Осторожно, оборотни!

Металлические прутья отбрасывали на бетонный пол клетки длинные, искажённые тени, словно тюремную решётку поверх решётки. Воздух в Люмпине пахнет пылью, сталью и подавленной дикостью. Инид Синклер сидела, прижавшись спиной к холодной стене, обхватив колени руками. Её обычно неоново-розовый свитер казался в полумраке тусклым, выцветшим, как и она сама. — Я даже клетку свою украсить не успела, — её голос прозвучал непривычно тихо, без привычной трели. — Все думали, у меня ещё куча времени. А теперь… теперь я даже не уверена, что она мне понадобится. Уэнсдей Аддамс стояла по ту сторону прутьев, неподвижная, как тень. Её чёрное платье сливалось с темнотой коридора. — Статистически, — начала она ровным, отстранённым тоном, — те особи, которые претерпевают трансформацию позже положенного срока, часто демонстрируют большую степень контроля и силы в своей окончательной форме. Миссис Капри подтвердила: это не патология, а эволюционная аномалия. Твоя биология не отстаёт. Она… готовится. — Готовится к чему? К провалу? — Инид сгорбилась, зарывшись подбородком в колени. — Моя мать смотрит на меня так, будто я не её щенок. Будто кто-то подменил её настоящую, дикую дочь на это… это розовое, веселящееся недоразумение. Все вокруг уже почувствовали это. А я только жду. И боюсь. Тишина повисла между ними, густая и звонкая. Потом послышался лязг ключа и скрип открывающейся дверцы. Инид вздрогнула, подняв глаза. Уэнсдей, не говоря ни слова, вошла внутрь. В одной руке она держала плед с черепами в ярких цветах (подарок от Инид, который она «временно конфисковала» месяц назад), в другой — пакет с печеньем в розовой глазури и пачку жевательных червей. — Перед лицом экзистенциального кризиса и потенциального физического перерождения рекомендуется поддерживать уровень глюкозы и сенсорный комфорт, — отчеканила Уэнсдей, расстилая плед на холодном полу и усаживаясь на расстоянии вытянутой руки от подруги. Инид почувствовала, как в горле встал ком. Это был не просто жест. Для Уэнсдей это был почти что рыцарский поступок. Добровольно запереть себя в клетке. На ночь. С ней. — Уэнс… ты не должна… — Я всё просчитала. Вероятность, что ты неумышленно нанесёшь мне увечье в первую трансформацию, составляет менее семи процентов. Ты слишком сознательна для неконтролируемой ярости, — парировала Уэнсдей, но её пальцы, поправлявшие край пледа, совершили едва заметное судорожное движение. Инид медленно придвинулась, тепло пледа и близость Уэнсдей начали растапливать лёд страха внутри. Она взяла печенье, но не ела, просто вертела его в пальцах. — Знаешь, чего я боюсь больше всего? — прошептала она. — Что я обернусь… и это будет тихо. Не впечатляюще. Что я опозорю не только маму, но и… всех, кто верил. Тебя. Уэнсдей повернула к ней лицо. В темноте её глаза казались ещё глубже, двумя бездонными колодцами. — Твоя ценность, Инид Синклер, не измеряется в децибелах твоего воя или размерах когтей. Твоя аномалия — это твоё преимущество. Ты десятикратно прожила человеческую часть. Это даёт силу, которой у них нет. Они превратились, не задумываясь. Ты же выберешь это. Осознанно. От этих слов, сказанных с несвойственной Уэнсдей мягкой убеждённостью, по спине Инид пробежали мурашки. Притяжение, которое она чувствовала с того самого дня, когда в её радужную берлогу ворвалась эта готическая буря, сжалось в груди тёплым, болезненным комом. Она так хотела сейчас прижаться к этому узкому чёрному плечу, вдохнуть запах ладана и осенних листьев, который всегда витал вокруг Уэнсдей, и сказать… сказать всё. Но страх был сильнее. Страх отвержения, непонимания, страшнее, чем страх не обернуться. — Просто… побудь, ладно? — выдохнула Инид вместо тысячи других слов. — Я никуда не собираюсь, — ответила Уэнсдей. И после паузы, почти неслышно: — Твоё присутствие… менее невыносимо, чем одиночество в этой ночи. Это было высшей степенью признания. Инид осторожно, будто боясь спугнуть, прилегла, устроив голову на свёрнутом краю пледа. Её рука лежала на полу, всего в сантиметрах от руки Уэнсдей. Она чувствовала исходящее от той холодноватое спокойствие, как от мраморной статуи, но под ним — тихую, ровную пульсацию. Как стук сердца в гробу. Уэнсдей не шевелилась, глядя в потолок. Каждая клетка её тела было осознаёт близость Инид. Этот сладковатый запах клубничного шампуня и тревоги. Её учащённое дыхание. Если бы Уэнсдей позволила себе, она бы положила свою ладонь поверх её руки. Чтобы холодом своей кожи унять дрожь в её пальцах. Чтобы доказать без слов: Я здесь. Ты не одна. И каким бы чудовищем ты ни стала, для меня ты будешь Инид. Но она не сделала этого. Вместо этого она начала монотонным, убаюкивающим голосом цитировать отрывки из «Трактата о ликантропических метаморфозах», которые выучила наизусть специально для этого вечера. Это были сухие, жутковатые факты о плотности костей и регенерации тканей, но звучали они как самая успокаивающая колыбельная. Инид слушала этот знакомый, ровный голос, и напряжение постепенно покидало её тело. Страх не исчез, но он отступил, потеснённый чем-то более тёплым и прочным. Этим молчаливым пониманием. Этой бескомпромиссной верностью. В этой ледяной, жутковатой девице было больше настоящей теплоты, чем во всей её стае. Перед тем как сон окончательно сомкнул её веки, Инид уловила едва заметное движение. Уэнсдей, не прерывая своего монотонного повествования о фазах луны, натянула край пледа на её плечо. И её пальцы, холодные и лёгкие, как паучьи лапки, на секунду задержались на вздрагивающей от волнения ткани. В ту ночь Инид Синклер не обернулась. Но впервые за долгое время она уснула с чувством, что её приняли. Всю. И розовую, и напуганную, и отсроченную. А Уэнсдей Аддамс просидела до рассвета, охраняя её сон, борясь с единственным, истинным страхом в своей жизни: страхом, что эта безумная, яркая, шумная девочка когда-нибудь перестанет нуждаться в её мрачном, тихом присутствии. И следя за луной за окном не с научным интересом, а с безмолвной, яростной надеждой, что эта ночь продлится как можно дольше.

