Тропинки - Нянварь

Уроки кончились. Солнце клонилось к закату, окрашивая Каракуру в тёплые, длинные тени. Аллен шёл домой не по прямой, а через небольшой заброшенный сквер на окраине района — место, которое он выбрал для своих вечерних попыток медитации. Тишина и относительное уединение помогали сосредоточиться. Или, по крайней мере, не отвлекаться на постоянный гул чужих душ. Он сидел на ржавой скамейке, закрыв глаза, пытаясь в очередной раз прощупать те самые «лакуны» в искажённой сети своей Невинности. Сегодня получалось чуть лучше. Боль была не острой, а глухой, фоновой, как старый шрам. Он почти уловил слабый, чистый импульс — крошечную искру золотого света в паутине чёрных нитей. Он сконцентрировался на нём, пытаясь просто наблюдать, позволить ему быть, как учил Урахара. Именно в этот момент его проклятый глаз, всегда активный, уловил нечно другое, находящееся на грани восприятия. Не мощный, агрессивный выброс, как у того Пустого, за которым ушёл Ичиго. А нечто тонкое, дрожащее. Как тихий, бесконечно печальный плач. Духовный сигнал был слабым, прерывистым, полным страха и боли, но в нём не было знакомой Аллену тьмы акума. Он открыл глаза, отключив левый глаз, и огляделся. В дальнем конце сквера, у старой качели с порванными цепями, стояла маленькая девочка. На вид лет шести. На ней было белое, но сильно помятое и грязное платьице в горошек. Она стояла спиной к нему, её тонкие плечики вздрагивали от беззвучных рыданий. В руке она сжимала ободранную куклу с одной стеклянной глазкой. Аллен замер. Его сердце, привыкшее к боли других, сжалось. Это был не Пустой. Это была просто душа. Заблудшая, испуганная душа умершего ребёнка, которая ещё не обрела покой. Таких он видел и раньше, и всегда хотел помочь. Он медленно поднялся и сделал шаг в её сторону. «Эй… — тихо позвал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче. — Ты… потерялась?» Девочка вздрогнула и медленно обернулась. Её лицо было бледным и заплаканным. Большие, тёмные глаза смотрели на него с такой бездонной тоской и одиночеством, что у Аллена перехватило дыхание. Она была ужасно милой и ужасно несчастной. «Я… я не могу найти маму, — прошептала она, и её голосок звенел, как разбитый колокольчик. — Здесь темно. И холодно. И все на меня странно смотрят.» «Всё в порядке, — осторожно сказал Аллен, приближаясь. Он опустился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его левая рука спокойно лежала на колене, но он уже чувствовал в ней лёгкое, тревожное подрагивание. «Я помогу тебе. Как тебя зовут?» «Сакура, — ответила девочка и неуверенно улыбнулась. Улыбка была такой же хрупкой, как первый весенний лёд. — А тебя?» «Аллен. Не бойся, Сакура. Мы что-нибудь придумаем.» В этот момент его левый глаз, против его воли, самопроизвольно активировался на долю секунды. Этого было достаточно. Он увидел не просто милую девочку. Он увидел тонкую, почти невидимую трещину, расходившуюся по её левой щеке. Трещину, из которой сочился не свет, а липкая, чёрная тоска. И за этой тоской — пустоту. Ненасытный, детский голод, который мог заполнить только чужой духовной силой. Это был не просто потерявшийся дух. Это была ловушка. Маска Пустого ещё не сформировалась полностью. Она была спрятана, замаскирована под черты лица, под детскую милоту. Это и было то самое мило и ужасно одновременно в самой своей сути — оболочка, созданная, чтобы вызывать жалость и доверие, под которой скрывался холодный, беспощадный хищник. Аллен отпрянул, но было уже поздно. Улыбка Сакуры не исчезла. Она лишь стала шире, неестественно широкой, растянувшись до самых ушей. Её большие глаза потемнели, стали пустыми и блестящими, как у насекомого. «Я так голодна, Аллен-ничан, — её голосок зазвучал печально, но в нём появились металлические нотки. — И ты такой… тёплый. Светлый. Можно я немножко? Совсем чуть-чуть?» Она сделала шаг вперёд. Её движения были уже не неуверенными шажками ребёнка, а плавными, скользящими. Из её спины, с тихим, кошмарным хрустом, выросли два тонких, костяных отростка, похожих на сломанные крылья стрекозы. Инстинкт экзорциста кричал: Атакуй! Преврати руку! Уничтожь акуму! Но разум, наученный Урахарой, парировал: Это не акума. Это душа. Искажённая, но душа. И твоя сила отравлена. Ты можешь не очистить её, а разорвать на куски, не дав шанса на спасение. «Сакура, остановись, — сказал Аллен, поднимаясь. Его левая рука горела, требуя выхода. Чёрные нити внутри неё ожили, почуяв близкую духовную угрозу. — Ты не должна этого делать.» «Но я же всего лишь хочу кушать! — взвизгнула она, и её голос стал пронзительным, леденящим душу. — Все всегда меня бросают! Мама бросила! И ты меня бросишь! Лучше я первая!» Она ринулась вперёред. Её движение было молниеносным. Костяные «крылья» превратились в острые, как бритвы, лезвия, нацеленные прямо в его горло. Аллен не активировал Коранованного клоуна. Вместо этого он, полагаясь на рефлексы, натренированные годами боёв, отпрыгнул в сторону. Лезвие