I (hope) will be home on Christmas day

Двадцать пятое декабря, 2010 год. — Нет, кицунэ мне не встречались, — с большим интересом говорил довольно низкий и худощавый на вид охотник по имени Гарт. — Они, кажется, гипофизом питаются? Дин не был знаком с ним до этого. Руфус фыркнул, опрокинул в себя наполненный наполовину стакан с виски, даже не поморщившись, и покачал головой. Он был того же возраста, что и Бобби. И так же, как и сам Сингер, он был надёжен, словно швейцарские часы, в мире охотников. — Да. Человеческим, — коротко уточнил мужчина. — Некоторые, конечно, пытаются приучить себя к мертвечине, но это как... вампиру пить кровь животного. Хрень полная. Не контролируют они это ни черта. Дин вообще впервые слышал про такую тварь. Уточнять, что такое гипофиз, он не стал, но уже чувствовал, что это определённо нечто мерзкое и извращённое. Какой-то определённый кусок человеческого сердца или вроде того. Почему-то многие твари были падки именно на сердца. Дин не знал, кто там создавал всех этих существ, но если это был Бог, то с фантазией у него дела не так уж хороши. — Эй, Бобби, помнишь, как мы одной такой хвост отрубили? — Руфус повернулся к Бобби, который лишь весело хмыкнул. — Было дело. Кажется, тот хвост всё ещё где-то у меня валяется. Нужно поискать на чердаке. Чуть ранее они уже углублялись в эту тему, в ходе чего Дин выяснил, что это нечто вроде оборотня, но превращение происходит именно в лисицу. Но слова Бобби о хвосте... В памяти всплыло воспоминание. Короткое, нечёткое, начинающее распадаться по краям от давности: они с Сэмом исследуют чердак друга отца, у которого их оставили впервые и неожиданно на очень долгое время. В приступе скуки они не нашли себе занятия получше, нежели начать рыться в вещах в пыльной комнате под крышей, пока Сингер отлучился — пошёл разбираться с привезённой в мастерскую машиной. Дин слабо морщится, когда вдруг вспоминает ещё одну деталь: да, лисий хвост они там тоже нашли. — Ладно, парни, может, хотя бы один вечер обойдётесь без этих историй? — Энн сделала большую затяжку и, выдохнув струю дыма, хрипло рассмеялась. — Эта чертовщина уже в горле комом стоит. Бобби скривился. — Хокинс, мой дом — это тебе не пепельница, и так из-за вас всех дышать здесь нечем. Энн даже не сделала вид, будто тушит сигарету, продолжая так же размеренно, с наигранно большим удовольствием, неспешно курить. Она снова делает огромную затяжку, от вида которой могло бы начать тошнить, и так же вальяжно, как и до этого, выдыхает в сторону Сингера. Дин считал Энн крутой лет с четырнадцати. С тех времён она почти не изменилась. И его мнение о ней тоже. — Попробуй меня вышвырнуть, старый говнюк, — лишь пожала плечами невозмутимая женщина. Между Энн Хокинс и Бобби разворачивается перепалка. Шуточная, не всерьёз. Кажется, это уже тысячная за этот непозволительно долгий день. Дин отходит от них. Во всём доме витает тяжёлый запах купленной готовой еды, алкоголя, сигарет и людей, которых сегодня здесь правда немало. Он подходит к трём другим охотникам: Трейси, Руди и шерифу Миллс. Кроме Джоди, Дин никого не знает из этой компании, но это его абсолютно не беспокоит: всех собравшихся объединяет хотя бы одно общее дело. Этого уже достаточно, чтобы считать их знакомыми или вообще друзьями. Все они в одной лодке. В одном дерьме из крови, склянок со святой водой и горсти соли. — У нас было не принято праздновать что-либо, — Дин застаёт лишь обрывок фразы смуглой девушки. Она самая молодая из них всех. Этот факт заставил Дина едва ли не поморщиться при их знакомстве: настолько непростительно юной Трейси Белл была. — Но я уже начинаю