***

Лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь высокие окна клеток Люмпина, легли на лицо Инид жаркими полосами. Она заворчала, не открывая глаз, и потянулась к источнику прохлады и покоя, который чувствовала рядом всю ночь. Её рука упала на пустой, уже остывший плед. Сердце ёкнуло с неприятной резкостью. Она открыла глаза. Клетка была пуста. Тот самый ком разочарования и тоски, который она боялась ощутить, сдавил горло. Конечно, она ушла. Зачем ей тут торчать? Но тогда её взгляд уловил клочок чёрной бумаги, приколотый к прутьям возле двери острым, изящным пером, похожим на кинжал. Инид подскочила и сорвала записку. Почерк Уэнсдей был острым, как клинки, но слова…

Доброе утро, cucciolo di lupo! Жду сегодня на всех занятиях. Быть оборотнем — не причина пропускать. — W.A.

Инид прижала записку к груди. Cucciolo di lupo. Она не знала, что это значит, но от звучания этих слов на языке Уэнсдей по её коже побежали мурашки, тёплые и щекотные. Может, она просто чертовски любила, когда эта готическая загадка обращалась к ней на неизвестных языках? Или, может, она просто безнадёжно и бесповоротно любила её саму, всю, от острых косичек до ледяного тона? Выйдя из Люмпина, она задержала взгляд на огромном предупреждающем знаке: «ОСТОРОЖНО, ОБОРОТНИ!». Инид фыркнула, впервые за долгое время почувствовав проблеск своего старого «я». — Хах, ага, — пробормотала она, скалясь на невидимого оппонента. — Покусаю всяк сюда входящего. Занятия в Неверморе протекали вяло, как густой сироп. Но Инид это почти не волновало. Весь её мир сузился до одной точки — до чёрной фигуры в толпе или за соседней партой. Уэнсдей сегодня была… магнетической. На фехтовании её движения были смертоносным балетом, на музыке она извлекала из виолончели звуки, от которых стыла кровь и бешено колотилось сердце. А когда она, разбирая партитуру, обернулась и чётко, но мягко произнесла: «Инид, передай камертон», — девушке-оборотню показалось, что её сердце пытается вырваться через рёбра. Может, она просто сходит с ума от желаний, что крутила в голове все эти месяцы, пока они делят комнату? От мыслей о том, как тихо подкрасться к её кровати и просто… вдохнуть. На обеде Уэнсдей без лишних слов взяла её за локоть и увела в уединённый уголок сада, где пахло сырой землёй и увядающими розами. — Отчёт о состоянии, — начала Уэнсдей, уставившись на неё своим пронизывающим взглядом. — Приближение полнолуния должно влиять на сенсорику. Изменения в обонянии, вкусовых предпочтениях? Чувствуешь ли ты агрессию? Инид заставила себя расслабить плечи. Солгала легко, почти непринуждённо: — Всё как всегда. Ноль изменений. Тишина в эфире. Но это была ложь. Изменения были. Колоссальные. Запахи обрушивались на неё водопадом. Запах травы, крови из кухни, пота с тренажёрного зала… И среди всего этого — её запах. Ладан, старые книги, горький кофе и что-то неуловимо металлическое, острое, как клинок. Раньше он просто нравился Инид. Теперь он сводил её с ума. Она ловила его на себе — на свитере, на котором Уэнсдей однажды забыла свой шарф, на подушке, которую они случайно поменяли местами. Ей хотелось укутаться в него. Утонуть. Попробовать на вкус. О господи, надеюсь, Уэнсдей не читает мыслей. И о чём я только думаю… — Инид. — Голос Уэнсдей вывел её из оцепенения. Инид моргнула и увидела, что та пристально изучает её. — Ты выпала из диалога. Пальцы Уэнсдей, холодные и лёгкие, коснулись её запястья, чтобы привлечь внимание. — Всё хорошо, Sole? Прикосновение обожгло, как раскалённый металл. А это слово… ещё одно незнакомое, музыкальное. Инид вздрогнула, и её пульс, который Уэнсдей, несомненно, слышала, забегал ещё быстрее. Уэнсдей не отвела руку. Её взгляд стал ещё более пристальным, аналитическим. Она видела ложь. Видела смятение, выходящее далеко за рамки страха перед трансформацией. И она приняла решение. — Сегодня вечером ты останешься в нашей комнате, — заявила она ровным тоном, не допускающим возражений. — Не пойдёшь в Люмпин. — Что?! — Инид глаза округлились от ужаса и… странной надежды. — Уэнс, нет! А вдруг я все же превращусь? Я же могу тебя… поцарапать, укусить, разорвать на части! А если я сломаю нашу комнату, если… Её панический поток слов был резко прерван. Не словами. Действием. Уэнсдей закрыла расстояние между ними и обняла её. Не неуклюже, не показушно, а точно, всем телом. Холодок её платья коснулся разгорячённой кожи Инид, руки чётко легли на её спину, подбородок упёрся в плечо. Это было объятие-щит, объятие-якорь, твёрдое и неожиданное. Инид замерла, её дыхание перехватило. Весь мир сузился до этого холодного контакта, до запаха, который теперь был повсюду, до тишины, которая вдруг обрела плотность. И постепенно, будто подчиняясь какому-то заклинанию, её бешено колотящееся сердце начало сбавлять ритм. Дрожь в коленях утихла. Паника, свинцовым комом лежавшая в желудке, начала таять. Уэнсдей держала её так ещё несколько секунд, затем так же резко отпустила, отступив на шаг. Её лицо было невозмутимым, но в глазах промелькнула тень удовлетворённого экспериментатора. — Ну вот видишь, — констатировала она, — пульс стабилизировался, дыхание выровнялось, паника ушла. А ты переживаешь за ночь. Ты не будешь опасна. Не для меня. Инид, всё ещё не в силах вымолвить ни слова, могла только кивнуть. Внутри всё пело и трепетало от этого прикосновения, от этой веры. Страх никуда не делся. Но теперь у него был достойный противник — абсолютная, безрассудная уверенность Уэнсдей Аддамс.

