной мыслью, что на следующее утро не проснусь. Каждое утро я поднимался, чувствуя в груди пустоту вместо сердца и вместе с тем — облегчение, такое яркое, что мне самому от себя становилось отвратительно. Готовил себе поесть, пытался поймать сигнал на радио. Телефон в слепой ярости разбил об стену — без интернета и электричества он все равно был бесполезен. В экран телевизора довольно красноречиво был воткнут топор, который я даже не стал убирать. В первые дни я не хотел закапывать могилу любимой, уверенный, что, как только почувствую симптомы, лягу спать в этой яме. Это продлилось ровно до того дня, как я обнаружил мерзкого тощего пса, копошащегося рядом с телом моего ангела. Он пытался содрать с нее одеяло. Я подстрелил его, а потом вытащил из ямы, чтобы эта падаль даже не валялась рядом с ней. Я взял лопату и бил еще дергающуюся тушку до изнеможения, пока та не превратилась в фарш. Я вспомнил, что моя любимая обожала собак. Но эта псина пощады не заслуживала. После этого мне все-таки пришлось закопать эту яму. И с каждой горстью земли, что я бросал поверх тела, укрытого одеялом, я все сильнее чувствовал, будто предаю ее. Но поступить иначе я не мог. Нельзя было позволить голодным тварям раздирать ее прекрасное тело. Целыми днями мне было нечем заняться, и я оставался дома, пока не закончилась еда, хоть и ел я крайне мало. После этого мне пришлось покинуть двор. Именно тогда я в первый раз понял, что такое настоящая пустота. Бродя по безлюдным улицам, я чувствовал себя лишним. Меня ведь уже давно не должно быть на этом свете. Почему моя смерть так задерживается? Осознание приходило ко мне долго. Когда я обошел почти все дома в своем квартале, мне стало ясно, что большинство людей умерли около недели назад. Почему же я еще жив? Ночами я сидел у креста моей возлюбленной, молясь Богу или кому-нибудь еще, чтобы Смерть наконец пришла ко мне. Иногда я засыпал там же, но мое состояние изо дня в день не менялось, если не считать боли в спине и пояснице от сна на холодной земле. Много времени я провел так, теряя счет дням. Я обошел весь город. Теперь ночами я клялся родителям и моему ангелу, что найду выживших. Нельзя было погибнуть зря, хотя мне все еще хотелось пустить себе пулю в лоб. Я просыпался с этой мыслью и с ней же засыпал, но каждый раз, поднося пистолет к виску, убирал. Что-то внутри меня не позволяло уйти вот так. Если есть где-то высшее существо, распоряжающееся людскими судьбами, то оно ведь не могло даровать мне жизнь просто так? Я все же решил уйти, поняв, что в нашем городе не осталось никого, кроме сбежавших из чьих-то квартир животных, голодных до ужаса. Они не были приспособлены к жизни без людей и похоже было, что большая часть из них перемрет. Я долго сидел у могил на своем маленьком домашнем кладбище, прощаясь. Неоднократно обещал, что не позволю себе умереть, пока не выполню некое предназначение. Во мне почему-то сохранялась уверенность, что я остался в живых не просто так. Хотелось верить хоть в какой-то смысл, иметь хоть какую-то цель. Я собрал вещи и покинул город на рассвете.***
— Слышите ли вы меня? — пробормотал я, обращаясь скорее к себе, чем к могилам и лежащим в них. — Вряд ли. Я просто бросаю слова в воздух… И все же, выговориться хотелось. Последние собеседники, самые дорогие мне люди, и те лежат в земле. Если они меня слышат — хорошо, если нет — тем лучше. — Знаешь, пап? — с горькой усмешкой сказал вдруг я. — Помнишь, что ты мне говорил про возвращение в старый город? Ты, верно, надеялся, что я никогда такого не испытаю. Но теперь я понял. Даже больше тебя понял. Наверное, даже к лучшему, что они умерли. Они не мучались и не пережили всего того, через что прошел я. Мерзкие мысли. Мне захотелось одернуть себя, но поезд уже поехал и остановить его было нельзя. — Я клялся, что найду людей. Признаться, я думал, что это будет куда проще, — произнес я, прикрыв глаза. — Кажется, кроме меня, здесь никого не осталось. Может, во всем мире, может, в нашей стране, а может, за пределами этого округа люди живут себе счастливо и представить не могут, что вирус за считанные недели выкосил столько людей. Постепенно небо начало темнеть. Меня это успокоило. Скоро уйдет эта липкая духота, сжимающая легкие… — Не знаю, почему я вообще вернулся… Меня посетило чувство, что если еще хоть месяц продолжу бродить по этим пустым городам, глядя на чужие трупы, то я непременно сойду с ума и умру от какого-нибудь разрыва сердца. Может, я уже крышей поехал, но, по крайней мере, жив… Мне не хотелось бы помереть где-нибудь там, далеко. Почему я говорю так, будто уже уверен, что умру с минуты на минуту? Столько лет был здоровее некуда, несмотря на вдыхание трупных ядов, поедание чего попало и прочие прелести жизни, которые