привыкать к этому. Джоди похлопывает её по плечу, улыбается. Она уже хочет что-то сказать, и подошедший Дин уверен, что это будет нечто из разряда: «Конечно, детка, каждый сочельник теперь ты будешь проводить вот в таком кругу ублюдков, уверена, тебе это придётся по душе». Но с более тщательным подбором слов. Но Руди прерывает: — Чёрт, а где Ирв? Я думал, вы напарники. Руди появился в доме Бобби только несколько часов назад и был последним приехавшим человеком. Больше, кажется, быть не должно. Некоторые гости пребывали здесь уже почти неделю. Сам Дин вместе с Касом смог добраться до Сингера лишь вчера, но и этого было достаточно, чтобы голова Дина гудела от этого непрекращающегося галдежа окружающих. Не то чтобы он был слишком молчалив… — Он со своими родными в Чикаго, — кивает Трейси. Перед тем как ответить, она кидает быстрый, едва ли заметный взгляд на Дина. Посмотрев на Джоди, девушка снова улыбается: — У него недавно внук родился. Дин понятия не имел почему, но он её напрягал. Уточнять или спрашивать напрямую он ни за что не станет — и так понятно, в чём дело. Мнение о нём было не лучшим из-за Сэма, чьё самопожертвование ни черта не отделило его от въедливого прозвища — «мальчик с демонской кровью». Дин знает, как много охотников считали его монстром. И как много считают до сих пор. В самые тёмные моменты самобичевания Дин вспоминает и свои слова, брошенные в адрес Сэма с обидой и отвращением. Тогда, кажется, Дин ему даже врезал — влепил по морде не по–детски, надеясь, что это сможет вправить ему на место мозги, и всё обойдётся. Не обошлось. Сейчас ему жалко и стыдно, и он бы очень хотел взять обратно слова, действия, целые недели и месяцы. А после сказать Сэму, сказать своему младшему брату, ради которого Дин воровал чёртов попкорн с ярмарок много лет назад: «Нет, парень, никакой ты не монстр и не мальчик с демонской кровью. С дуба рухнул, чтобы так себя звать? Ты просто сучонок, и это максимум!». Да, это несправедливо. Несправедливо в первую очередь по отношению к Сэму, а не к Дину. Ведь Сэм этого не заслужил. Не заслужил мучиться где-то далеко в Аду, пока все собравшиеся здесь или тихо ненавидят его, или просто решили двигаться дальше. Но прямо сейчас Дин не находит в себе сил для того, чтобы развернуть настоящую сцену с драмой, с попыткой что-то и кому-то доказать (пусть в конце и окажется, что доказывает он это самому себе). Он оставит это на потом. Может, на Пасху. Да, Сэм не заслужил. Но это дерьмо уже случилось. И этого дерьма так много, что сделать с ним ничего нельзя — или тонуть, или плыть. Падал и тонул Дин уже сполна. Остался последний вариант. Дин хмыкает, несколько раз моргая и приходя в себя от этого мгновенного, пронзительного монолога внутри себя. — Странно, что не правнук, — слабо шутит Дин, вызывая резкий смешок у Руди. — Год-два, и это тоже произойдёт, — подхватывает он. Они не успевают начать настоящий диалог, лишь перекидываются какими-то замечаниями о возрасте некоторых охотников, которые находятся или не находятся сейчас среди них. Трейси немного расслабляется. Смотря на Дина, она больше не напрягается всем телом, не зажимается в плечах, не сжимает свой стакан (с колой, как надеется Дин) до белых костяшек. Иногда на какие-то слова Дина она даже реагирует не так остро, как пару часов тому назад. Дин смотрит в сторону Бобби и ловит его взгляд. Они смотрят друг на друга короткие секунды, прежде чем Сингер вдруг... одобрительно кивает ему с еле заметной из-за усов и бороды улыбкой. Но при этом глубокие — глубже, чем Дин помнит — морщины скапливаются вокруг глаз Бобби, а сами они добрые. По-отечески тёплые. Дин