***

Инид, наконец, сбавила темп, позволяя Йоко отдышаться. Они остановились у старого дуба на краю леса, откуда открывался вид на багровеющий закат над готическими шпилями Невермора. — В клетках хоть всё предсказуемо, — выдохнула Инид, опираясь руками на колени. — Металл, бетон, инструкция на стене. А вот ночь в комнате… это неизвестность. Йоко сняла очки, протирая линзы краем футболки, и её насмешливый взгляд стал ещё выразительнее. — Да ладно тебе, малышка. Ты же не первую ночь де́лишь с ней пространство. В чём разница? — Разница в том, что сегодня кровавая луна, Йок! — Инид выпрямилась, её голос дрогнул. — Я могу… измениться. По-настоящему. И она будет там. Без решёток, без защиты. — Защиты от тебя? — Йоко фыркнула, водружая очки обратно на нос. — Послушай, я вампир. Я чувствую страх. И от тебя сейчас пахнет не страхом перед собственной шкурой. От тебя пахнет… томлением. Сладким, тревожным, нервным томлением. Как перед свиданием. Ну, или сексом. Инид покраснела так, что даже закат поблёк в сравнении. — Это не томление! Это адреналин! Подготовка к возможной трансформации! — запротестовала она, но голос звучал фальшиво даже для неё самой. — Ага, конечно, — протянула Йоко, подмигивая. — «Возможная трансформация». Знаешь, у нас, вампиров, тоже есть свои… ритуалы. И кровавая луна — отличное время для чего-то большего, чем просто выпустить когти. Энергии кипят, чувства обостряются… — Она наклонилась к Инид, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Если бы у меня была такая ледяная, горячая штучка в комнате, которая добровольно согласилась бы провести со мной такую ночь… я бы думала не о том, как не укусить, а о том, куда именно прикусить. — Йоко! — Инид ахнула, отпрыгнув, как ошпаренная. Сердце бешено колотилось, и образ, вызванный словами подруги, пронзил её насквозь. Прикусить… Она резко потрясла головой, пытаясь отогнать картинку. — Это не… мы не… Она не для таких вещей! — А для каких? — Йоко пожала плечами, наслаждаясь эффектом. — Для совместного вязания? Она сама предложила. Она вошла в твою клетку. Она зовёт тебя «волчонком» на итальянском и «солнцем» — ещё на каком-то. И смотрит на тебя так, будто ты не розовый пушистый комок, а самый сложный и интересный пазл в её коллекции. Если это не намёки, то я тогда не наследница клана Танаки. Инид замолчала, сжимая и разжимая ладони. Её когти, обычно скрытые, слегка выдвинулись от волнения, царапнув кожу. — А если я всё испорчу? — прошептала она, и в голосе прозвучала вся её уязвимость. — А если она просто хочет быть хорошим… наблюдателем? Собрать данные? А я тут со своими… хм… томлениями. — Тогда ты будешь первым в истории оборотнем, который умер не от серебра, а от романтической тупости, — безжалостно заключила Йоко. — Расслабься. Ты сильная. В смысле, физически. А она — умная. Если что-то пойдёт не так, она либо обезвредит тебя скрытым ножом, либо… найдет этому другое применение. В любом случае, скучно не будет. А теперь, если ты закончила истязать меня пробежками, я пойду искать свою порцию O-положительного. Удачи, малышка. И… пусть ночь будет плодотворной. Йоко удалилась грациозной, немного хищной походкой, оставив Инид одну под наливающимся багрянцем небом. Тревога никуда не делась, но теперь она была приправлена острым, запретным возбуждением от слов подруги. Она снова посмотрела в сторону академии, на их окно в башне. Там, за стеклом, ждала Уэнсдей. И этой ночью не будет решёток, клеток и правил. Только они, луна и всё, что они скрывали друг от друга все эти месяцы.

***

Вернувшись в комнату, Инид прислонилась к закрытой двери, пытаясь унять дрожь в коленях. Запах Уэнсдей витал в воздухе — не просто след, а настоящее присутствие: ладан, чернила, холодный камень. Он был повсюду, и от этого сердце колотилось с новой силой. Дружеские посиделки, — с горькой иронией подумала она. С Йоко или Дивиной — да, это было легко: попкорн, сплетни, смех до слёз. Но с Уэнсдей? Это слово давно потеряло всякий смысл. То, что она чувствовала, было глубже, острее, опаснее. И куда более пугающим. Признаться в этом — значит впустить в свой тщательно охраняемый внутренний мир ту самую бурю, которая одновременно и манила, и пугала. Она встряхнула головой, словно пытаясь рассеять наваждение. Душ. Нужен был ледяной душ. Под струями почти холодной воды Инид закрыла глаза, позволяя каплям сбивать с кожи пот пробежки, а с сознания — липкие паутины страха. Вода упрощала всё. Она была просто телом. Просто существом. На мгновение даже запах ладана в её ноздрях ослабел, уступив место чистоте мыла и пара. Это было облегчением. Пока оно длилось. Завернувшись в мягкий банный халат, Инид вышла из ванной, всё ещё растирая полотенцем мокрые волосы. В этот момент щёлкнул замок. Уэнсдей вошла, таща за собой огромную, непомерно набитую спортивную сумку на колёсиках. Она скрипела по полу, словно содержала в себе половину арсенала Невермора. Инид застыла в дверном проёме, её взгляд метнулся от соседки к внушительному багажу. — Ты… решила заняться тяжёлой атлетикой? Или в сумке кирпичи для постройки собственной крепости? — выдавила она, пытаясь вернуть себе лёгкость. Уэнсдей оставила сумку с глухим стуком. Её глаза, чёрные и бездонные, встретились с взглядом Инид. — Забавно, Bambino, забавно, — её голос был ровным, но в нём слышалось лёгкое напряжение. — Но здесь всё необходимое для того, чтобы пережить эту ночь. На случай, если ты всё же решишь проявить своё… наследство. От слова «ночь», произнесённого с этой странной, бархатистой интонацией, в горле у Инид снова встал ком. Рот наполнился слюной — животный, неконтролируемый ответ на вспыхнувшие в голове образы. Образы, далёкие от оборотнических метаморфоз. — Забавно, — повторила