В Змилуане не празднуют

Праздники в Змилуане обычно проходят тихо. Мрачно, безлико – всем не до них, учитель возвышается над залом, коршуном следя за каждым твоим шагом, не давая расслабиться. Потеряешь бдительность – и всё, конец. Астрагор не прощает слабостей и ошибок. Даже ей. Обитатели замка давно уж привыкли к такому положению дел: праздненства не для них, лишь для дорогих гостей, чтобы пустить им пыль в глаза, показать своё гостеприимство, пропитанное ложью насквозь и обманом – всё ради великой цели, от которой тошнит даже старших в их проклятом кругу. Захарре давно уже не обидно, хотя в груди порой сворачивается гадкая змея. Слыша из рассказов чужаков, приехавших погостить, с каким размахом те отмечают важные даты, она тихо завидует. В такие моменты ей становится по-детски обидно.  Почему у одних есть то, чего нет у других?  Ответа, увы, на этот вопрос не следует. Приезд эфларцев привносит в жизнь целую гору ощущений. Астрагор, дражайший дяяяядюшка, подозрительно доброжелательно улыбается тем, кого на самом деле люто ненавидит; об этом явственно говорит его слишком сильно сжатая челюсть, из которой слова вылетают с непосильным трудом. И дело не в разваливающемся теле, каждая мышца в котором так и норовит рассыпаться прахом – младшая Драгоций давнооо научилась понимать его язык тела. И она может смело сказать – всех ключников и их сопровождающих их гласный глава жутко ненавидит, желая зачасовать каждого просто за то, что тот есть. Она сама ничего не говорит, подозрительно молчаливая, не смеет даже лишний раз состроить рожицу достопочтенным гостям; лишь встретившись с Фэшэм наедине, там, во тьме вечера у самого входа в замок, она позволила себе крепкие объятья и дружественные тычки – в Змилуане не принято открыто выражать свои эмоции, но Рок, спустившийся к группе ключников вместе с ней, закрыл на этот пагубный жест – проявление слабости – глаза, как закрывал множество раз и до этого. И сделает вид, что ничего не видит, и в будущем, когда там, уменьшившись и играясь на ёлке, впервые за долгое время украшающей главный гостевой зал, она, ведомая неким порывом, утянет незадачливого часового мастера в поцелуй. Вкладывая в него всю свою нежность, на которую способна, чувствуя мозоли крепких загорелых рук в своих бледных кистях. Она знает, что у них с этим чудаком ничего не получится. Поэтому почти не расстраивается, видя на следующий день, как тот вьётся вокруг обиженной феи – носительницей Железного ключа, лишь со смешком закатывает глаза под недовольным взглядом Фэша: он знает, что она не всерьёз втюрилась в такого болвана, как Лазарев-младший, но также понимает, что для неё тот поцелуй был не просто игрой. Он был отчаянным желанием спастись. Вырваться из этого холодного, неприглядного ада, в котором она позволила себя запереть, дабы спасти свою семью.  Но – хах, – порой она действительно жалеет о своём выборе. Как бы жалко это не звучало... Ключники кажутся забавной диковинкой, каждый на свой лад: Марк – заносчивый хлыщ, что чувствует себя взрослым; Маришка – хитрая стервь, влюблённая в её братца и всё пытающаяся копировать «бесподобную» госпожу Мор-ти-но-ву; Фэш – всё такой же нахал, что и раньше, продолжающий дерзить учителю, даже когда от страха трясутся колени; Нортон-младший – трусливый слабак, что боится отходить от старших; Василиса – огненный вихрь, что сносит своей добротой любые преграды; Диана – немного занудная особа, явно выросшая в королевском кругу, а Ярис держится ото всех особняком. Лазарев же постоянно вызывает у Драгоций усмешку, и наверное, потому-то тот вечно и краснел, поэтому и ответил тогда на поцелуй... Впрочем, не важно.  Из всей компании ей больше всего приходится по душе, конечно же, дорогой двоюродный брат и младшая Огнева. А ещё – Ник, потому что над ним весело издеваться. Увы, Рок её выбор особо не оценивает, явно считая, что ей стоило бы наладить отношения с Ляхтничем и той же «мисс Кошмар-р»... Но ей плевать. Ведь впервые за последние годы, проведённые в этом ужасном замке, она чувствует себя не одиноко.  

