Её сердце

…В конце концов, Мэри всегда знала, что сердце её хочет не мира — войны. И кто решил, будто война — не женское дело? Она не хуже мальчишек стреляет из лука (их стрелы то и дело вонзаются рядом в центры мишеней), а уж драться на деревянных мечах с ней и вовсе не хотят: знают, что завалит в два счёта. И вынослива она не меньше: ну-ка, пусть попробуют за день дом сверху и донизу перемыть, одежду перестирать, еды наготовить — и ни разу не присесть дыхание перевести! Что за скучная женская доля: шить платья и нянчить детей? И пускай шить Мэри нравится, но кто сказал, что женщина обязана заниматься этим дома, а не в лагере или в крепости захваченного города, держа иглу той же рукой, которой сегодня сжимала лук или меч?.. Поэтому, когда разносится весть, что Англии вновь нужны воины надирать зад французам, Мэри подговаривает Томми — своего друга, тоже умелого лучника — сбежать из дома. И так они, назвавшись братьями и прибавив себе пару лет, отправляются во Францию. Жаль, родители будут волноваться: умей Мэри писать, черкнула бы пару строчек, а так — увы. В войске лорда Тэлбота обман раскрывают после первого боя, куда их с Томми бросают за неимением более подготовленных бойцов. Выдаёт ли она себя плохо поставленной рукой (у Томми не лучше!) или чересчур звонким голосом, Мэри остаётся только гадать — пока её, насупленную, Чарли ведёт в шатёр. Ну что, навоевалась, сшила платье в захваченной крепости?.. — Лорд Тэлбот, позволите побеспокоить? Тут интересные вещи выяснились: вот это вовсе не Джонни, а Мэри, и лет ей, может быть, гораздо меньше, чем она сказала. Мэри хочет вырваться из рук Чарли, вскинуть голову, взглянуть прямо в глаза — но сейчас, когда решается судьба, не стоит грубить лорду Тэлботу. И она смотрит на его заляпанные грязью сапоги, закусив губу: молчи, молчи, молчи. Остаться в войске же важнее, чем проявить характер, правда? — Мэри, значит, — задумчиво хмыкает лорд Тэлбот. — Но она ведь пережила первый бой? Или пряталась за чужими спинами, пока остальные стреляли? Обида подступает к горлу сухим кашлем. Вот сейчас Чарли как скажет… — и кому поверят, верному солдату или девчонке-обманщице? — Она сражалась, лорд Тэлбот! — Кажется, или в его голосе звучит возмущение? — Я не следил за ней всё время, но когда видел, она выпускала стрелу за стрелой. — И сколько из них попали в цель? — насмешливо спрашивает лорд Тэлбот. Чарли, фыркнув, ослабляет хватку на плечах. Это добрый знак? — Как уже сказал, я не следил за ней всё время, но пару французов она, пожалуй, положила. — Четверых, — не выдерживает Мэри. Поднимает голову и повторяет, глядя лорду Тэлботу в глаза: — Под моими стрелами упали четверо французов. Я понимаю, это мало: Чарли и ребята наверняка положили больше; но это был первый бой, и я раньше стреляла только по мишеням и мелким животным и… — Она облизывает губы, но не отступает: куда уж отступать? — Если вы позволите мне остаться, я всему научусь. Лорд Тэлбот с улыбкой поглаживает рыжую бороду. Он, вдруг понимает Мэри, вовсе не злится — наоборот, вот-вот хлопнет Чарли по плечу и рассмеётся. — Нам нужны хорошие лучники. — Окинув Мэри оценивающим взглядом, он прибавляет: — И лучницы тоже. Забирай девчонку, Чарли, и больше не беспокой меня по таким пустякам. — Да я чего, Ваша Милость, — оправдывается Чарли, — я и не против, просто не положено же, вдруг бы вы потом узнали и… Лорд Тэлбот машет рукой, мол, идите, надоело вас слушать, и Чарли за плечо тянет Мэри из шатра. И подмигивает: — Везучая ты девка! Но притворяйся и дальше парнем, ладно? Наш отряд будет знать, а вот остальным необязательно. Мэри кивает, только сейчас осознав: ей позволили остаться, ей и правда позволили — несмотря на обман, несмотря на то что она девчонка!.. Боже, храни лорда Тэлбота! Вечером отряд собирается у костра: вспоминают свои первые бои («Помнишь, как мне руку рассекли?» — «А я вообще в грязи полумёртвый валялся!»), обсуждают сегодняшний («Да французам никогда свои земли не отбить!» — «Сколько бы ни молились, Господь явно не на их стороне!») и то ли стращают их с Томми, то ли, наоборот, пытаются подбодрить («Это ещё не бой, ребята, вот посмотрите, что потом будет…» — «Да, будем крепость брать — то-то жара будет!»). Отблески пламени пляшут на их лицах, ставших почти родными за несколько недель. Мэри слушает рассеянно, улыбаясь, где надо улыбаться, и серьёзно кивая там, где надо кивать, но мыслями возвращаясь к бою — к свисту стрел и к лязгу мечей, к топоту копыт и крикам, к падающим французам и англичанам… И ближе к ночи наконец шепчет: — Я среди французов тоже видела девушку: с чёрным мечом, в дорогом алом платье, она шла среди сражавшихся и… И осекается: девушку в дорогом платье — на поле боя? О чём ты, Мэри, что причудилось тебе, пока ты выпускала стрелу за стрелой? Но остальные не смеются над глупыми видениями — переглядываются тревожно ли, задумчиво ли; и Дик, облизнув губы, негромко говорит: — Есть… ну, не легенда, байка скорее: то ли попугать, то ли предупредить… В таком облике людям является сама Война; не всем, а вроде как избранным, только никто не знает, к худу это или к добру. Но можешь гордиться, — он, дотянувшись, хлопает Мэри по плечу, — из нашего отряда никто её не видел. Благодарить ли за эту похвалу? Радоваться ли, что ей явила свой лик Война — пусть издалека, смутной фигурой, легко уговорить себя, что причудилось?.. К худу это или к добру — но сердце её, кажется, теперь сильнее прежнего хочет войны.