она, заставляя уголки губ дрогнуть в подобии улыбки. — Я как раз обсуждала с Йоко на пробежке, что, может, в этот прекрасный вечер мы просто… посмотрим кино и ляжем спать. Как обычно. Кривая полуулыбка, её привычная маска, подвела её. Уэнсдей не моргнув глазом изучала её лицо, словно читала открытую книгу на незнакомом языке, который уже почти понимала. Она выпрямилась и медленно, неотрывно глядя на Инид, сделала несколько шагов вперёд, сокращая расстояние до нуля. Теперь они стояли так близко, что Инид чувствовала исходящий от Уэнсдей холодок и слышала собственное сердце, которое, казалось, вырывалось из грудной клетки, чтобы прильнуть к ней. — Il mio bel sole nella notte di questo giorno, — тихо, почти шёпотом произнесла Уэнсдей, и каждое слово обжигало кожу Инид, как прикосновение раскалённого металла. — Ты врёшь мне. Я хочу понять причину. Для чего ты это делаешь? Мурашки, неподконтрольные и наглые, захлестнули Инид волной. Она сглотнула, пытаясь обрести хоть каплю самообладания. — Я скажу тебе правду, если… если перестанешь так близко подходить. Или произносить эти… неизвестные мне слова на этом твоём языке. Уголок губ Уэнсдей дрогнул в самой тени улыбки. — Что-то одно, Синклер, — она не отступила ни на миллиметр. Её дыхание касалось губ Инид. — Выбираю не говорить на итальянском. Временно. Я слушаю тебя. Инид закрыла глаза на секунду, собираясь с духом. Голос её звучал сдавленно, пробиваясь сквозь ком в горле. — Понимаешь… Йоко тонко намекнула, что… может быть, этой ночью со мной ничего не случится. Как с оборотнем. Но… может случиться что-то… между нами. — Не совсем тебя понимаю, — отозвалась Уэнсдей, но в её голосе не было растерянности. Была плохо скрываемая заинтересованность. — Ну почему ты знаешь всё, но не понимаешь простого?! — вырвалось у Инид, и она покраснела ещё сильнее от собственной вспышки. — Она думает… что между нами есть что-то большее, чем дружба. И что мы… можем переспать. В эту ночь. Последние слова она выпалила одним выдохом, снова сглотнув подступивший к горлу комок. В комнате повисла тишина, такая густая, что в ней можно было утонуть. Глаза Уэнсдей, обычно такие невыразительные, заметно блеснули. Не искрой, а целым холодным пламенем понимания, оценки, расчёта. Её губы растянулись в едва заметной, но оттого не менее выразительной улыбке — тайной, почти хищной. — А что думаешь ты? — спросила она тихо, не отводя пронзительного взгляда. Вопрос повис в воздухе между ними, острый, как лезвие. Инид почувствовала, как пол уходит из-под ног, а единственной точкой опоры во всей вселенной стал этот пронизывающий чёрный взгляд, пригвождающий её к месту. Вся её ложь, вся трусость, все месяцы томления сжались в один этот вопрос, на который теперь придётся ответить.

***

Они лежали на кровати Инид, экран ноутбука отбрасывал мерцающий свет на их лица. Инид старалась сохранять хоть какую-то дистанцию, выгибаясь в неестественной позе, лишь бы не выдать бешеный стук своего сердца. Оно колотилось так громко, что ей казалось — его эхо отражается от стен. Уэнсдей же лежала спокойно, уткнувшись взглядом в комедийные перипетии на экране. Это был их компромисс: ни слёзных мелодрам, ни расчленёнки. Золотая середина. На одеяле между ними стояла разделённая пополам чашка: с одной стороны — острые чипсы с беконом для Уэнсдей, с другой — сладкий карамельный попкорн для Инид. Мятный чай в кружках охлаждал нервы, но, как казалось Инид, действовал лишь на неё одну. Взгляд Инид снова и снова скользил к зловещей сумке, притаившейся под кроватью Уэнсдей. Её содержимое, продемонстрированное ранее, отпечаталось в памяти: тяжёлый, но не серебряный ошейник, кляп, массивные наручники-кандалы и сложенная одежда «на после». Предусмотрительность Аддамс граничила с паранойей. — Ты уверена, что нам всё это сегодня понадобится? — наконец не выдержала Инид, кивнув в сторону сумки. Уэнсдей оторвалась от экрана, облокотившись на локоть. Её лицо было освещено снизу мерцанием монитора. — Нет, — ответила она с лёгкой, ехидной искоркой в глазах. — Это всё на случай твоего превращения. Или нашего случайного секса. Инид ощутила, как жар заливает её щёки. — Ой, лучше бы я тебе ничего не говорила, — пробормотала она, уткнувшись в попкорн. Но Уэнсдей не стала возвращаться к фильму. Вместо этого она плавно придвинулась ближе и, к изумлению Инид, опустила голову ей на плечо, устроившись сбоку. Её чёрные волосы рассыпались по розовой пижаме Инид ледяным шёлком. Инид замерла с полной горстью попкорна, забыв дышать. Мурашки, уже знакомые, но оттого не менее интенсивные, пробежали под её кожей, на этот раз смешавшись с чем-то новым — с глубоким, сокрушительным облегчением и сладким трепетом. — Что ты делаешь? — прошептала она. — Ты же не любишь нежности и тактильность. — Да, — согласилась Уэнсдей, её голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в ткань пижамы. — Но ты нашла силы признаться, что любишь меня. А ещё полгода назад я думала, что ты трусишь. — Так… ты знала? — Инид осторожно повернула голову, касаясь щекой её волос. — Скорее, чувствовала. Ты всегда рядом. И твой взгляд на меня… иной, — объяснила Уэнсдей просто, как констатируя факт. — А почему я ничего такого не уловила от тебя? — в голосе Инид прозвучала лёгкая обида. — Годы практики. И маскировки. В основном от дяди Фестера. — Точно, забываю, что ты из семьи великих Аддамс, — усмехнулась Инид. — О да, — Уэнсдей тихо рассмеялась, и её грудь вздрогнула рядом. — Синклер и её невнимательность. На этих словах глаза Уэнсдей снова блеснули тем самым особым блеском — не холодным, а горячим, сфокусированным. Тем самым, что был пару часов назад у двери ванной. Инид хотела было наиграно обидеться, но все мысли смешались