***

                          После злосчастных событий Захарра переезжает к Чёрной королеве. Та встречает её чинным кивком и приветливой ухмылкой, похожей на издёвку, пока перед глазами встаёт печально смотрящий вслед её карете Рок и остальные выжившие Драгоции. Астрагор побеждён, равновесие между Эфларой и Осталой восстановлено – но какой же ценой?.. Маар – невыносимый малевал: такой же наглый и высокомерный, как эти крылатые существа. У них как-то сразу не срослось: ещё до её переезда, при редких встречах они то и дело сразу начинали ссориться, будто других дел нет. Одни подколы и шутки, понятные лишь им двоим. Василиса с Дианой, глядя на их баталии, вечно хитро переглядывались, пока Фэш отчего-то жутко хмурился, получая порой забавные тычки от феи.  Однажды, незадолго до битвы с дражайшим дядюшкой, он ловит её в комнате и, пристально смиряя взглядом ссутуленную спину, склонившуюся над почти законченным портретом их компании, вдруг напряжённо спрашивает, кивая на кучерявого парня: – Он тебе нравится? – и тут же лишает Захарру дара речи. Нравится? Вот этот подлец, что пытался обольстить Василису по приказу Королевы лютов?! Да ни в жизнь!  Увы, брат на её возмущённые вопли хмурится лишь сильнее. После становлением Новым временем они долго не видятся. Орден Дружбы оказывается разрознен, каждый его член занят своим делом. Диана возвращается ко двору, Ник – к отцу. И таким образом Захарра остаётся совершенно одна. Ну, с одним кудрявым придурком за компанию. – Дррагооцииий, – тянет знакомый голос; за недолгое время Захарра успевает возненавидеть собственную фамилию. И имя. Которые наглец произносит с излишней фамильярностью. – Маар... – голос едва не дребезжит от злости: знало бы Время, как сильно этот идиот успел её достать! От нечего-делания решив, видно, выбрать в качестве своей жертвы единственную оставшуюся из Ордена Дружбы, он ходил за ней хвостиком уже около месяца. Дошло до того, что издали завидя светлую макушку, Захарра начала позорно спасаться бегством, а не принимать предложение вступить в перепалку. Увы, сегодня она чересчур рассеяна и раздражительна для того, чтобы заметить приближение своего врага номер один. – И что это ты делаешь так далеко от замка совсем одна, мм? – Броннер словно ставит себе цель выбесить её одним предложением. Как, ну как можно произносить простые слова таким тоном, чтобы захотелось врезать?! Захарра раньше думала, что хуже неё бестии не найти на всей Остала. Она оказалась права. Часовщик в разы хуже неё жил на Эфларе. – Не твоё дело, – цедит она, упрямо смотря в сторону. Присутствие на обычно тихом холме с единственным огромным деревом тут же становится невыносимым. Хочется уйти к чертям собачьим: только бы подальше от него. Сегодняшний день вообще начался отвратительно: сначала жуткая мигрень, лицо, испачканное в краске, и боль во всём теле из-за того, что она заснула прямо за работой над новым пейзажем; опоздание на занятия, выговор от госпожи Медейры, пропущенный из-за всего выше перечисленного завтрак, после – обед, так как из-за недосыпа задремала в саду для уроков... Проще говоря, этот день не задался с самого начала. И встреча с Мааром в единственном укромном уголке на многие километры ощутимо подкашивает её и без того беспокойный дух. Настолько, что силы терпеть начинают быстро покидать её... Вначале к горлу предательски подступает тугой ком, похожий по ощущениям на упругий мячик. Воздух, в котором только что ощущались ароматы цветов и свободы, спокойствия, внезапно не получается нормально втянуть. Как будто бы он враз тяжелеет и оседает ей на плечи, как будто... Как будто руки Астрагора, неподъёмные, костлявые, жуткие, опускаются на тонкие девичьи плечи, как будто дядя ожил и решил утащить предательницу за собой. Но окончательно добивает едва держащийся наплыву настрой едкая фраза, брошенная в спину острым кинжалом: – Что, кроме Фэша и Василисы ты никому и не нужна? Тишина возникает в мгновение ока. Хрупкая, будто из стекла, она резко трескается и опадает осколками с громким хрустом. Её прорезает первый всхлип. Весь какой-то рваный, тщедушный, он оглушает обоих подростков, заставляя застыть в неверии. Щелчок. Тихий, неуловимый – щелчок её последней крупицы терпения. А после – дикая боль в груди, от которой по щекам струится град из слёз. Остановиться уже не в её силах – всё это время сдержанная боль прорывается наружу диким водопадом, разрушая всевозможные стены, все возведённые за долгие годы одиночества дамбы, всю её защиту – в один жалкий