Беспредел

3267 год. Эйдос-Прима.

Ветер, который начинался как ласковое дуновение, сменившее дневную жару, внезапно обернулся ледяным, пронизывающим до костей сквозняком, словно сама планета сделала резкий, панический вдох. Приятный летний вечер, пахнущий цветущей сакурой и грилем с соседней террасы, в одно мгновение стал устрашающим, наполненным зловещим свистом в проводах и хлопающими настежь ставнями. Все каналы, от развлекательных, транслирующих последний сезон космической оперы, до образовательных, повествующих о жизни глубоководных моллюсков, разорвались одной и той же новостью. Новостью, от которой бешеный, неистовый стук сердца начинал отдаваться в ушах с такой силой, что заглушал даже вой сирен гражданской обороны. "К Земле приближается астероид катастрофической массы", — голос ведущего, обычно такого бархатистого и уверенного, теперь звучал, как скрип ржавых петель ворот в ад. — "По данным Глобальной космической сети отслеживания, объект, условно обозначенный «Каратель-3267», находится на прямом курсе столкновения. До расчетного момента контакта — менее пятнадцати минут." — Ведущий сделал мимолетную, но бесконечно долгую паузу, в течение которой миллиарды людей услышали собственное дыхание. А после, сбиваясь и запинаясь, продолжил более спешным, скомканным ритмом: "Диаметр объекта оценивается в одиннадцать километров. Столкновение приведет к глобальному сейсмическому катаклизму, мгновенному изменению атмосферы и климатической катастрофе, несовместимой с жизнью на планете в ее нынешнем виде." Этот текст, монотонный и беспощадный, как стук метронома, отсчитывающего последние секунды, повторялся без перерыва. Он звенел в ушах, отдавался тупой болью страха где-то в груди и комом, размером с тот самый астероид, вставал в горле. Казалось, еще чуть-чуть, и слова «несовместимой с жизнью» начнут выпрыгивать из экранов, материализуясь в виде капель расплавленного металла. Ощущение было простым и окончательным: конец света неминуем. Он не просто приближался — он уже здесь, втиснувшись в эти пятнадцать минут, пахнущие озоном и паникой. Эмоции на лицах людей менялись с калейдоскопической, почти комичной скоростью: первоначальный шок, похожий на удар током от неисправной гирлянды, плавно перетекал в ужас, который, в свою очередь, мутировал в горькое, всепоглощающее сожаление о несделанном, недосказанном, некупленном в прошлом году на распродаже. Казалось, спасения нет. Мировая верхушка, обычно такая словоохотливая, молчала, что было красноречивее любых слов — вариант эвакуации даже не рассматривался, как не рассматривают возможность улететь на воздушном шаре из бумаги. Факт предстоящей гибели ударил в головы, словно молотком по арбузу, устраивая внутри когнитивный хаос из обрывков молитв, воспоминаний и списка дел. Началась ожидаемая, почти ритуальная паника, которую никто уже не пытался остановить — даже полицейские смотрели в небо, забыв про свистки. А в небе, нарастая с каждой секундой, виден был силуэт. Катастрофически огромное, горящее, как уголь, выпавший из космического мангала, тело неумолимо направлялось к Земле, обещая превратить ее в пыль. И вдруг, в эпицентре всеобщего столпотворения, посреди района Мусутафу, людей обдало таким ветром, который казался осязаемым, словно его можно было потрогать и он оказался бы шершавым, как наждачная бумага. Этот ветер сдувал с пути всё — легкие автомобили, павильоны, забытый кем-то велосипед и чувство обреченности. «Иной». Один-единственный человек. Герой — каким он, с присущей ему скромностью, себя называл. О нём знали