в кашу, когда пальцы Уэнсдей поднялись к её шее. Они не касались кожи, лишь скользили по краю пижамной ткани, едва ощутимо, изучающе. Каждое нервное окончание Инид взвыло. Пульс забился в висках и горле с такой силой, что скрыть его было невозможно. — Что… что ты делаешь? — мямлила Инид, едва выдавливая из себя слова. — Просто хочу, чтобы эта ночь была особенной, — тихо произнесла Уэнсдей. Её дыхание касалось кожи Инид у мочки уха. — Я не вижу в тебе признаков превращения. Не пропадать же этому набору для БДСМ в сумке просто так. — Набору? — Инид с трудом перевела дух. — Ты назвала его… БДСМ-набором. Откуда? Зачем? Что?.. Уэнсдей рассмеялась — низко, сдержанно, и этот звук вибрировал где-то глубоко в груди Инид. — Подарок родителей на совершеннолетие. И… вклад дяди Фестера. Кое-что он стащил у знакомого оборотня в Чикаго. — Твой дядя любит риск, — констатировала Инид, её мозг с трудом переваривал информацию. — Он буквально ждёт, когда это его убьёт. Это его любимый спорт — игра со смертью. Инид сглотнула. Воздух в комнате стал густым, как сироп, и электрическим, как перед грозой. — Так и что мы будем делать теперь, если фильм тебе уже не интересен, а моим превращением и не пахнет? Взгляд Уэнсдей стал глубоким, как тёмная вода. Но в нём не было привычного любопытства экспериментатора. Было что-то новое. Намеренное. Жаждущее. Она медленно приблизила лицо к лицу Инид, изучая каждую деталь: россыпь веснушек, расширенные зрачки в синих глазах, в которые она позволяла себе тонуть украдкой, ямочки, готовые проступить на щеках. Её взгляд был так же тактилен, как прикосновение. А потом она прислонилась губами к её губам. Осторожно. Предварительно. Как будто пробуя не её, а само ощущение близости, риск обжечься. Инид потеряла дар речи и последние остатки рассудка. Она ответила на поцелуй, вбирая в себя воздух через нос короткими, прерывистыми вдохами. Её мир сузился до точки соприкосновения. До вкуса мятного чая и чего-то неуловимо металлического, что было уникальным вкусом Уэнсдей. В порыве смелости она осторожно прикусила её нижнюю губу. Уэнсдей медленно отстранилась, её глаза блестели в полумраке. На её губе играла тень улыбки. — Значит, будешь кусаться? — констатировала она, и в голосе звучало одобрение. — Хорошо. Тогда мне понадобится кое-что. Она легко соскользнула с кровати и наклонилась к зловещей сумке. Инид, опершись на локоть, с замиранием сердца наблюдала, как та достаёт оттуда предметы один за другим, аккуратно раскладывая их на одеяле: кожаный кляп с ремешками, длинное чёрное страусиное перо, шёлковая повязка на глаза и пара наручников — не те тяжёлые кандалы, а изящные, с мягкой внутренней отделкой. Уэнсдей подняла на Инид взгляд, полный тихого вызова и обещания. — Выбирай, — просто сказала она. Её голос был тихим, но в нём вибрировала сталь. — Или скажи «стоп». Инид стояла перед закрытой дверью выбора, понимая всей дрожащей душой, что отказать Уэнсдей она не сможет. Никогда. Она задержала взгляд на лице девушки, на её тёмных, полных обещания глазах, и медленно поднялась с кровати. — Мне нужно… перевести дух. Подышать, — выдохнула она, и голос её звучал хрипло от натянутых струн внутри. Уэнсдей не двигалась, лишь следила за ней своим гипнотизирующим взглядом. — Полагаю, ты боишься всё испортить, — констатировала она без осуждения. — Попытки справиться с напряжением? Я могу помочь. — Не нужно, — Инид отстранилась от протянутой руки, будто от пламени. — Ты и есть причина моего напряжения. Я просто подышу и приду. Всё хорошо. Главное, мы точно знаем, что никакого превращения сегодня не будет. — Хорошо, — Уэнсдей откинулась на подушки, её поза была томной, нарочито небрежной. — Только не задерживайся. Или я начну играть сама с собой. Одна… Фраза повисла в воздухе — сладкая, смертельно тягучая, как карамель, в которую маньяк-кондитер подмешал осколки лезвий. Инид выскользнула на балкон, с силой притворив за собой яркое витражное окно. На улице дул приятный, упругий ветерок. Небо было почти чистым, лишь кое-где плыли редкие тучи, а россыпь звёзд казалась ослепительно огромной. Инид, стоя в одной пижамной футболке и тонких штанах, не чувствовала ни осенней прохлады, ни вечерней свежести. От тела исходил собственный, ровный жар, как от хорошо растопленной печки. Это её насторожило. Терморегуляция оборотней становилась крайне высокой, но не в спокойном состоянии. Не в такие дни. Тепло разливалось по жилам густым, пульсирующим сиропом. Если только не… С медленным, полным ужаса движением, Инид подняла глаза к небу. И увидела её. Не полную ещё, но уже проступающую из-за тонкой пелены облаков. Луну. Багровую. Кровавую. Тихий, отчаянный мат сорвался с её губ. Как она могла быть такой слепой? Тёплый ветер во время пробежки. Алый, неестественно насыщенный закат. Её собственная, необъяснимая энергия и это всепоглощающее, животное возбуждение, которое она списывала на Уэнсдей… А оно было и про неё саму. Паника накрыла с головой, мгновенная и ледяная, перечеркнув всё предыдущее возбуждение. Её мысли понеслись, сталкиваясь и разбиваясь. Варианты. Нужны варианты. Заковать себя сейчас же, пока пальцы ещё слушаются и не искривились в когти. Отдать Уэнсдей ключи. Запереться. Выпить весь мятный чай. Облиться им. Остудить эту кипящую кровь. Не возбуждаться. Вообще. Никак. «Возбуждение» и «превращение» — эти два слова сплелись в её голове в один смертельный клубок. Это была игра на краю пропасти, где малейшая искра чувств к девушке за дверью могла стать детонатором. Она прикинула мысленно расстояние до Люмпина. Могла бы убежать. Сейчас. Объяснить всё Уэнсдей. Та, конечно, не оценила бы прерванный эксперимент, но она практична. Она поймёт. Она… выживет. Инид сделала последний