я успел познать за эти годы… О, если бы мой иммунитет не был таким крепким, я бы сейчас об этом не думал. Я бы уже давно был на небесах вместе с моей возлюбленной. — Хотя почему я так уверен, что попал бы в рай? В Бога я уже давно не верю и не собираюсь, будь он проклят, — от скопившейся злобы мне захотелось сплюнуть, но, так как я лежал между могил самых дорогих мне людей, плеваться было не лучшей идеей. — Да и я сам, наверное, рая уже не заслуживаю. За столько лет ни капли пользы. Много ли я понял? Извлек ли я хоть что-то? Мне и самому был отлично известен ответ. — Я только и могу, что ныть. Как раньше, так и сейчас… Я не успел даже понять, как вы все… — я сглотнул нарастающий ком горечи, вставший поперек горла. Все-таки никуда мои чувства не делись. Такая скорбь со временем не выветривается, особенно если не с кем ее разделить. — Простите. Я вам столько обещаний дал… Для меня время шло незаметно. Иногда я просто лежал, замолкая, вслушиваясь в шум ветра, ласково перебирающего траву. Когда я открыл глаза, понял, что уже почти опустились сумерки. Сам не заметил, как стало прохладно. — Надеюсь, вы не будете во мне разочарованы, — я слабо улыбнулся. — Такой никчемный сын, получается… Уверен, пап, что ты бы справился лучше… Да и ты, мам. Ты была сильная женщина, я всегда тобой восхищался. Почему я такой?.. Не знаю. Сломался. Раньше, чем следовало. Опустил руки. Сдался. Разве это не отвратительно? Я повернул голову, глядя на возвышающийся надо мной крест, под которым была похоронена моя любовь. — Я был бы рад, если бы ты не знала, за какого ужасного нытика ты собиралась выйти замуж, — рассмеялся я. Не было смысла плакать. Я сделал все, что мог. Страшное осознание, приносящее такое облегчение. — И вот так получается, что мне незачем было пытаться, рвать глотку, стараться кого-то найти, сделать хоть что-то… Конечно, откуда мне было знать, что на сотни миль вокруг я не отыщу ни единой живой человеческой души… Зато теперь я знаю. И от этого осознания мне стало так невероятно легко, что я рассмеялся в голос. Я так, кажется, сто лет не смеялся. Сложно было определить, было ли это счастье или безумие, у меня эта грань давно размылась. Я пошел за лопатой в гараж. Насквозь проржавевшая дверь поддалась с трудом. Внутри все было точно так, как я и оставил — а чего еще следовало ожидать? Если бы обнаружилось, что в мое отсутствие кто-то влез сюда и оставил за собой полный бардак, сейчас, пожалуй, я бы даже обрадовался. Хоть что-то, выбивающееся из ставшего уже привычным мертвого мира. Вернулся к могилам, воткнул лопату в землю и сел рядом. Голова была тяжелой. Все эти годы отняли у меня слишком много сил, отняли душу. Я только сейчас и только здесь понял это как никогда лучше. Я заставил себя встать, взять лопату в руки и начать копать. В этот раз делать это было куда легче. Пару раз я даже поймал себя на том, что мои губы растягиваются в улыбке.***
Последние взмахи лопатой. На окончательно потемневшем небе рассыпались звезды. Я стал разгребать землю руками. Не хотелось повредить тело любимой, случайно вонзив в него лопату. Пальцы наткнулись на истлевший кусок ткани. Я сгребал и отбрасывал комья земли все яростнее. Наконец моему взгляду предстал сухой и грязный скелет, обмотанный в то, что осталось от одеяла. Я молча лег рядом на кишащую червями холодную землю. Погрузившись в раздумья, я пролежал так довольно большое количество времени. Разум терзали сомнения, но так или иначе мои мысли возвращались к одному. Я в который раз повернул голову, поглядев на череп возлюбленной. Дикое зрелище. Уж точно в своей прошлой жизни я не думал, что дойдет до такого. За шепчущими под порывами ветра деревьями забрезжила заря. Я вздохнул, приподнялся на локте и склонился над тем, что осталось от моей любимой. — Ты бы этого не хотела, верно? Не знаю, отчитаешь ли ты меня за это на том свете… Если мы встретимся. Если там вообще что-то есть. Мои губы легко коснулись лба холодного черепа. Я исступленно придвинулся ближе к обмотанным в ветошь костям. Вспоминались вечера, когда мы лежали в обнимку глубоким вечером в ее кровати. Как же давно… Это было больше похоже на воспоминания о сне, чем о реальности, хоть и далекой. Тогда она была жива. И я был жив… — Люблю тебя. Я достал из кармана куртки пистолет. За столькие годы я им так и не воспользовался. — Прощай, душа моя. Или, может, здравствуй? Без капли сомнений я приставил пистолет к виску. Ну что ж, теперь-то у меня не было другого выбора. Я не смогу выбраться из этой ямы, как в прошлый раз, ведь лопата наверху. А мне и не хотелось. Мои губы растянулись в улыбке. Палец лег на курок. Я растягивал момент, хотя сомнений уже не осталось. Жаль только, что закопать нас будет некому. Раздался сухой щелчок.