***

В следующие годы Война является Мэри ещё дважды — неизменно в гуще сражающихся, силуэтом в алом платье и с чёрным мечом, никогда — близко, чтобы удалось разглядеть лицо. Для этого, наверное, надо и самой приблизиться, а не стрелять из лука из-за чужих спин? И Мэри вспоминает, как дралась когда-то на мечах, и просит ребят: научите! Они, пожав плечами, учат. Когда Мэри заикается, что хотела бы сойтись с французами в ближнем бою, лорд Тэлбот хмыкает: «Сойдись вначале со мной, покажи, на что способна». Несколько долгих — бесконечных — минут он гоняет по полю, и посмотреть собирается чуть не всё войско, и Мэри уже готова сдаться, лишь бы прекратить это издевательство… Но лорд Тэлбот, опустив меч, молча кивает. Третья встреча с Войной случается под Орлеаном. Французов в бой ведёт некая Жанна, якобы услышавшая голоса архангела Михаила и двух святых и отправившаяся по их повелению освобождать Францию от англичан. Гарри и Чарли зубоскалят («Девчонка в войске? Экая невидаль! А меч она держать умеет?» — «Ага, поглядим, как помогут ей святые!»), но Мэри эта Жанна не волнует: да пусть хоть всё французское войско состоит из девчонок, лишь бы она в алом платье с чёрным мечом оказалась рядом. К худу или к добру, к худу или к добру… …И когда юркий меч рассекает Мэри шею, когда она падает под чужие ноги («…А я вообще в грязи полумёртвый валялся…»), над ней склоняется девушка с поистине ангельским ликом: светлые волосы, белая кожа и шрамы шрамы на лице на шее в вырезе алого платья на пальцах, сжимающих рукоять чёрного меча. Мэри затаивает дыхание или вовсе теряет его, ведь мёртвым ни к чему дышать, а она, несомненно… (Война целует её растрескавшимися, окровавленными губами и хищно облизывается) …мертва. Но, в конце концов, Мэри всегда знала…