все в Японии, а если быть точным, то и все в мире, включая тех, кто принципиально не смотрел телевизор. Он оказался первым в истории ребенком, родившимся в сиянии, одаренным странностью, которую ученые, почесав затылки, окрестили "Причудой". Мужчина тридцати одного года, одетый в нечто среднее между тренировочным костюмом и скафандром, взмыл ввысь. Его полет не был похож на полет ракеты — это было скорее стремительное исчезновение в направлении угрозы, будто его втянуло в небо гигантской пылесосной трубой. Единственное спасение и последняя, тощая, как диетический хлебец, надежда человечества собиралась совершить поступок, который обещал стать легендой на многие века, при условии, что этим векам будет из чего состоять. За дикой бурей, поднятой им же — смесью пыли, невесомого уличного декора магазинов (в воздухе отчаянно кружились пластиковые сакуры и неоновые вывески) — разглядеть, что именно он делает, было абсолютно невозможно. Люди лишь видели вспышки света, похожие на сварку где-то очень высоко, и ощущали, как Земля содрогалась долгие, мучительные минуты от сумасшедшей волны энергии. Волны, которая означала только одно: астероид остановлен. Чудом, силой воли, причудой — не важно. Радость, смешанная со слезами, озарила лица людей ярче, чем тысяча солнц, которые только что не погасли. Опускающийся с неба герой, слегка закопченный, но торжествующий, транслировался в прямом эфире на всех каналах. Человечество ликовало, воздух дрожал от криков облегчения и гимнов. Но никто, абсолютно никто, в том числе и сам слегка подгоревший герой, не знал, что та самая сдерживающая волна, рассеявшая астероидную угрозу и охватившая планету, сыграла с реальностью злую шутку. Она расщепила их единственную, такую привычную реальность на колоссальное, не поддающееся счету количество других, в целом похожих, но в деталях безумно искаженных реальностей. Получилось нечто вроде вселенского калейдоскопа, где тряхнули трубку, и стеклышки судеб перемешались. «Пеланна-384-7» была одной из таких новорожденных реальностей. Ее уникальной особенностью, как и у всех сестер по разуму, была тотальная перемешанность судеб, ролей и, что самое неудобное, профессий всех живых существ друг с другом.

3281 год. Пеланна-384-7.

31 декабря — тот самый веселый праздник, который с нетерпением ждет большое количество людей, потому что остальные либо спят, либо принципиально его ненавидят. В этот день человечество собирается вместе, чтобы встретить новый год, стукнуться бокалами с шампанским, обязательно пролив немного на скатерть, и получить подарки, которые чаще всего не того размера. В магазинах царил хаос: люди метались между полками, словно муравьи, у которых развалился муравейник. Кто-то забыл рыбу для камабоко, кто-то в последний момент осознал, что дарить носки своей теще — моветон, а кто-то просто пришел поглазеть на дорогущие украшения. Причин для скопления было столько, что про каждого не догадаешься, даже имея под рукой специальный детектор причин. Но было одно, что связывало этих людей в единый, слегка потный и озабоченный организм. Они вышли в магазин САМИ, не отпираясь и не прячась за экранами смартфонов. Чисаки Кай смотрел на таких самостоятельных граждан с немым восхищением, забирая у кассы очередной, уже третий за вечер, заказ из трех огурцов. В новогоднюю ночь, вместо того чтобы встречать год в уютной обстановке с женой и котом, он работал, разнося по городу заказы, как северный олень разносит подарки, только безо всякой романтики и в менее теплой одежде. — Вот, — разочарованно прошептал он себе