просвистело в сантиметре от его шеи, разрезав воздух. «Не дерись со мной! — плакала-кричала Сакура, атакуя снова и снова. Её движения были хаотичными, истеричными, но невероятно быстрыми. — Просто дай мне немножко! Это не больно! Правда!» Каждое её слово било по Аллену больнее, чем атаки. Он видел в ней не монстра, а того самого испуганного ребёнка, чья боль превратилась в эту уродливую форму. Он продолжал уворачиваться, его рука пылала адским огнём. Контролировать её становилось всё тяжелее. «Я не могу тебе этого дать! — крикнул он, перекатываясь за скамейку, которая тут же была разрублена пополам. — Ты должна успокоиться!» «НЕ МОГУ!» — её крик слился с рёвом формирующейся маски. Белая, фарфоровая половина лица начала расползаться, покрываясь паутиной трещин. Милая девочка исчезала, и на её месте возникало нечто, плачущее от голода и ненависти. Аллен понял, что убегать или просто защищаться бесполезно. Она не отстанет. Она будет преследовать любой источник тепла, пока её не остановят. И его искажённая сила была слишком грубым инструментом. Уничтожить — да. Спасти — нет. Позволь силе течь. Не приказывай. Найди путь. Должен быть выход! Сжав зубы от боли, он перестал сопротивляться агонии в руке. Вместо этого он попытался пропустить её сквозь себя, сфокусировать не на кулаке, а на кончиках пальцев. Он представил не клинок, а иглу. Не взрыв, а тончайший луч. Когда Сакура в очередной раз бросилась на него, он не стал уворачиваться. Он подставил левую руку. Не для удара. Он поймал одно из её костяных лезвий открытой ладонью. Боль была ослепительной. Кость впивалась в кожу. Но в этот миг контакт был установлен. Через свою боль, через свою искажённую Невинность, он попытался почувствовать не врага, а боль Сакуры. Страх потерять маму. Холод одиночества. Всепоглощающий голод. И вместо того чтобы выстрелить «Кроссом», он, с титаническим усилием, послал сквозь лакуны в своей силе крошечный, сфокусированный импульс — не разрушения, а признания. Мысль, обёрнутая в энергию: «Я вижу твою боль. Я знаю, что ты боишься. Но это не выход.» Это был не магический заклинание. Это была отчаянная попытка достучаться. На лице Сакуры, наполовину скрытом маской, мелькнуло смятение. Её атака замедлилась. Она замерла, глядя на него пустыми глазами, из которых теперь текли не детские слёзы, а чёрная, тягучая жидкость. «Зачем… — прошептала она своим двойным голосом. — Зачем ты меня видишь? Все… все просто убегают…» В этот момент в сквер, как разорвавшая тишину гроза, ворвался Ичиго. Запыхавшийся, с уже обнажённым Дзанпакто в руках. «АЛЛЕН! ОТПРЫГНИ!» Он уже замахивался для атаки. Аллен увидел в его глазах знакомый огонь — решимость защитить, уничтожив угрозу. Ту самую решимость, которая была у него самого ещё пять минут назад. «Нет, Ичиго, стой!» — закричал Аллен, но было поздно. «ПРОСТИ!» — рявкнул Ичиго, и его клинок, сверкнув, рассек воздух. Удар был точным и сокрушительным. Духовное давление сконцентрировалось в одной точке. Маска на лице Сакуры разлетелась на куски с хрустальным звоном. Её маленькое тельство вздрогнуло и стало медленно растворяться в золотистом свете — знакомом свете отправляющейся в Общество Душ души. На мгновение, прежде чем полностью исчезнуть, черты её лица стали снова мягкими и детскими. На её губах замерла не широкая улыбка, а лёгкое, удивлённое подобие улыбки. И её последний взгляд был обращён не на Ичиго, а на Аллена. Потом она исчезла. В сквере воцарилась тишина. Ичиго опустил Дзанпакто, тяжело дыша. Он посмотрел на Аллена, который всё ещё стоял на коленях, сжимая окровавленную ладонь. «Ты… что, пытался с ней договориться?» — спросил Ичиго, и в его голосе было больше изумления, чем гнева. Аллен с трудом поднял голову. Боль в руке утихала, сменяясь леденящей пустотой. «Она не была монстром, — тихо сказал он. — Она была просто напуганным ребёнком. Которому было очень больно.» Ичиго смотрел на него несколько секунд, затем резко вложил меч в ножны за спиной. «Здесь все такие. И они убивают, если их не остановить. Это правило нашего мира. Жёсткое, но правило.» «Я знаю, — Аллен поднялся на ноги. Он чувствовал не победу, а поражение. Он не смог найти другой путь. — Просто… это правило кажется мне неправильным.» «Добро пожаловать в клуб, — хрипло сказал Ичиго. — Теперь идём. Нужно перевязать руку. И… расскажи Урахаре, что ты там пытался сделать. Мне кажется, это его больше заинтересует, чем сам Пустой.» Они молча пошли прочь из сквера. Аллен оглянулся на то место, где исчезла Сакура. Он чувствовал, как чёрные нити внутри его руки успокаиваются, насытившись отблеском чужой боли и его собственного отчаяния. Сегодня он столкнулся с этим лицом к лицу. И понял, что в этом новом мире иногда единственный способ быть добрым — это быть жёстким. Но согласиться с этим он ещё не мог. Первая встреча с истинным ужасом этого мира закончилась. И она оставила в дуне не шрам от когтей, а более глубокую, не заживающую рану — рану от невозможного выбора.