По сказочным тропам

      Все, что планировала Маруся этим вечером — полный, бесстыдный расслабон. Со вкусной едой, любимым сериалом и, может, горячей ванной, в которую она обязательно добавит бурлящий шарик, купленный накануне, с надписью «Sexy» вместо названия аромата: чтобы проверить, станет ли она от этого сексуальнее, или, может, ей обломится какой-нибудь романти́к…              Однако Маруся вовсе не планировала, что она уронит телефон с сериалом в воду и уронит себя следом, поскользнувшись в попытках сначала поймать телефон в полёте, а потом — в попытках быстро вытащить его из воды, пока аппаратура не сдохла безвозвратно. Уронит — себя — качественно, до звёзд в глазах и помутнения в мозгах.              А потом очнётся где-то…не в ванной.              Вот только её планы имели совсем иные планы, поэтому обнаруживает себя Маруся в чем мать родила посреди какого-то водоёма, а водоём тот — посреди какого-то леса. И это при том-то, что Маруся с детства плавает как топор. Ещё и темень вокруг, освещаемая лишь светом полной луны на безоблачном небе — это было бы даже романтично, не будь вдовесок всего остального.              — Помогите! — орёт Маруся благим матом, без особых, впрочем, надежд. И лупит по воде руками и ногами, твёрдо решив, что без боя не утонет. — Тону! Помогите!              Вопль у Маруси поставленный и закалённый годами работы высоким начальством малых полётов, где работника нужно уметь и приголубить нежно для мотивации, и пропесочить как следует для ускорения. Причём «пропесочить», к вящему огорчению Маруси, случалось настолько часто, что её тренированному голосу позавидовал бы иной прораб.              Из леса на опушку, влекомый её криками, выбегает парень — долговязый и взъерошенный, — который тут же героическим жестом сбрасывает с себя куртку и совсем не героически спотыкается, пока стаскивает свои ботинки. Следом за ним несётся другой парень, тоже героический на вид, только не такой взъерошенный, с намерением что-то пробасить вслед первому. Однако первый парень уже шлёпает босыми ногами по мелководью, чтобы нырнуть в воду и в несколько широких гребков добраться до Маруси.              — Хватайся! — орёт он, протягивая руку.              Маруся вцепляется в него руками, ногами и почти что зубами, почуяв скорое освобождение из незапланированного отдыха на дикой природе, так что парню приходится постараться, чтобы расположить её на себе поудобнее. Маруся чувствует, как её босую ногу обхватывает чья-то рука — чья-то, чья точно не принадлежит парню-спасителю, — и без лишних раздумий рявкает:              — А ну брысь отсюда!              Неизвестная рука тут же исчезает, рядом раздаётся всплеск, будто рыба хвостом ударила, а спаситель резво стартует, буксируя Марусю к берегу вместе с собой.              Оставшийся на берегу парень ждёт их с откровенно злобным видом.              — Куда ты в озеро с русалками бросаешься, придурок?! — взвивается он, едва Маруся скатывается со своего героя на блаженную грязь берега, поросшего тиной. — Ещё и в полнолуние! Давно тебя не проклинали какой-нибудь гадостью?              — Там человек тонул, — ворчит спаситель, выжимая одежду.              — Человек тонул! — всплескивает руками его друг. — Ты хоть проверил, точно ли человек и точно ли тонул?              Спаситель смотрит на Марусю, будто и не видел до того, а сама Маруся вспоминает, что мать родила её совсем не в рубашке, в которую можно было бы завернуть свою обнаженку. По крайней мере, заворачивать там есть что — два года регулярного спортзала и питания по методичке превратили её тощесть в подтянутую худобу, которой не грех и козырнуть.              — Точно человек, — заявляет Маруся, подбоченясь. — И точно тонул.              — Тогда держи, — говорит друг спасителя и резким движением швыряет в неё что-то, что вытащил только что из кармана.              Близорукая от долгого стажа перед мониторами Маруся ловит это нечто только потому, что оно летит ей в лицо, а жизнь и тренер по боксу (превратившийся потом в её парня и, по совместительству, тирана, качественно привившего ей отвращение как к отношениям, так и боксу) научили её ловить все, что летит в сторону лица, и только потом спрашивать.              Летающим предметом оказывается кольцо.Простое, блестящее серебром в лунном свете, с вязью мелких прозрачных камней — бриллиантов или просто стразиков? — оно кажется скромным до неприличия. Студенческим.              — Спасибо, милый, — ворчит Маруся, перекатывая колечко в пальцах, — но я замуж не планировала.              — Нужна ты мне очень в жёнах, — фыркает парень, подходит и забирает кольцо обратно. — Это серебро, — заявляет он как нечто само собой разумеющееся. — По крайней мере, ты не русалка, уже хорошо. А то с моего брата станется ещё на какую-нибудь нечисть запасть.              Маруся тут же смотрит на своего спасителя, который тупит взор и разве что ножкой не шаркает, скрывая пламенеющие щеки за завесой давно нестриженных волос. Высокий, аж голову задирать приходится, широкоплечий, с большими руками. Такие и шею свернуть могут, и обнять нежно.              В неверном свете луны лицо за вихрами кажется странно знакомым.И у брата его, корчащего скептическую мину — тоже. Утопившая в озере свои контактные линзы, которые не стала снимать ради сериала, Маруся не может разглядеть физии получше, поэтому если ей сейчас придётся драпать от них как от маньяков, а потом как-то описывать их полиции для фоторобота, будет невероятно весёлый квест.              — Ты какого хрена в озере ночью делаешь? — спрашивает второй парень. — Просто утопиться решила, или хочешь, чтобы твою душу заодно прибрали на ближайшую вечность?              — Я бы тоже хотела узнать, какого хрена я в озере очутилась, — в тон ему отзывается Маруся, — но сначала хотелось бы закончить стриптиз, — она взмахивает руками вдоль своей обнаженки, словно платье на себе показывает, а не девичьи формы во всей первозданной красоте. — Не то чтобы я вас сильно стеснялась, но холодно.              Ойкнув, спаситель подхватывает с земли свою куртку и, отвернув ясны очи прочь, протягивает её Марусе. Куртка длинная, достаёт ей до середины бёдра, и натягивает её Маруся с сожалением, что ботинками так разжиться не выйдет — её тридцать седьмой с их мужскими лаптями точно несовместимы.              — Я вообще-то в ванной купалась, пока здесь не всплыла, — добавляет она, плотнее кутаясь в тепло куртки и прыгая босыми ногами по склизкой, мокрой и все более холодной от дыхания ночи тине. — У себя дома, а не здесь… где мы, кстати?              — Ванаги Гамиинс, — подаёт голос спаситель.              — Будь здоров, — кивает ему Маруся. — А более конкретные ориентиры есть? У меня с географией не настолько хорошо.              — Миннесота, — тут же отзывается его брат. — Маленькое озеро с духами, как его называют на местных наречиях.              — Я серьёзно.              — Мы тоже серьёзно.              — Я в Волгограде была! — рявкает на них Маруся бульдогом, потеряв всякое терпение. — Я всю жизнь там живу и работаю, уезжаю только в отпуска и те по России из-за просрочек по кредиту, а до отпуска мне ещё полгода!              На несколько секунд повисает тишина, которую украшают лишь таинственный шёпот леса вокруг, пение сверчков с совиным бэк-вокалом и редкие всплески воды.              — Твою мать, Сэмми, — ругается вдруг второй парень. — Опять попаданки!              — Какие попаданки? — опешивает Маруся.              — Залётные-перелетные девицы… — начинает объяснения он, на что Сэм тут же шикает на него:              — Дин! Базар фильтруй! Все-таки с девушкой разговариваешь.              Дин лишь ворчит беззлобно:              — Тогда сам объясняй, — и, сунув руки в карманы куртки, отваливает в сторону в поисках на берегу камней, которые можно было бы пнуть в воду, устроив соревнование «какой дальше отлетит».              — У нас тут машина недалеко, — сообщает Сэм миролюбиво, и Марусе это звучит слишком миролюбиво для искреннего. — Пойдём, найдём тебе какую-нибудь одежду из нашей. И горячего попьём — у нас есть с собой кипяток.              — Мне и тут неплохо, — настороженно ворчит Маруся. — Я не замёрзла, — и почти не врёт: ещё не настолько замёрзла, чтобы отчаяться и сдаться на милость двум незнакомым теоретически маньякам, однако ступни уже леденеют и стоять на них совсем некомфортно даже на траве, куда Маруся успела мелкими ползками переместиться из тины, пока они тут болтали.              — Я замёрз, — отрезает Сэм, с одежды которого уже не течёт ручьями, но капает мелкой капелью. — Пойдём, — в его мягком тоне слышна неизбежность, и Маруся лишь успевает сделать шаг назад, едва он делает шаг вперёд, выглядя так, будто хочет подхватить её на руки.              — Сама дойду, не напрягайся, — заявляет она, мысленно прицеливаясь коленкой к его паху на случай, если начнёт настаивать или чего похуже. Она просила у судьбы романти́к, а не двух охотников за русалками с неясными намерениями.              Сэм обувается, глядя на то, как Дин пинает очередной камень, искоса подсматривая за ними двумя. Вдруг раздаётся ещё один всплеск и что-то небольшое — будто тоже камень — тенью летит из воды обратно к Дину. Тот, чертыхнувшись, убирается с траектории, и камень приземляется на землю со звуком удара о своих собратьев.              — Нахалки, — бурчит Дин, показывая кулак озеру.              — Кто бы говорил, — замечает завязывающий последний шнурок Сэм. — Скажи спасибо, что они на берег не вышли или песню не завели.              — Пусть только попробуют спеть, ага, — не унимается его брат, подхватывая темный рюкзак, который все это время лежал рядом с ними на земле. — Я из них тогда уху сварю, как только очухаюсь. Пошли, — он давно знакомым Марусе жестом неотесанного мужлана хватает её под локоть и тянет за собой. — А то реально осмелеют и на берег ринутся, читай потом над ними псалмы.              Так они и уходят с лунного света под тени деревьев, ведомые небольшой тропкой, которую подсвечивают фонариками. Маруся жалеет о своём желании идти собственным ходом уже через несколько шагов, когда ей в ноги начинают впиваться колючки хвои и шишки. Когда под ногой хлюпает что-то влажное и склизкое, как червяк, Маруся едва сдерживает порыв попросить Сэма все-таки понести её, как и вопль брезгливой чайки.              Скрашивает эту полосу препятствий рассказ Сэма о попаданках: не часто, но уже не в первый раз они с братом сталкиваются с людьми, в основном девушками, которые ни с того ни с сего перемещаются — во времени, в пространстве, иногда даже между мирами. Попадаются им во время охоты или просто сваливаются как снег на голову, вынуждая бросать всë и искать способы их возвращения.              — А почему попадают? — спрашивает Маруся, цепляясь когтями за плечо Сэма на очередной кочке под ногами.              — Каждая по-разному, — его рука тренированным движением обхватывает её за талию, чтобы вернуть ей равновесие. — Кто-то в аномальную зону заходит, у кого-то парад планет или проклятие какое-то, обычно родовое, кто-то от природы предрасположен путешествовать через бреши в тканях реальности. Кто-то… — он запинается, будто слова подбирает. — Кто-то после смерти сюда попадает.              Маруся спотыкается снова, вспоминая, какими яркими были звёздочки в глазах, когда она об ванну головой приложилась. Рука сама взлетает к виску в поисках — чего? шишки? перелома? кровоточащей раны? — места удара. Все целое, без смертельных или тяжёлых симптомов, даже не болит, даже царапин никаких нет. И руки-ноги целые. И задница, на которую Маруся приземлилась в полёте, тоже в порядке. Может, её перемещение все-таки не посмертное? Когда там ретроградный Меркурий обещали, вдруг это из-за него все…              — А вы точно не мои галюники? — на всякий случай уточняет Маруся, между шагами ойкнув от удара мизинчиком об корягу. — Вдруг я прямо сейчас в ванной захлёбываюсь?              Вышагивающий впереди, как локомотив с прожектором-фонариком, Дин вдруг останавливается, разворачивается и проворными пальцами забирается под рукав Марусиной куртки, чтобы как следует ущипнуть её за руку.              Второй рукой Маруся тут же припечатывает ему в морду джебом. Каким бы Витëк не был козлом в отношениях, удар ей он, как тренер, поставил хороший — Дин от такого отшатывается, и это Маруся ещё с техникой накосячила.              — Дин! — восклицает Сэм неодобрительно на выходку брата.              — Совсем рехнулась? — восклицает Дин, потирая пострадавшую скулу.              — Это ты мне говоришь? — рычит Маруся, незаметно для себя уже оказавшаяся в стойке и готовая вдарить не только прямой левой. — Какого хрена щипаешься?              — Больно было? — вопросом на вопрос отзывается Дин. Маруся кивает — место щипка горит и пульсирует, теперь ходить ей с видом как в лучшие дни сожительства с Витьком. — Значит, мы не галюны.              — Да, вы не галюны, — парирует Маруся. — Вы — придурки, — её взгляд падает на стоящего рядом Сэма, все ещё мокрого в этой ночной свежести. — Точнее, ты придурок, — исправляется она, возвращая взгляд на Дина. Подхватывает его брата за локоть и близоруко шагает с ним дальше в лесную тьму, вынуждая Дина вернуть себя и свой фонарик к роли проводника света.              — Что вы обычно делаете с попаданками? — спрашивает она, замечая, что ноги уже привыкли к пересечённой местности. — Вы же умеете возвращать их?              — Тех, кто просто в пространстве переместился, отправляем домой ближайшим транспортом, — уверенный, опытный ответ Сэма звучит мёдом на душу Маруси. — Если перемещение было во времени, то смотрим на время: либо помогаем вернуться назад в прошлое или будущее, либо просто не заморачиваемся, если это вопрос пары месяцев. С перемещением между мирами… сложнее.              — Насколько сложнее?              — Для этого способов столько, что мы инфы уже на целую методичку нарыли, — комментирует Дин. — Ещё несколько таких появлений — и можно нести в издательство, публиковать пособие «Верни попаданца откуда взяли». Станет бестселлером среди охотников.              — Охотников? — настораживается Маруся и вдруг осознаёт, что не спросила, зачем эти двое лунной ночью по лесу носятся да русалок в озёрах распугивают. Ещё и с голыми руками и невесть чем в том рюкзаке у Дина за спиной.              Маруся сует руки в карманы одолженной куртки и тут же натыкается на холод металла, в котором, достав его под свет фонарика, узнаёт складной нож. В другом кармане нащупывает очертания телефона и что-то кожанное — кошелёк, наверное.              — На нечисть, — не моргнув и глазом, подтверждает Дин. — А ты думала, мы просто так по лесам в полнолуние бродим? Тут утопленников недавно нашли, мы проверяли, русалки это или они сами. Вернее, хотели проверить, пока тебя не выловили.              — Как Винчестеры, что ли? — хихикает Маруся, вспоминая сериал, который когда-то смотрела марафоном, угробив под его пятнадцать сезонов почти три месяца жизни, все выходные и режим сна. И тут до неё доходит: — Погодите-ка…              Дин и Сэм. Два брата. Как будто похожие лица. И слишком хорошо разбираются во всяком ненормальном. Почему она сразу не сложила эту картинку?              — Почему «как»? — подаёт голос Сэм. — Мы и есть…              — Нет, стоп, молчи! — заявляет Маруся, отступая на шаг назад. — Не смей говорить, что вы — Дин и Сэм Винчестеры!              — Ты нас знаешь? — удивляется Сэм.              — Вы оба — сериал! — эти слова Маруся пытается не визжать, но голос предаёт её в самый жизнеутверждающий момент. — Вы же не существуете в реальности!              — Смотря о чьей реальности ты говоришь, — заявляет Дин, на что Марусе снова хочется двинуть ему в морду, только теперь уже от бессилия против его логики. Они ведь только что говорили, что к ним и из других миров заносит — а это значит, что и из тех, где они существуют как сериал. Да даже в самом сериале была серия, где они — всего лишь сериал.              Маруся вместо драки лишь горбит плечи и дуется- на случившееся, на весь мир и на этих двух героев заодно, будто они виноваты, что она провалилась между мирами и вывалилась в их вселенной. Дуется и на то, как обыденно начинает звучать весь этот абсурд, если повторить его несколько раз хотя бы в уме — как будто она в это верит.              Дерево, внезапно возникшее перед её лбом, весьма красноречиво напоминает болью от удара, что верить тут есть во что.              — Смотри, куда прëшь, — ворчит Дин, глядя на её позор.              — А ты свети получше, — огрызается Маруся, хотя Дин светит уверенной рукой бывалого выживальщика, как будто ночные прогулки по лесу — его любимое хобби и способ решить все проблемы мира.              Вскоре они выбираются к трассе, на обочине которой припаркован автомобиль, блестящий лаковым боком в лунном свете. Та самая старенькая Шеви, бывшая Винчестерам и убежищем, и передвижным арсеналом, и домом. Дин смотрит на Марусю с явным ожиданием её восторга, но Маруся настолько устала от марш -броска по лесным тропам, что её сил хватает лишь прислониться к холодному полированному боку в поисках опоры. Скривившись, Дин отпирает ей пассажирскую дверь, а сам ныряет в багажник и уже через минуту кидает Марусе какой-то плед:              — На, завернись, пока не простудилась, — пока сам выуживает из недр багажника походную сумку, в которой роется несколько долгих минут.              Маруся подбирает ноги на сидение и закидывает плед прямо поверх куртки, пряча в него все конечности. Подумав, накидывает ткань и на голову, и только укутавшись, понимает под собственный цокот зубов и почти судорожную дрожь, насколько замёрзла там, в лесу. Сэм утаскивает у брата из-под носа ещё одну сумку и выуживает из неё термос, в кружку-крышку которого тут же плещет ещё дымящимся теплом.              — Кофе? — уточняет он.              — Две ложки кофе, ложка сахара, сливок не надо, — на автомате выпаливает Маруся трясущимися губами.              — Сливок у нас и не водится, — хмыкает Дин и с видом победителя всех «модных приговоров» выкладывает рядом с ней треники, футболку и толстовку. Подумав, пополняет комплект носками, предварительно проверив их на дыры. — А вот с обувью придётся потерпеть до ближайшего города.              — Я все равно не собиралась на прогулку, — бормочет Маруся, с тихой благодарностью подгребая нехитрый гардероб под плед, чтобы надеть это все, как только дрожь отпустит. И с ещё одной благодарностью берёт из рук Сэма кофе — не чета её молотому из кофеварки, но, по крайней мере, достаточно ароматному, чтобы дать ей ещё немного сил и упрямства пережить происходящее.              Тишина сгущается уютом над их скромным привалом и, разомлевшая от тепла, Маруся вдруг ощущает, как её начинает потихоньку клонить в сон, несмотря на кофе. Она трет лицо ладонью, продирая сливающиеся глаза, и спешить утопить сонливость в остатках кофе. Надо было просить тройной и без сахара. Попросить ещё кружку?              — А что вы делаете с попаданками, которые попали сюда после… — она запинается, не решаясь произнести это слово.              — После смерти? — переодевающийся с другой стороны машины Сэм без труда разгадывает окончание её вопроса. Маруся кивает, хоть он и не видит, а у самой внутри все узлом сжимается, потому что ответ она примерно знает, и он звучит как: — Они остаются.              — Им некуда возвращаться? — догадывается Маруся, на что Сэм вежливо молчит, натягивая сухие брюки. — А как понять, что это посмертное попадание? Я не… я не уверена…              — На каком языке ты сейчас говоришь? — спрашивает Дин, прислонясь к боку машине рядом с Марусей.              — В смысле?              — Ты сказала, что ты из Волгограда. Это же Россия, верно? Ты говоришь с нами на английском?              Вопрос звучит как самый идиотский на свете, но на Марусю вдруг снова находит откровение — она ведь английского не знает. То, что учила в школе, не считается, после школы она даже два слова едва умела связать, не говоря уже о свободном общении, а по работе ей всегда хватало двух базовых языков — русского и русского матерного, причём во втором она преуспела до уровня профи, если того требовали обстоятельства.              — Я не задумывалась, — признается она, наконец.              — Ты никогда не знала языка, но сейчас общаешься с нами так, будто английский — это твой родной? — уточняет Дин без тени насмешки или иронии. Маруся лишь жмёт плечами в ответ на его правду.              По тому, как закончивший возвращение к цивилизованному виду Сэм садится перед ней на корточки и тянет руку в жесте, который выглядит как сочувствие, Маруся понимает ответ.              — После смерти языковые барьеры рушатся, — добивает её Сэм тихим голосом, от которого усталой, замёрзшей, голодной и попросту растерянной Марусе хочется расплакаться. Закрыть глаза и загадать, чтобы происходящее было каким-то слишком реальным сном. Тем ненормальным сном, в котором все слишком логично, слишком ощутимо и который становится нелепым лишь при свете солнца. Который не будет означать конец её выстраданной стабильности там, в её нормальной жизни, где она почти доплатила многострадальный и десяток раз просроченный кредит, который пришлось взять несколько лет назад, чтобы погасить штраф за одного из её бывших подчинённых, сбежавшего после фееричного косяка, отвечать за который пришлось Марусе как начальству. Где она наконец-то окончательно отделалась от Витька, закрыла все вопросы с теми, кто был до Витька, и планировала просто пожить для себя. Где её мама ждала её в субботу, чтобы вместе постирать шторы и протереть пыль в серванте под «парадной» посудой и хрусталëм.              Где она не умерла голая в ванной, тупо поскользнувшись в воде.              — У нас есть друзья, которые помогают «посмертникам» встать на ноги, — слышится голос Сэма как через толщу воды, и на мгновение мысль о том, что лучше бы она утонула в том проклятом озере, навеки оставшись с русалками, кажется Марусе не малодушной, а слишком притягательной, чтобы просто от неё отмахнуться. — Поехали? — спрашивает Сэм, как будто у неё есть выбор.              — Поехали, — ворчит она, стирая ладонью непрошенные слезы.