под нос, выходя из теплого, пропахшего мандаринами и отчаянием магазина на морозную улицу, — есть же порядочные люди, которые самостоятельно выходят в магазин за тем, что им нужно. А не заказывают три огурца за полчаса до боя курантов, будто от этого зависит исход битвы за галактику. Он закутался в пушистый шарф, который был его единственным другом и соратником в это ледяное дежурство. Кай с чувством выполненного, но бессмысленного долга поправил лямку своего ярко-желтого, как цыпленок, рюкзака и выдвинулся в путь. На экране его телефона, который он держал в дрожащей от холода руке, горел адрес: «Район Аканеба, 3-5-17, Харуно, квартира 405». — Район Аканеба, — проговорил он вслух, выпуская в морозный воздух клубы пара, похожие на речь из комиксов, — три-пять-семнадцать, Харуно, квартира четыреста пять. Без долгих и философских раздумий о бренности бытия и глупости заказа огурцов на Новый год, Чисаки поспешил к своей последней цели, пятясь, как альпинист к Эвересту, только Эверест был пятиэтажным. Снег под ногами приятно хрустел, издавая звук, похожий на дробление печенья. Элегантные, идеальной формы снежинки спускались с неба под аккомпанемент новогодних песен, доносившихся из каждой второй двери. Огурцы в рюкзаке перекатывались с тихим стуком, но факт их существования не мог окончательно разрушить шаткое, как карточный домик, праздничное настроение доставщика. Грусть, однако, присутствовала — тлетворная и знакомая. Новый год снова встречался по видеозвонку, где лицо жены будет пикселиться, а он сам в это время будет брести по пустеющим улицам, похожий на призрака несостоявшегося праздника. Впереди, на небольшой площади, столпились люди, наблюдая уличное представление. Актеры в костюмах, от которых пахло нафталином и энтузиазмом, отыгрывали сцены из детских сказок. За многие годы службы в доставке Чисаки пробирался через такие скопления народа чаще, чем через собственный подъезд. Протискиваться через толпу, пытаясь не задеть и не толкнуть полуметровых зрителей, визжащих от восторга, было задачей уровня «экстра-тяжело». Дети на радостях размахивали руками, словно пытаясь взлететь, и топающими ногами насыпали на Кая снега, будто припудривая его для новогоднего образа. Родители мимоходом бросали механические «простите», одной рукой удерживая своих исчадий ада (или ангелов, смотря по ситуации), а другой снимая происходящее на телефон. На долгожданном выдохе он выбрался из людского месива, оказавшись снова на редеющих, как волосы у математика, улицах. Музыка сменялась одна за другой: от классической «Джингл Беллс» до какой-то оглушительной электронной переделки. Совсем скоро вдали, будто мираж, показалось здание «Харуно» — многоквартирный дом, построенный в прошлом году и названный так, видимо, в честь самого себя. — Джингл беллс, джингл беллс, — тихо и без всякой радости напевал курьер, кружа вокруг здания в поисках заветного подъезда. — Намудрили же архитекторы, — раздраженно выдохнул он, наблюдая за одинаковыми стеклянными дверьми. — Как мы, курьеры, должны находить нужный вход и укладываться в срок? Будто мы обладаем врожденным эхолокатором для поиска подъездов! — жаловался он пустому пространству, зная, что время утекает быстрее, чем шампанское из незакрытой бутылки. Подъезд был найден не благодаря логике, а по великой случайности: Кай услышал смачный писк открывающейся двери и увидел мужчину, выносящего мусор и все хорошее. Благодаря этому бытовому подвигу огурцы смогут быстрее прибыть в руки заказчика, который, вероятно, сидел в тревожном ожидании, глядя на часы.