миг. Хах. Захарра наконец-то признаётся себе – она действительно жалкая, никчёмная и слабая. Даже эмоций сдержать не может перед лицом заклятого врага... Кое в чём Астрагор всё же был прав. В роду Драгоциев она навсегда останется девчонкой с репутацией «второсортной часовщицы». И плевать, что у неё первая степень... Ноги её не держат, враз ставшее совсем хрупким тело шатается и падает на колени, сотрясаясь так, как будто в тяжёлой стадии лихорадки; Маар отмирает, испуганно окликая её; с лица сползает наигранная гримаса, скрывающая настоящие эмоции, но всё тщетно: Захарра не слышит и не услышит сейчас никого и ничего, её разум занят совсем другим – тем, что агонизирует от проносящихся мимо воспоминаний. От воспоминаний о... Людях. О дорогих ей людях. О тех, с кем она провела очень много времени... Не друзья, – семья. Кровь не обмануть, родственные узы – самые мощные. Она это знает. Все это знают. Кто-то пытается не согласиться, распинаясь о дружбе, любви и прочем, но нет. Они лгут. Возможно, даже сами себе. Ну или, по крайней мере, так вышло у Захарры, которая даже в Ордене Дружбе ощущает себя пятым колесом. Сначала перед глазами возникает Рок, такой холодный и напускно безразличный ко всему, надменный и вечно отстранённый под влиянием жестокого отца, но на самом деле один из немногих, кто по-настоящему ею хоть немного, но дорожил. Кто дорожил, на самом деле, всеми Драгоциями, что были младше. Её дорогой старший брат, что до последнего цеплялся за своего единственного родителя, даже несмотря на собственную к нему ненависть. Её родственник, которому не хотелось, чтобы она уезжала, которому не хотелось, чтобы их слабое подобие семьи распалось, но который не смел останавливать и разубеждать. Хотя лучше бы он это сделал. Лучше бы он заставил её остаться дома. Как бы сильно младшая из Драгоциев не ненавидела бы Змилуан, но всё же для неё он навсегда останется её домом. Ужасно мрачным и недружелюбным, но домом, в котором она выросла. А теперь... Ха. Ха-ха! Она сама отказалась от него, надеясь на то, что чужаки примут её как родную. Ну да, надежда. Сразу вспоминается лицо Чёрной королевы, скрытое наполовину вуалью. Вот уж кто подобным не страдает. Наивность – одно из тех качеств, что в Змилуане убивали первым. Увы, Захарре каким-то чудом удалось его сохранить... Отчаяние захлёстывает с головой, сотрясая рыданиями, но девушка не может прекратить: поток мыслей и лиц из прошлого нескончаем, как поток стремительно бегущей вперёд речной воды. Кажется, его уже не остановить... Но останется ли она сама целой, если так продолжится? Вопрос тонет в бурлящей воде, пока ногти впиваются в волосы. Резинки давно уж сползи, хвостики растрепались и тоскливо скатились по плечам, пряди выбились и легли на лицо, мешая, но их хозяйке плевать на такие мелочи. Ей не до них. А вот Маар начинает понимать, что дело заходит слишком далеко и это никакой не розыгрыш... ..Вот перед глазами встаёт вечно загадочно улыбающийся Примаро, самый странный из её семьи, но верный до последнего: не раз спасал её от ярости вездесущего дяди, первым из всех на пару с Роком принял её в их маленький «круг» из пары человек, когда она только появилась; тот, кто разбавлял её горькое существование в Змилуане своими чудоковатыми приколами и шуточками не для всех. Всегда злобный Войт, тихий Рэт, Дир, Феликс... Фэш. Жак-Жак. Мама. Последней вспоминается именно она, высокий расплывчатый силуэт, чьи руки всегда дарили тепло и заботу, тогда девушку буквально прибивает к земле: надрывный рёв становится громким настолько, что доходит, наверное, даже до ушей Чёрной королевы; не сумев вырвать из головы локоны, пальцы со всей силы впились в холодную почву, слёзы застелили обзор, перед глазами только мутные пятна, в которые расплываются лица тех, кто ей дорог. Маар, заметавшийся по округе в попытках придумать, как помочь, стоило лишь понять, что всё это не дурацкая идея его развести в ответ на неудачную издёвку, тихонько садится рядом на колени, боясь даже дышать. Он откровенно боится того, что может случится, и что уже происходит. Даже в детстве у него никогда не получалось доводить кого-то до слёз. А тут... Целая истерика. По его вине. И он этого не хотел. Казалось бы, обычная привычная им двоим перепалка, но... Нет. В этот раз он перешёл черту. И неважно, что случайно. Воздух становится прохладным, когда плач потихоньку начинает стихать. Только вот облегчения он Драгоций не принёс. – Эй... Посмотри на меня, пожалуйста. – Голос рядом вытягивает девушку из