глубокий вдох ночного воздуха, пытаясь оценить себя. Пульс? Учащённый, но ритмичный. Сознание? Ясное, хотя и затуманенное адреналином. Контроль? Пока есть. Надо просто сказать. Чётко и быстро. Она шагнула обратно в комнату, уже открывая рот, чтобы выпалить подготовленную фразу о Луне, опасности и необходимости немедленно запереть её в кандалы. И застыла на месте. Слова умерли на губах. Уэнсдей действительно заждалась. Она не стала «играть одна». Она пошла дальше. Девушка сидела на краю кровати Инид, освещённая лишь светом с балкона и мерцающим экраном ноутбука. Верх её чёрной пижамы был сброшен, открывая мраморную бледность кожи, острые ключицы, изящные плечи. Её поза была и вызовом, и предложением, и произведением искусства. Её чёрные глаза, казалось, поглощали весь скудный свет в комнате, чтобы излучать собственный, холодный, магнетический. Всё, что Инид собиралась сказать о безопасности, о разумности, о бегстве — испарилось. Единственное, что осталось в мире, — это багровая тень за окном, жар в крови и невозможная, прекрасная девушка перед ней, которая знала о её чувствах. И которая, кажется, не боялась ни Луны, ни монстра, ни...ничего на свете. Контроль просто начал трещать по швам. Инид подошла к кровати, еле владея собственным телом. Ноги были ватными, разум оглушительно кричал «БЕГИ!». Но она не могла. Уэнсдей скользила по ней изучающим взглядом, ожидая действий. Но Инид лишь застыла, пытаясь собрать остатки воли, чтобы выкрикнуть предупреждение. — Уэнс, я не могу, — наконец вырвалось у неё, громко и сдавленно. — Мне нужно бежать. На небе луна. Скоро я потеряю всякий контроль. Совсем. Я могу… убить тебя. Я просто не знаю, на что способен этот волк. Я… — голос сорвался в тихий, отчаянный вой. Уэнсдей резко встала с кровати, и Инид отшатнулась. — Я знаю, — прозвучало твёрдо. — Всё, что ты пытаешься унять. Все ощущения. Я знаю. — Но откуда? — прошептала Инид, её разум отказывался понимать. — Миссис Капри. И… неужели думаешь, в нашей семье нет примесей? В этом наша сила — чем уникальнее родители, тем уникальнее отпрыск, — голос Уэнсдей был ровным, как будто она читала лекцию, но в глазах горел азарт. — Не кровь оборотня, но… тени иных существ. Знания. — Значит, ты подготовилась по всем фронтам? — Инид сглотнула. — А если я просто перегрызу тебе горло? — Оборотни в первую луну не контролируют себя, — согласилась Уэнсдей, делая шаг вперёд. — Но на партнёрах это сказывается иначе, чем на врагах. Инстинкт подскажет тебе не убивать. А сделать со мной совсем другое. — Давай перестрахуемся! Надень на меня ошейник! — взмолилась Инид, отступая к стене. — Синклер, выдохни, — Уэнсдей была уже в сантиметре от неё. — Ты меня не слышишь. И тогда Уэнсдей, назло всем её страхам, поцеловала её. Не осторожно, не пробуя, а страстно, жадно, целенаправленно пробуждая того самого монстра. Её руки скользнули под футболку Инид, касаясь горячей кожи, сдирая ткань. Инид задрожала, но не от страха — от нахлынувшей волны жара, который выжег все мысли. Уэнсдей, не разрывая поцелуя, повела её к кровати, грубо толкнула на матрас и оказалась сверху, пригвоздив её взглядом и весом. — Amore mio, — прошептала она в самое ухо, губы касаясь раковины, и Инид вздрогнула всем телом. — I miei piani per oggi non includono un'eiaculazione veloce. E di certo non ho intenzione di venire solo una volta. Сердце Инид выпрыгнуло из груди. Кожа горела, будто по ней бегали не мурашки, а тени пауков, чьи лапки оставляли на ней невидимые, обжигающие ядовитые метки. Уэнсдей почувствовала под собой жар, исходящий от тела Инид, растекающийся по её собственному животу. Она довольно усмехнулась, взяла Инид за подбородок, заставляя смотреть в свои бездонные глаза. — Enid, non trattenerti, lascia il controllo al mostro. И тут же вонзила зубы в её шею. Не глубоко, но достаточно, чтобы Инид взвыла. Голубизна её глаз затопилась красным — цветом луны, цветом кипящей крови. Зрачки расширились, стали огромными, тёмными дырами. Из её горла вырвался низкий, утробный рык, когда когти сами по себе выдвинулись и порвали ткань пижамных штанов. Уэнсдей заворожённо наблюдала, как тени играют на меняющихся чертах лица Инид, как её дыхание становится хриплым. Затем быстро, почти механически, стянула с них обеих остатки одежды. То, что открылось её взгляду, заставило на мгновение забыть о всех расчётах и принципах самосохранения. Это была дикая, грубая красота силы на грани. Она втянула Инид в новый поцелуй, уже отчаянный и равный, царапая её спину ногтями, стараясь не оставить шрамов, но и не скрывая своей жажды. Рык в груди Инид усилился, переходя в громовой, звериный рёв, от которого задрожали стёкла. Мысли Уэнсдей спутались, потонув в пелене чистого возбуждения. Она ласкала языком уже изменившуюся, более плотную кожу на груди Инид, жадно вбирала её в рот, прикусывая, и шептала сквозь прерывистое дыхание: — Esci, lupo. Ti aspetto. Последняя человеческая мысль Инид была короткой и ясной: Контроль утерян. Она с силой, которая уже не принадлежала хрупкой блондинке, перевернула Уэнсдей, прижав её к матрасу. Её прикосновения стали грубыми, исследующими, обжигающе горячими. Губы и зубы атаковали шею, ключицы, грудь Уэнсдей, оставляя не следы укусов, а будто метки. Уэнсдей вскрикнула, но не от боли — от шока и нахлынувшего наслаждения. Кости Инид хрустнули. Зловещий, громкий звук ломающихся и перестраивающихся суставов заполнил комнату. Она выгнулась дугой, и из её горла вырвался оглушительный вой, смешанный с рыком, — звук мучительного рождения и дикой мощи. Рык становился всё глубже, всё менее человеческим. Уэнсдей, захлёбываясь смесью боли, страха и неистового восторга, впилась губами в её плечо, позволяя собственным