I (hope) will be home on Christmas day

Двадцатое декабря, 2010 год. — Не козлись, Кас. — Но я правда не понимаю, зачем я здесь. — Ты думаешь, мне нравится этим заниматься? — Да, — пожимает плечами Кастиэль, не слишком довольный случившейся ситуацией. Дин вздыхает, поднимает голову на Каса из-под открытого капота старенькой тачки. Он неодобрительно морщится, но не находит слов, чтобы ответить. Отмахнувшись, тихо послав ангела к чёрту, Дин возвращается к своей задаче. Произошло это спонтанно. Дин единожды, уже живя в этом мотеле, проверил уровень масла в «Импале», стоя прямо на парковке. Администраторша мотеля, древняя на вид женщина, отпустила какой-то комментарий по этому поводу. А теперь вытребовала у Дина помощь со своей рухлядью, если тот не впустит её в свой номер, проверить всё ли в порядке. Порядка в комнате не было. Разыгрывать ту выдуманную наперёд ложь не хотелось, в конце концов, после этого придётся опять искать дешёвую ночлежку. Администраторша также не знала, что помимо Дина в номере прописалось ещё одно живое существо. Кривя губы, морщась и строя абсолютно раздражённую рожу, Дин сказал, что глянет тачку. Вот они и оказались с Кастиэлем здесь. На самом конце парковки в середине дня, сберегая деньги стервозной администраторши. Перед праздниками цены задирали выше крыши на всё, от хлеба до гвоздей. Что уж говорить об автомастерских. — Скажу ей, что двигатель сдох, — задумчиво протянул Дин, больше не смотря на Каса. — Это новую машину покупать придётся. Мотор чинить — всё равно, что деньги на ветер выкидывать. — А он сдох? Дин секунду подумал, нахмурился. — Нет. Кастиэль тяжело вздыхает. Странно осознавать, но постепенно Дин начал выходить в люди, пусть это и значит почистить зубы и постирать рубашку. Он чувствовал себя дерьмово от понимания, что это для него нечто вроде большого шага. Люди в его возрасте уже второй раз разводятся, а он крутит у себя в голове пластинку из гордости за вымытую кружку с кофе, лишь бы не забить на это достижение и не забыть повторить его в следующий раз. Малейшая трещина могла стать фатальной. Виной тому был Кастиэль. И речь идёт не о той охуенной мотивации, которую пытался передать ему ангел в первые дни своего изгнания, кормя Дина едкими замечаниями и душераздирающими речами о мире во всей вселенной, уединении с природой и честных политиках. Ох, нет, это работало в обратную сторону — ещё с неделю назад Дину хотелось лишь доказать, что он правда не намерен менять свою жизнь, что его действительность его устраивает, что он уже принял решение и отклоняться от него не планирует. Что он уже ничего не чувствует как следует, что в нём осталась какая-то чёрная дыра, которая засасывает всё хорошее в то мгновение, когда это хорошее происходит, а на "потом" оставляет только свою пустую, оскверняющую любую память о ком-либо червоточину. Апатия заменила собой постоянный гнев на всех и каждого, а после выжрала его всего ложечкой. И сейчас, оказывается, нужно вспомнить, что же в нём было до того, как это произошло. Скопленная годами подавленная злость вдруг скрылась подо льдом, и этот лёд обнял его целиком. Но лишь отмерзая, можно начать чувствовать кончики пальцев, а не в момент, когда ты находишься в льдине. Кас всё ему похерил, когда вдруг объявился и сделал своим долгом выбить из Дина дерьмо. Но не кулаками, а неприятной правдой. А потом и тем, что, оказывается, Дин не может позволить себе даже притвориться, будто он не был в аду, будто не знает, что его брата — любимого младшего брата, которого он вырастил с пелёнок, хотя и сам был ребёнком — поглотила судьба куда хуже смерти. Оказывается, Дин также не может притвориться равнодушным, когда в похожем состоянии находится тот единственный, кто знает его вдоль и поперёк, знает всё произошедшее, кто видел худшую сторону его души, но каждый раз продолжал его выбирать. Ну Кастиэль и мудак. Но ладно, ему Дин прощает. — Я думал ещё одно дело поискать, — невзначай начинает он. Кастиэль смотрит куда-то вдаль, вглядывается в деревья сощуренными глазами. Почти не реагирует на слова Дина, отвечает заторможенно. — Неожиданно. — Ну, а что? Разве ты не хотел этого? Кастиэль снова молчит пару секунд. Дин вдруг думает, что, оторвав взгляд от внутренностей машины и посмотрев туда, где стоял Кас, никого не увидит. Словно он правда мог бы вот так испариться, ничего не сказав. Да. Мог бы. Дин кидает беглый взгляд на Каса, который всё же никуда не делся. Это успокаивает. — Я хотел, чтобы было как раньше. Признание вызывает мгновенный ступор. Как раньше? Как раньше, когда они бегали в поискать того, что сможет сдержать Люцифера? Когда они снова и снова проигрывали в карты судьбе, и каждый "выход" из Апокалипсиса оказывался очередной брешью? То "раньше", в котором они познали так много потерь? "Раньше", в котором каждый день мог быть последним? — Да, — неожиданно хриплым голосом отзывается Дин. — Я тоже. Дин знает, о чём думает Кастиэль. Как минимум догадывается. Невысказанное сожаление обо всём, что они потеряли, оседает на языке горечью. Тогда у них была цель, был смысл в каждом действии. Дин скучает за этой определенностью, пусть и испытывает за это жгучий от