чувствует, как пытается ответить ему тем же — так же улыбнуться, не слишком широко, но и не грубо. Как-то по-особенному кивнуть. Может, слегка пожать плечами, как бы говоря: «Кто бы мог подумать, а?». Дин отводит взгляд первым. Несколько мгновений он просто смотрит себе под ноги, держа в руках бутылку с пивом, и сосредотачивается на вздохах. Он рассеянно, немного не в тему, мычит, когда слышит какие-то оторванные части не очень интересной истории Руди, которую тот начал и никак не мог закончить. Но, в оправдание Дина, Трейси и Джоди реагировали точно так же — много кивали, много говорили «да» и «ничего себе», но ничего более. Наконец подняв голову, Дин снова скользит взглядом по всей гостиной. Честно говоря, не Бобби он пытался найти в прошлый раз. Но, кажется, объект, который Дин так и не видит в комнате, просто не находится в ней. Кастиэля здесь просто-напросто нет, хотя Дин и может поклясться, что видел его пятнадцать минут назад около дивана. Кас был... потерянным, что ли. Неловким. Он приближался к кому-то, а потом просто молча стоял, даже не отвечая на вопросы или отвечая бессмыслицей. Когда они ехали в машине из Индианаполиса в чёртов Су-Фолс, Кастиэль казался не таким грустным. Они слушали музыку, и иногда Кас опускал стекло, из-за чего в салоне становилось невыносимо холодно, но Дин не возражал. И, кажется, всего однажды Кас ему улыбнулся — слабо, почему-то немного виновато. — Куда ты? — Я сейчас вернусь, — с усмешкой кидает себе за спину Дин, выбираясь из окружающих его охотников. Он выходит из гостиной и идёт к кухне, которая пустует. Много хлама, много мусора, опустошённых банок из-под пива и холодной пиццы. А Каса нет. На второй этаж или в кабинет Бобби Дин не планирует заходить — вряд ли Кас бы вообще подумал о том, чтобы пойти туда. Дин хмурится. В его голове выстраивается не самая хорошая картина. В груди начинает настойчиво разрастаться страх и разочарование. Разочарование — не на Каса, а на него самого: Дин убедил его приехать сюда, сказал, что так будет лучше, сказал, что хочет создать по-настоящему хорошие времена, а после растворился в толпе своих знакомых, а не их общих. Наверное, Кас имел полное право уйти. Чёрт. Дин ведь понятия не имеет, где теперь его искать. А выйдет ли помолиться? Что, если он просто проигнорирует эти молитвы так же, как и предыдущие, когда Дин искал Кастиэля по паркам или когда он исповедовался — чисто, сокровенно, открыто настолько, что из распахнутой души можно было черпать энергию, — в момент починки машины? В те разы Кас молчал по одной простой, но очень честной причине. «Я не знал, что мне следует ответить». Когда Кас сказал об этом Дину, Дин думал, что тут же треснет его чем-то тяжёлым. А потом сдержался. Ведь, конечно же, больно он не хотел сделать ни ему, ни самому себе. Но сейчас всё было иначе. Дин вдруг подумал и о том парке в городке недалеко от Индианаполиса, в котором Дин жил и в котором его нашёл Кас. Мог бы сейчас Кас туда отправиться? Ему это не составит труда, а вот Дину придётся пересечь сотни километров. Чёрт возьми. Дин не хочет ехать, не хочет доказывать, не хочет покидать наполненный людьми дом, не хочет бросать Бобби. Если бы только Кастиэль не выбрал место менее далёкое, если бы... «Дин, — голос в голове возникает так же неожиданно, как колокольный звон посреди ночи. Дин вздрагивает, почему-то оглядывается, словно Кас может оказаться прямо за его спиной, здесь, на кухне. Но нет. За спиной лишь раковина. — Дыши. Я здесь, Дин. На веранде». Ёбанные, чтоб их, ангелы. Дин пересекает кухню несколькими шагами. Он распахивает дверь на задний двор. Дин выходит — нет, скорее