демонам вырваться наружу. Инид, движимая слепым инстинктом, скользнула вниз по её телу. Язык, уже изменившийся, более широкий и шершавый, коснулся самой её сути. Уэнсдей вздрогнула, её пальцы впились в спутанные простыни, когда ощущение стало почти невыносимым — животным, властным, стирающим границы. Это был не ласкающий жест, а требование, заявка на владение, на слияние, на которое она сама дала согласие, произнеся свои заклинания на итальянском. Уэнсдей отдавалась волне ощущений, где боль и наслаждение переплетались, становясь чем-то третьим — более глубоким, почти мистическим. Она уже закрыла глаза, полностью погрузившись в чувства, и её рука потянулась, чтобы коснуться головы Инид, провести пальцами по её волосам. Но вместо ожидаемых мягких прядей её пальцы встретили густую, упругую, невероятно мягкую шерсть. Это было так неожиданно, что Уэнсдей молниеносно распахнула глаза. Перед ней, заполняя всё пространство над кроватью, был огромный волк. Его шерсть была кремово-белой, но на кончиках — как будто кто-то окунул их в краску — переливались её родные, неоновые цвета: розовый, голубой, сиреневый. Его размеры были колоссальны, но он не обрушивал на неё всей своей массы; казалось, он сдерживался. Тёмно-красные, почти багровые глаза, лишённые человеческой мысли, но полные осознанного, животного внимания, смотрели на неё. Он облизнул огромную пасть, и Уэнсдей на миг увидела ряды белоснежных, смертоносных клыков. Все её расчёты, планы и знания о ликантропии рухнули в одно мгновение. Она ожидала гибридную форму — больше человека, чем зверя. Не этого. Она замерла, потеряв дар речи, её аналитический ум впервые полностью отключился, уступив место чистому, первобытному изумлению. Инид-волк медленно приблизил свою морду. Огромная, покрытая шерстью лапа с осторожностью, невероятной для такого размера, подняла подбородок Уэнсдей, заставляя её смотреть прямо в эти горящие глаза. Произошёл немой обмен — шока с одной стороны и обладания с другой. Затем монстр взял верх. Он грубо и резко перевернул Уэнсдей на живот. Она ощутила, как его горячее, влажное дыхание пробежало по её шее, спине, заставив каждый мускул сжаться. Он глубоко, с шумом втягивал её запах, будто впитывая его в память, то и дело принюхиваясь и опускаясь ниже. Уэнсдей, всё ещё пытаясь предугадать действия зверя, ожидала продолжения оральных ласк. Но она ошиблась. Что-то новое, твёрдое, невероятно горячее и пульсирующее упёрлось ей в копчик. Уэнсдей инстинктивно дёрнулась, желая обернуться и увидеть, но волк тут же вцепился зубами в её шею. Не разрывая кожу, но сжимая её с такой силой, которая не оставляла сомнений: движение запрещено. В голове Уэнсдей, сквозь туман боли и шока, пронеслось осознание. Альфа. Цвет шерсти, мощь, поведение… Инид была не просто оборотнем. Она была альфой. Её вой точно слышала вся академия… — мелькнула практическая мысль, но её тут же смыло новой волной. Неприятное, давящее ощущение во влагалище сменилось резкой, разрывающей болью. Что-то огромное, пульсирующее, преодолевая сопротивление, вошло в неё, заполняя до предела, растягивая, стремясь проникнуть как можно глубже. Мысль Уэнсдей работала с чёткостью в экстремальной ситуации: Инид-человек была девушкой. Волк же… обладает анатомией самца. Оглушительный, утробный рёв, смешанный с торжествующим воем, прокатился по комнате. Уэнсдей вскрикнула, её голос был поглощён подушкой и рёвом сверху. Вес волка почти полностью обрушился на неё, прижимая к матрасу, вытесняя воздух из лёгких. Над её головой нависла знакомая морда. Острые клыки снова впились в шею, на сей раз пронзая кожу — не для убийства, а для метки. Яркая, жгучая боль смешалась с невероятным чувством обладания. Инид метила её. Помечала как свою. В мире оборотней этот акт — сочетание укуса и совокупления — был клятвой, договором, защитой. Отныне от Уэнсдей будет исходить сигнал для любого сверхъестественного существа: «Она под защитой. Она принадлежит альфе». От этого осознания, от этой древней, животной ритуальности по телу Уэнсдей пробежала новая волна жара — на сей раз внутреннего, стыдного и всепоглощающего. Её сопротивление испарилось. Волк начал двигаться. Медленно, почти выжидающе, а затем всё быстрее и глубже, с грубой, неудержимой силой. Каждый толчок вбивал её в матрас, каждый отход заставлял чувствовать пульсацию того, что теперь заполняло её. Боль не утихла, но растворилась в море другого, более сильного ощущения — абсолютной, животной близости, растворения границ, примитивного единства. Она не сопротивлялась. Она отдалась. Потоку боли, наслаждения, жару, пульсации и оглушительному рёву над ухом. И затем кульминация. Волк издал протяжный, утробный вой, его движения стали частыми, отчаянными, яростными. И Уэнсдей почувствовала, как её лоно заполняется горячим потоком, таким же жгучим, как и кровь, струящаяся по её шее от метки. Всё затихло. Давление ослабло. Вес, почти душивший её, отступил. Через мгновение, дрожащая и уставшая, она почувствовала, как на её спину, на окровавленную от укусов и поцарапанную кожу, обрушивается не шерсть, а знакомое, человеческое, мокрое тело. Инид. Её Инид. Без шерсти, без клыков, дышащая прерывисто и глубоко, уже в бессознательном состоянии полного истощения. Уэнсдей медленно, с трудом повернулась под этим весом, обняв обессиленное тело оборотня, прижимая его к себе. Её собственная боль была ничем по сравнению с потребностью защитить, удержать, ощутить биение её сердца. Она лежала, глядя в потолок, слушая это дыхание, чувствуя на своей коже смесь их крови, пота и других следов этой безумной ночи. Все расчёты, все планы лежали в руинах. Но на их месте возникло нечто большее. Нечто дикое, реальное и навсегда изменившее их обеих.