***

Квартира 405 находилась в самом конце коридора, пахнущего свежей краской и тихим отчаянием. За ее дверью кипела, бурлила и шипела самая что ни на есть предновогодняя суматоха, масштабами напоминающая подготовку к высадке десанта, правда, десантироваться предстояло всего лишь на диван. На столе, с бережностью хирурга, оперирующего на открытом сердце, выкладывались на тарелку моти светло-зеленого цвета, похожие на маленькие, приплюснутые планеты. Изуку Мидория из раза в раз, с эпической борьбой, заправлял обратно выбивающиеся кудрявые пряди, которые норовили вылезти из-под заколки в виде дольки лайма, словно живые и очень любопытные существа. — Томура, в чем проблема выйти на улицу буквально на пару секунд? — повторил он вопрос, поднимая взгляд на светловолосого парня, который лежал на диване и листал каналы с такой скоростью, что создавалось впечатление будто он ищет не передачу, а потерянный пульт от вселенной. Томуре, судя по его виду, не было абсолютно никакого дела до Изуку и его экзистенциальных вопросов о свежем воздухе. Его скука была настолько глубока и всепоглощающа, что ее можно было разливать по банкам и продавать как эталонное состояние апатии. Интересовало его лишь одно — новогодний подарочный пакет, мельком увиденный в комнате старшего. — Ну хоть в подъезд? — не сдавался Мидория, расставляя палочки. — Ты мог бы хоть в один год посмотреть на салюты… — он сделал паузу, после которой прошептал так тихо, что слова едва долетели до собственных ушей: — Даже если его оттуда не будет видно. Но атмосфера! Мидория неспешно, как йог, выдохнул, закончив с накрыванием стола. Пируэт, который предстояло совершить еде, был невелик: пара салатов, обреченных быть съеденными в одиночку, те самые моти и мандарины, которые Томура, по предсказуемому сценарию, уничтожит за время, меньшее, чем требуется для моргания. Изуку уже мысленно сокрушался о том, что все это великолепие канет в небытие ровно с первым ударом курантов. Его рука на автомате полезла в глубокий карман шорт в поисках мобильника, который был вынут оттуда с торжественностью извлечения Эскалибура. — Ну как такое не запечатлеть для потомков, — умилился Изуку, наводя камеру на праздничный стол, который, если быть честным, праздничным назвать было сложно. Раздался характерный, удовлетворяющий щелчок. На снимке был запечатлен размытый силуэт знакомой руки. — Томура, поубавь, пожалуйста, свой пыл на эти моти. Сохрани им жизнь хоть до полуночи! Мидория сделал еще один кадр, на котором уже не красовалась рука, тянущаяся к еде, как щупальце голодного кальмара. — Вот, эта получилась хорошо, — с теплой, домашней улыбкой произнес он, опуская телефон. — Ты каждый год делаешь эти снимки одного и того же стола, — огрызнулся Томура, опускаясь на высокий барный стул, словно король на трон. — Может, тебе стоит поумерить свой фотографический пыл? В этот самый момент, будто дождавшись своей очереди в диалоге, раздался дверной звонок. Звонок был немножко продолговатым, напряженным и раздраженным, точно звонивший держал палец на кнопке, размышляя о бренности бытия. Изуку моментально нахмурился — он, вроде бы, никого не ждал. Если не считать… — Огурчики, — прошептал Томура с нежностью, которую обычно дарят котятам или новым видеокартам. Точно! Огурцы! Проклятые три огурца! Изуку, вспомнив о заказе, ринулся к двери, совершая сложный слалом между коробками из-под техники в коридоре, едва не совершив в них погребальный обряд. Звонок тем временем не умолкал, создавая впечатление, что за дверью стоит не курьер, а представитель внеземной цивилизации, требующий немедленного контакта. — Здравствуйте, ваши огурцы, приятного аппетита, — раздался голос, монотонный и плоский, как поверхность озера в безветренную погоду, едва дверь открылась на безопасную щель. Чисаки выдавил это с такой леденящей усталостью, что казалось, его запаса энергии не хватит даже на то, чтобы порадоваться окончанию своей смены. Он почти впихнул пакет с огурцами в руки заказчика, совершив акт передачи с быстротой фокусника. — Спасибо… — проговорил Изуку, опешив от такой стремительной, почти враждебной, передачи груза. — Э-э-э… — он нерешительно уставился на