даже выбегает — наружу во всё той же футболке и рубашке поверх неё и захлопывает дверь с грохотом. Дом полон охотников, а он шумит, словно кто-то смог бы это проигнорировать и оставить их двоих в покое после причинённого шума. Да плевал Дин на этих ёбанных охотников, пусть тётя Энн подавится своей сигаретой. —Кас, я...! — начинает Дин едва ли не с крика, а потом... останавливается. Кастиэль сидит. Сидит на крыльце, опустив ноги на нижние ступеньки. Сидит, опираясь на руки, на раскрытые ладони с расставленными пальцами, которыми он словно отталкивается от тонкого слоя снега, успевшего припорошить подметенные утром доски. Голова Кастиэля немного запрокинута. Обращена к звёздам. Обращена к небу. Дин поджимает губы. — Я никуда не уйду, — честно, с обещанием, едва ли не с серьёзностью клятвы на крови, произнёс Кас, так и не посмотрев на Дина. — Но не думай, что это потому, что мне некуда. Я хочу быть с тобой. Кастиэль резко, грубо обрывает всё то, о чём Дин ещё не успевает подумать, но обязательно подумал бы. Это может раздражать, и в основном именно так оно и есть, но прямо сейчас эта чуткость, эта осведомленность Каса о всех больных тараканах в голове Дина, кажется ему едва ли не причиной. Дин подходит к нему ближе. Всего минута на открытом воздухе, и он чувствует, как мышцы медленно сковывает холод. Сколько сейчас градусов? Минус десять было утром, если он не ошибается. Дин опускается на ступени около Кастиэля. Настолько близко к нему, что их линия соприкосновения тянется от плеч и заканчивается коленями. Дин не слышит ни шелеста, ни ещё чего-то, но через пару секунд становится теплее. Невидимая грелка обвила его со всех сторон, согревая своими бестелесными прикосновениями. Даже вдыхаемый Дином воздух вдруг кажется тёплым, не обжигающе-ледяным, как раньше. Дин, словно Кастиэль мог бы этого не заметить, ещё ближе наклоняется к нему. — Я просто... хочу проститься. Со всем этим. Со своим горем. — Кас наклоняет голову набок, но взгляда от бесконечных звёзд не отводит. Он смотрит на каждую горящую на небосводе звезду с такой суровой серьёзностью, будто с точностью может определить, сколько их есть, сколько было в любой отрезок существования мира, и на скольких из них Кастиэль уже успел по отдельности взглянуть за это время. Дин уверен, что это правда так. Кас вздыхает. — Не думаю, что было бы лучше, найди я способ выиграть в войне. Власть... Это нечто неизведанное для меня. Сейчас, когда я теряю силы, я понимаю, насколько абсурдны могут быть мысли, посещающие меня в отчаянные попытки не дать этому самому могуществу от меня ускользнуть. Я был готов пойти на... глупости. На последнем слове он странно кривит губы, словно пытаясь улыбнуться, но в последний момент не находит для этого достаточно причин, и поэтому просто возвращает Дину сказанную им несколькими днями ранее формулировку. Необычно слышать от Каса нечто подобное. Глупости совершает Дин, он же совершает и ошибки, он же и идёт на поводу у обиды, у гордости, у жажды мести и у всех других людских пороков, невиданных Кастиэлем. Невиданных пока что. — Я был готов сделать нечто ужасное и непростительное тогда, до окончательного проигрыша, — в голосе нет горечи, лишь какое-то смирение. Оно шаткое, неуверенное, не принятое Касом до конца, но оно уже есть. Смирение делит Кастиэля с сожалением напополам. И это естественно. — И уже после него, когда столкнулся лицом к лицу с последствиями изгнания. Дин совсем немного хмурится, пытаясь понять масштаб всего того, о чём говорит Кастиэль. Понять это не так уж и просто, хотя бы потому, что далеко не о человеческих силах и не о человеческих возможностях