неправильности сего чувства стыд. — Я думаю, что мы могли бы увидеться с другими охотниками. Помочь им, если потребуется. Я... Кас, я правда устал от всей беготни, но иного пути я не знаю. Дин больше не смотрит на Кастиэля. Он не смог бы смотреть на него и говорить. Всё то, что разъедало его изнутри, выбирается наружу. Он фыркает, словно рассказывает что-то глупое: — Хочу ли я заниматься охотой? Думаю, нет. Я навидался достаточно ужасов, но заняться чем-то другим мне не позволит совесть. А Сэм, — голос обрывается. Дин хрипит, кашляет несколько раз, тупит взгляд в капоте машины. Он продолжает создавать видимость работы. Продолжает говорить, но тише: — И всё то дерьмо словно убивает меня. И я думал, что… Ну, ладно, это будет честно, если меня замучает вина, которая в конечном счёте разрослась так, что я не могу ничего с собой поделать. Ухмылка разрезает его лицо чем-то нервным, чем-то непривлекательным. — То есть, я до сих пор еле держусь, мне кажется, что ещё немного — я взорвусь, возьму бутылку и всё вернётся на круги своя. Он замолкает. Он копается в автомобиле, словно это самое важное в эту самую секунду. Сердце быстро бьётся в груди. Глаза наполняются слезами, которые Дин, быстро проморгавшись, скрывает. Тон приобретает серьёзность и, что неудивительно, обречённость. — Кас, есть целые дни, которые я не помню и помнить не хочу, ведь они были наполнены сраными обвинениями в свою сторону за... за то, что я тогда выжил. Дин втягивает сквозь зубы воздух. Говорить вот так открыто он ещё не пробовал ни с самим собой, ни с кем-либо ещё. — Но появился ты, — пауза. — И я больше не хочу этого, но и избавиться от вины не могу. Он надеется, что рядом никого нет. А если и есть, то плевать. Пусть слушают. Главное, что слушает Кас. Он уже устал от того, что не может говорить прямо. Что скорее напьётся и пьяным бредом смазано признается в чём-то, а на утро не упомянет и не вспомнит прошлый вечер, будто ему плевать. А ему не плевать. Ему не плевать на очень многих людей в своей жизни. В жизни, которую он самостоятельно поставил на паузу, а как включить обратно не знает. — Я плохо с тобой обращался, Кас, всё это время. Ещё до Люцифера, — он сглатывает. — Кас, я хочу, чтобы ты знал, что у тебя есть я, даже если я не могу помочь самому себе, и ты видишь, как жалки мои попытки взять себя в руки. То есть, это ни чёрта не имеет смысла, но зная, что я тебе нужен, правда нужен, что я правда могу облегчить твоё существование, что моя жизнь будет не так тосклива и сможет наполнить твою жизнь смыслом, я чувствую себя так, будто и с собой смогу справиться. Как странно. Ещё две недели назад Дин бы скорее застрелился, чем сказал нечто подобное. Ему плохо от осознания, что всё его мировоззрение, порядок в голове и сложившийся принцип могут пошатнуться. Так уже было пару раз. И все эти разы были связанны с одним конкретным ангелом. Дина тут же начинает мутить. — То есть, конечно я был нужен Лизе, но это другое. Ты говорил с ней, а значит, ты всё знаешь, — Дин морщится. Что именно узнал Кастиэль от Лизы остаётся не утешающей загадкой. Но и узнавать Дин не стремится. — Я ценю её, я ценю то, что она была готова мне предложить, но я не такой человек. Я не смогу осесть, а рисковать, зная, что где-то там меня ждёт женщина с ребёнком — это высшая степень эгоизма. Дин уже даже не пытается что-либо делать с машиной. Он держится за неё руками, чувствуя себя так, словно просто напросто упадёт, если лишится этой точки опоры. — И ты — это тоже другое, — Дин зачем-то кивает, словно возводя свои слова в абсолют. — Ты знаешь всё обо мне, даже если я это отрицаю. И это пиздец как пугает. Но ещё и... притягивает? Дин напряжённо хмыкает, но тут же возвращает себе серьёзность. Он не шутит. Впервые, блять, в жизни ни намёка на шутку или сарказм. — Ну, раз ты не уходишь, то ты знаешь, что я был в аду, и что я там творил. Ты знаешь, что тогда я сломался и... и сейчас я тоже сломлен. Голос совсем даёт слабину. Непрошедшие на горле синяки прямо сейчас кажутся настолько свежими, насколько возможно. Ведь иначе Дин не может объяснить это удушающее чувство, что вьётся у его трахеи. — Просто если ты... И если я... — снова пауза, мгновение, чтобы дать себе передышку. — Может тогда бы нам не пришлось скучать за дерьмовым временем? Ну, знаешь, если бы мы создали по-настоящему хорошие времена. Для нас. Его руки окончательно заледенели на холоде, да ещё и при контакте с металлом. Суставы ноют тупой болью, сжимать и разжимать кулаки неприятно, словно их пронзают тысячи иголок. Дин облизывает губы, концентрируя взгляд на том, на что он смотрит. Две слезы упали на радиатор и тут же замёрзли. — Кас, пожалуйста, не молчи, я тут, блять, распинаюсь! — Дин поднимает голову. Но происходит то, чего пару минут назад Дин так боялся, из-за чего кидал на Каса взгляды, словно удерживая его на месте. Там, где был Кастиэль, было пусто. Дин поспешно оглядывается, но он является единственным человеком на всей парковке. Он не видит ни одной живой души поблизости. Он не слышит шагов Кастиэля. Дин хватает ртом воздух и смыкает губы. — Сучонок, — тихо вырывается у него, когда он с грохотом захлопывает капот машины.