***

Сознание возвращалось к Инид медленно, как будто всплывая из тёмных, горячих глубин. Она открыла глаза, ощущая непривычную тяжесть в мышцах и странную, оглушительную тишину в голове, где ещё недавно бушевал только рёв. Её голова лежала на груди Уэнсдей, и под щекой она чувствовала ровный, чуть учащённый стук сердца. Она осторожно приподнялась, опираясь на локоть. Под ней лежала Уэнсдей — бледная, с тёмными кругами под глазами, с высохшими следами слёз и пота на висках, с яркой, пульсирующей меткой на шее. Но её глаза были открыты и смотрели на Инид не с ужасом или болью, а с мягкой, усталой нежностью. Смотрели так, как будто видели не монстра, а её. Просто Инид. Инид попыталась заговорить, извиниться, спросить, но её голосовые связки, ещё не до конца перестроившиеся, выдали лишь низкий, хриплый горловой звук, больше похожий на рычание. Она моргнула, ошеломлённая. И тогда Уэнсдей рассмеялась. Не издевательски, не нервно, а громко, хрипло, от всей души. Этот смех, разорвавший тишину, был таким неожиданным и искренним, что Инид сначала замерла, а потом и сама не выдержала. Её собственный смех, уже человеческий, срывающийся и звонкий, смешался с Уэнсдей, заполнив комнату и смывая остатки ледяного ужаса. Уэнсдей, всё ещё смеясь сквозь одышку, притянула её к себе и поцеловала. Поцелуй был солёным от слёз и пота, нежным и бесконечно осторожным, словно она боялась разбить что-то хрупкое. — Моё сознание, как человек, помнит всё до перевоплощения, — выдохнула Инид, разрывая поцелуй и касаясь лбом её лба. — Но вот после… только память волка. Который просто… буквально сходил с ума. — Ты подарила мне лучшие ощущения, — тихо сказала Уэнсдей, её голос был хриплым, но твёрдым. — Я не знала, что боль бывает настолько… живой. И наполняющей. Инид онемела. Её взгляд снова прилип к шее Уэнсдей, к тому месту, где её клыки пробили кожу. Теперь это была не просто рана — метка затягивалась на глазах, оставляя после себя лишь темноватый, изящный шрам, похожий на татуировку в виде двойного полумесяца. — Боже, блять, я просто монстр! — вырвалось у неё, и голос задрожал. — Мне так жаль, я не хотела тебе навредить! Я… — Тш-ш-ш, — Уэнсдей положила палец ей на губы. — Всё хорошо, Инид. Я в порядке. Более чем. Но Инид уже отстранилась, с ужасом осматривая тело любимой. Синяки, царапины… Её взгляд упал на спину Уэнсдей, и она ахнула: — Твою мать… Кожа спины была покрыта сеткой красных полос — следы от её когтей, когда она удерживала Уэнсдей в момент кульминации. Они не были глубокими, но выглядели устрашающе. — Ну, тогда тебе стоит ещё и поменять постельное, — сухо заметила Уэнсдей, кивнув в сторону простыней под ними. Инид опустила взгляд. На светлой ткани яркими пятнами выделялись следы — алые и белые, смешавшиеся в причудливый, животный узор. Её мозг с трудом обрабатывал информацию. — Что это? Я не понимаю… — Моя кровь, — без тени смущения объяснила Уэнсдей. — И твой… эякулят. — Мой эя… стоп, что? — Инид села на кровати, уставившись на пятна, а затем на свои руки, как будто ожидая увидеть на них что-то иное. — Как это возможно? — Видимо, в чистом проявлении альфа-волка у оборотней доминирует мужская анатомия, — сказала Уэнсдей с научной отстранённостью, хотя в её глазах искрилось странное удовольствие от этого открытия. — Феноменально. В гибридной форме такого, судя по литературе, не происходит. Инид медленно переваривала эту информацию, чувствуя, как по её щекам разливается жар. — Значит ли это, что моя волчья натура… оплодотворила тебя? Это значит, у нас будут волчата? Как я? Уэнсдей мягко улыбнулась и потянулась, чтобы поцеловать её в щёку. — Не думаю так. Ты по своей основной, человеческой природе — девушка. Важно основное обличье, если мне не изменяет память о разговоре с миссис Капри. — О боже, что вы там такое обсуждали? — простонала Инид, закрывая лицо руками. — Я основательно готовилась, — призналась Уэнсдей, её пальцы нежно перебирали спутанные цветные пряди Инид. — Но тот факт, что я буду заниматься сексом не с гибридным оборотнем, а с полноценной альфой… был самым непредсказуемым. И, надо признать, самым впечатляющим. Что касается потомства… если мы когда-нибудь захотим продолжить род, то зачатие, теоретически, возможно только в ночь кровавой луны. Инид резко подняла голову, догоняя мысль. — Но ведь сегодня как раз такая луна! Это значит, что… — Дай мне закончить мысль, sole, — мягко прервала её Уэнсдей. — Это значит только то, что ты стала альфой, потому что оборотни, обратившиеся именно в кровавую луну, — это и есть альфы. Вот тебе и задержка в обращении среди сверстников. Ты не отставала. Ты готовилась стать этим. Уникумом. А по поводу зачатия… оно невозможно во время первого обращения, в первую кровавую луну для оборотня. Особенно учитывая, что это был наш первый раз. Организму нужно стабилизироваться. — Но у людей первая близость не мешает… — начала Инид. — Синклер, ты немного иной человек, — напомнила Уэнсдей, и в её голосе зазвучала твёрдая, обнадёживающая нота. — Ты — оборотень и альфа. У нас будет время. Следующая кровавая луна будет только через пять лет. Мы успеем всё обдумать и… подготовиться. Более тщательно. От этих слов, произнесённых с её привычной, ледяной уверенностью, по Инид разлилось спокойствие. Она вздохнула и опустилась обратно на подушку рядом с Уэнсдей. — Ну, тогда план есть. И первый пункт в нём: закончить эту академию. И стать одним кланом. — Она повернулась на бок, глядя в тёмные глаза любимой. — Какая фамилия тебе нравится больше? Синклер или Аддамс? Уэнсдей рассмеялась — тихо, счастливо. — Нет, так нечестно, Инид. Я выбираю двойную. Пусть нас боятся вдвойне. — Знаешь, Уэнсдей, — Инид улыбнулась, её ямочки наконец проступили на щеках. — Такая идея мне нравится. Она безумная. — Она рассмеялась. — Она вдвойне безумная. Я люблю тебя. Уэнсдей посмотрела на неё, и в её взгляде, всегда таком сдержанном, теперь было столько открытой нежности, что Инид перехватило дыхание. — Ti amo anch'io, mio lupo luminoso, — прошептала она. — Не начинай, — Инид пригрозила ей пальцем, чувствуя, как по телу снова пробегает знакомый, сладкий трепет. — Или я снова заведусь. И так каждый раз. Виновата ты, Луна и твой сводящий с ума запах. Она обняла Уэнсдей, прижавшись к ней, и они лежали так в тишине, слушая, как за окном начинает светать, а их дыхание, наконец, выравнивается, сливаясь в один спокойный ритм. Страх, боль и дикость ночи отступили, оставив после себя не разрушения, а новую, невероятно прочную связь. Связь, скреплённую не только любовью, но и кровью, и древней магией луны. И что бы ни ждало их впереди, они будут встречать это вместе. Аддамс-Синклер.