Стихи

Дорога в никуда и не откуда, Засыпана осеннею листвой. Ступая на неё, не жди ты чуда, — Окутана она холодной мглой. И мысли страшные терзают ночью: «Что, если всё-таки по ней пойти? Вдруг пропаду и будет плохо очень, Иль счастье ожидает впереди?» И мучиться в сомнениях обязан Тот, для кого предстала вдруг она. Потом заметишь, что уж крепко связан, — Твою душу с собою забрала. Пояснение: В нашей деревне налуху была быличка — о Дороге, что открывается только осенью. В те особые дни, когда солнце скрыто за густым бархатным туманом, но мир вокруг странно ясен и светел. Под ногами шуршит яркая, как пожар, листва, в воздухе витает запах сырой земли и чего-то тревожного, нездешнего… Это случается где-то в самую сердцевину осени. Тогда бабушки, понизив голос, наказывают внукам: «Не ходи сегодня в сельский магазие, не беги на дальнюю детскую площадку — появится та Дорога. Уведёт навсегда». Выглядит она сначала как обычная тропинка к соседскому дому или сараю, но вдруг начинает тянуться без конца. Всё вокруг замирает, и птицы замолкают. Если не броситься бежать назад со всех ног, то в этой звенящей тишине услышишь за спиной чёткие шаги и весёлый, леденящий душу смех. А если осмелишься пойти дальше — впереди покажутся фигуры, белее самого тумана, лишённые всяких очертаний. Старушки звали их дымками. Говорили, что дымки уводят с собой и забирают душу. Навсегда. --- В летнем свете слышен звон Звон невидимых цепей на нём, Как бы ноет, прибавляя тон, Бьются о щебень, что лежит кругом. Ведут в пустоту глуши его ноги, А глаза не видят ни пути, ни дороги. Он очень устал и долго не спал, Но должен дойти: ведь он обещал. В нашей деревне с самой старины соседские бабки по утрам всегда сетовали, обсуждая «его». Старик. Имя его я не помню, да и откуда он взялся — не знаю. Знаю лишь вот что. Но сначала поясню: Во всех деревнях и сёлах у домашнего скота были цепи с кольями, чтобы удерживать животину на месте, пока та паслась. Вечером мы отцепляли коров, и пока те брели в свой хлев, мы собирали эти верёвки и тяжёлые железяки и тащили их по дороге на себе. Цепи издавали характерный звон, ударяясь о гравий и щебень, что был рассыпан на дороге. А раньше, помнится, они глухо шуршали по утоптанной земле, пока мы их волокли. Летом это было часов в девять вечера, когда вся деревня уже загоняла скотину. А ближе к осени, когда темнеет рано, — часов в семь. И вот, когда все жители уже сидят по домам вместе со своим скотом, с улицы вдруг доносились шаркающие шаги и тот самый знакомый звон — будто кто-то сильно запоздал и только сейчас собрал своих животных. Вот только перед этим никогда не было слышно топота копыт, который всегда шёл впереди звона цепей. И это настораживало. Те бабульки, что жили поближе к дороге, всегда жаловались на этот звон, раздававшийся поздно, не вовремя. Они-то лучше всех знали, кто там ходит, и часто переругивались меж собой: — Опять ходит да кряхтит! — Ну, Людка, молчи. Он же обещал. Обещанье выполняет. Жалко его… Хороший мужик был.