смертоносного омута, заплаканные глаза через мгновение поднимаются к собеседнику только из-за того, что тот впервые в жизни попросил. Броннер тих и не весел, в кои-то веки его лицо не украшает заносчивая ухмылка. Удивительно. Драгоций только сейчас замечает, что дрожит, и вновь отводит взгляд, жалко всхлипывая: Время, как же низко она пала. Но Маар больше ничего не говорит. Не издевается, как она думала. Не смеётся над ней. Только тихонько остаётся сидеть рядом, едва касаясь краем рубашки её руки. Немое присутствие почему-то успокаивает, хотя вроде бы сейчас должно взбесить. Нет, юноша не раздражает, наоборот, словно бы якорь, удерживает её от падения в новую истерику... Он как лёд, который приложили к сильному ушибу. Приносит... облегчение. Вскоре сильнейшее отчаяние покидает её – остаётся лишь горечь. Как пепел, оседающий на языке... Как единственное, что остаётся после прогоревшего костра, чуть не сжёгшего всю округу. Да, Захарра сама по себе как пламя – подбрось дров, и взлетит до самых облаков. Внук главного мастера Чернолюта каким-то образом оказывается тем, кто эти дрова вечно подкидывает. В любое время, но только не сегодня! Молчание. Неизвестно, сколько оно длится, никто не засекает. Сейчас время – не то, что является важным для двух молодых часовщиков. На небольшом холме оно ненадолго теряет свою силу: два подростка просто есть, одному из них плохо, второй чувствует себя виноватым за чужую боль и хочет, чтобы первый перестал её испытывать. Две души. Два разных мира – рождённая на Остале и житель Эфлары. Совершенно не похожие друг с другом... Но, тем не менее, имеющие много общего. Ну, как минимум, кудряшки и дерзкий характер. Солнце уже начинает медленно садится, а птицы замолкать, когда юноша наконец-то осмеливается повернуться. Сердце тут же заполняет новый прилив сожаления: фигура девушки сгорблена, тонкие руки притягивают к груди колени, платье смято и всё в грязи, вечно высоко задранная голова обессилено опустилась. Волосы торчат в разные стороны, где-то виднеются красные следы от ногтей... – Прости меня, – произносит отрывисто, пока грудь сдавливает раскаяние. – Я идиот. И я не хотел заставлять тебя плакать. Слова – чистейшей воды ложь, думает Захарра поначалу. После истерики ставшая апатичной, она смотрит на мир другими глазами. Нет, не так: она на него не смотрит. Вообще. Но потом прокручивает в голове чужие слова и всё же прислушивается, так как после них повисает полная тишина: к едва заметно дрожащему тону, к приглушённому дыханию. К интонации. Решается обернуться и присматривается к лицу, наконец-то замечая то, что раньше от слёз не видела: странно надломленные брови, бледность, поджатые губы... Золотистые кудри, озорно подпрыгивающие при ходьбе или резких движениях, едва колыхаются от слабого ветра, но они... будто бы... выцвели? Или это её мир потерял краски после всего? – Ты красивый... – вдруг выдыхает завороженно, чувствуя, как в пустой голове гуляет ветерок, – ..но идиот. Забавный. Но иногда перегибающий... – ненадолго замолкает, опуская взгляд к земле. На ней остались следы от ногтей, напоминающие полумесяцы. Луна. Как же она любила наблюдать за ней из своей комнаты в Змилуане... Но ещё больше ей нравились серёжки, подаренные Роком. Переливающиеся такими же зеленовато-янтарными оттенками, как глаза Маара. – ..И если ещё раз скажешь что-то подобное... – возвращается она к своей излюбленной манере, к своей прежней «я», наконец-то расслабляя плечи, вспоминая, кто она и что из себя представляет, – я тебя ударю. Болезненно. Фэш подтвердит: я могу. И всё. Гнетущая атмосфера нарушается; секунду Броннер сидит неподвижно, до смешного ошарашено глядя на неё, уже усмехающуюся, выползшую будто из Ада, но усмехающуюся, пялится во все глаза, а после разражается диким хохотом, который подхватывают тихие смешки: горло осипло, смеяться нормально у часовщицы не получается. Довольствуемся тем, что имеем! Вот девиз знаменитой Захарры Драгоций, художницы, у которой часто заканчиваются краски, и которой приходится постоянно импровизировать, изводя при этом весь замок, прославившийся своими мрачными опасными жителями. Маар, подуспокоившийся, – хотя кому из них тут нужно было успокоиться? – украдкой глядя на слабую, но такую искреннюю улыбку девушки, ещё слыша её тихий заразительный смех, понимает несколько вещей. Больше никогда в своей жизни он не позволит этой дерзкой часовщице плакать. И никому до последнего не признается, что окончательно и бесповоротно влюбился в неё, увидев настоящей.