Сахарный ноябрь: Вкус твоего тепла

Стерильный покой клиники был нарушен коротким, монотонным звуком. Прямая линия на мониторе. Врач не стал подходить к Мути — он просто кивнул из-за стекла, и в этом жесте было больше тяжести, чем во всех словах мира. Куаня больше не было. Та часть Мути, которая еще умела чувствовать тепло, умерла вместе с последним ударом этого сердца. Мути вышел из больницы в холодный рассвет. В его глазах не было слез, только пугающая, абсолютная пустота. Он знал, где искать Марка. Старый охотничий домик в пригороде Рима — место, которое Марк называл своим настоящим домом, где прятал жену и двоих дочерей от грязи своего бизнеса. Мути вошел туда на закате. Он не прятался. Он шел сквозь охрану, как воплощение самой смерти, оставляя за собой лишь тишину. Когда он вошел в гостиную, Марк сидел у камина, прижимая к себе младшую дочь. — Ты не сделаешь этого, Мути, — голос Марка дрожал. — Ты не такой, как я. — Ты прав, — спокойно ответил Мути, поднимая пистолет. — Я гораздо хуже. Потому что мне больше нечего терять. Он не колебался. Три выстрела. Сначала жена, потом дети. Он хотел, чтобы Марк увидел, как его мир рушится в кровавую пыль, прежде чем пуля найдет его самого. Мути оставил Марка последним, глядя в его обезумевшие глаза, в которых теперь отражался тот же ад, что и в душе Мути. Спустя сутки Мути вернулся в Альпы. То самое шале. Разбитое окно всё еще было забито фанерой, а на ковре остались темные пятна, которые не вывел ни один химикат. Метель утихла, и горы сияли ослепительной, безразличной белизной. Мути встал на то самое место, где Куань опустился на колени. Он вынул из кармана цепочку Куаня, обмотал её вокруг пальцев и посмотрел на заходящее солнце. — Скоро увидимся, — прошептал он. Холодный металл коснулся виска. Один короткий сухой звук разорвал горную тишину, и тело Мути упало на тот же ворс ковра, смешивая его кровь с кровью единственного человека, которого он когда-либо любил. Снег продолжал падать, укрывая шале белым саваном, пока оно не стало неотличимо от склона горы. Конец.