курьера, в глазах которого читалось недовольство вселенского масштаба. — Я, конечно, оплачу через приложение, как обычно… Ответом был громкий, многослойный вздох, в котором уместилась вся скорбь работающего в праздник человека. Курьер уже развернулся для ухода, но Изуку, движимый внезапным порывом новогодней совести, окликнул его. — Извините! Эм… Не могли бы вы подождать, пожалуйста, секундочку? Я… э-э-э… отойду, чтобы дать вам... чаевые? По подъезду снова пронесся вздох, на этот раз более громкий и выразительный, способный конкурировать по эмоциональной нагрузке с небольшим монологом. Изуку стрелой помчался обратно на кухню. Его взгляд упал на Томуру, страстно уплетавшего мандарин, и в голове у Мидории, озаренной новогодним вдохновением, возникла блестящая, как гирлянда, идея. Чисаки, ожидая свои честно заработанные чаевые, мысленно уже свернулся в удобную для переноски трубочку. Он разглядывал стены подъезда: бежевые сверху, окрашенные снизу в темно-вишневый цвет — решение смелое, но вызывающее вопросы. Телефон в его руке безостановочно дрожал от сообщений коллег, которые, судя по эмодзи, уже праздновали. — Еще две минуты до Нового года! Ну дай же ты дожить мандаринам до последнего хотя бы в один год! — донесся из глубины квартиры голос заказчика, полный драматизма. Вскоре тот самый заказчик предстал перед курьером. Чисаки не мог отделаться от мысли, что тот удивительно похож на только что доставленные им огурцы — такой же зеленоватый от нервов и хрустящий на вид. — Прошу тысячу извинений за задержку! — взмолился Изуку, сделав небольшой, но очень искренний поклон. Он протянул вперед руки, в которых держал пять круглых, ярко-оранжевых мандаринов, и отвел взгляд в сторону, будто совершал неловкое, но необходимое преступление. Чисаки медленно, с театральным недоумением, приподнял бровь. Он принял мандарины, повертел их в руках, внимательно осматривая каждый, будто это были не фрукты, а подозрительные устройства неизвестного назначения. Это пристальное изучение заставило Мидорию покраснеть до цвета праздничного серпантина. — Они мытые? — спросил курьер, и его голос прозвучал как у следователя на допросе. — Э-э-э… Да? — ответ Изуку прозвучал настолько неуверенно, что превратил утверждение в самый настоящий вопрос, висящий в воздухе между ними. Курьер лишь хмыкнул — коротко, сухо, по-философски. — Хорошего праздника, — бросил он через плечо, уже направляясь к лифту, держа мандарины, как трофеи странной войны. — Спасибо вам огромное за такую… энергичную доставку! — крикнул ему вдогонку Изуку, уже закрывая дверь. — Я вас в приложении отмечу и выберу еще раз! Кай, уже в кабине лифта, вздохнул так громко, что, казалось, вздохнул за всех курьеров мира. — Они же явно не мытые, — пробормотал он, забрасывая цитрусовые в свой ярко-желтый рюкзак, где они присоединились к оставшемуся огурцовому безразличию. — Кто вообще в здравом уме не моет мандарины? Это же как… есть немытый банан. — Он фыркнул, но мандарины все же оставил при себе. Заказчику повезло, что новый год — время всепрощения, и что Чисаки тайно обожал мандарины.

***

Изуку, защелкнув замок, повернулся к квартире, согретой светом гирлянд. — Еще и возмущается, воображала, — проворчал он, возвращаясь к праздничному столу, где Томура, о чудо, его послушался и оставил мандарины в покое. Видимо, новогодние чудеса все-таки случаются. — Томура, скажи честно, — начал Изуку, садясь за стол с видом следователя, — ты когда-нибудь в своей жизни видел, чтобы кто-то специально мыл мандарины? Перед тем как есть? — Да, — невозмутимо ответил парень, не отрываясь от экрана. — Моя мама всегда их мыла. Говорила, что на кожуре воск. Томура не заметил, как взгляд Изуку стал осторожным, как у сапера перед неразорвавшимся снарядом. — Тогда… — Мидория осторожно подобрал слова, — как ты их обычно ешь, если они не мытые? — Ну, как все нормальные люди? — Томура наконец посмотрел на него, искренне не понимая подвоха. — Очищаю от кожуры и ем. Они же ничем по вкусу не отличаются от тех, что помыли. Разве нет? Изуку медленно, торжественно кивнул, чувствуя, что истина восторжествовала, а его картина мира устояла. — Вот. Вот именно. Вот и я о том же.