идёт речь. Поэтому Дин предполагает худшее. — А сейчас? Не то чтобы Дин опасался. Следовало бы, конечно, но Дин никогда не сможет этого сделать. Уж точно не испытывать сомнения или страх из-за Кастиэля. И если узнать, что творится у него в голове, у Дина не выйдет (ему бы со своим разобраться, поначалу), то он хотя бы попытается. Хотя бы постучится, постарается заглянуть в замочную скважину стальной двери разума ангела, сидящего возле него. — А сейчас ты здесь, — за всё это время Кастиэль впервые смотрит на него. Он так же, как и Дин, хмурится. — По-настоящему здесь, и я... Я не чувствую бремени, что должен тебе помочь, хотя разваливаюсь и сам не понимаю, что вообще происходит. Не то чтобы я не хотел этого сделать — как-то помочь. Я сделал бы больше, чем глупость, если бы потребовалось, но... — Но не нужно, — Дин усмехается. Немного грустно, но и... искренне. — Хватило того, что ты был рядом. Он обрывает Каса. Достаточно. Ему не хочется слышать, как сбивается голос, как скачет тон, как чужие слова приобретают то навязчиво убеждающую манеру, то такие обрывистые ноты. Дин не оглядывается. Ему не хочется проверять, правда ли закрылась дверь и правда ли никто — абсолютно никто — не собирается сейчас нагрянуть на веранду заднего дворика. Но... Но лишь совсем немного, — просто чтобы унять эту вечную, перманентную скованность хоть на секунду, — его взгляд бегло скользит им за спины. Только после этого он может вздохнуть. Только после этого, пошарив в кармане потрёпанных жизнью джинсов, Дин достаёт кое-что. Кое-что смешное, наверное. По крайней мере, Дин надеется, что Кастиэлю будет смешно, но в момент, когда он аккуратно протягивает заинтересовавшемуся Касу небольшой кулон, ему тут же становится не по себе уже от другой возможной реакции. Чёрт, это, должно быть, выглядит как издевательство. Но... Кас не выглядит расстроенным. Дин вкладывает в раскрытую ладонь Кастиэля маленькую вещицу. Простой шнурок, самый дешёвый, кажется, коричневого цвета. Он завязан так, что изменить длину не выйдет — придётся разрывать и завязывать по-новой в случае чего. Но ничего менять и не нужно: не имеет смысла. На шнурке же висит подвеска, выполненная из художественного стекла, каждая линия которого обведена нержавеющей сталью. Подвеска эта в виде крыла. Прозрачного, блестящего лишь на свету крыла, так что здесь, на тёмном крыльце, где единственным источником хоть какого-то освещения являются звёзды, увидеть мягкий отблеск невозможно. Но его можно представить. Несколько дней назад, кинув конверт с чёртовыми открытками в почтовый ящик, Дин пошёл тем же путём. Через ярмарку. И на второй раз всё же подошёл к единственному стенду, что привлёк его внимание. — Ты, наверное, удивишься... Улыбка разрезала лицо Кастиэля. Он положил подвеску себе на колени и начал искать что-то в своём плаще точно так же, как и Дин мгновением ранее. При этом Кас не переставал усмехаться, и невидимые раньше Дином морщинки скапливались у него вокруг глаз. — Ты его выкинул, — говорил Кас, словно Дин мог понять, о чём идёт речь. — Ты его выкинул, но Сэм подобрал. Потом, после закрытия клетки, Бобби нашёл его в вещах Сэма. Он собирался отдать тебе, но ты тогда... очень быстро уехал. Так что его взял я. Я думал, что увижу тебя намного раньше и тогда подвернётся возможность вернуть, но... Кастиэль что-то держит в ладони, когда выуживает её из своего плаща. Он ведёт плечом, смотрит на свою сжатую руку и хмыкает. — Но случилось это только теперь. Кас раскрывает ладонь, в которой лежит давний талисман Дина. Рогатый Будда. «Детектор Бога», как однажды его назвал Кастиэль, перед тем как забрать. Дин ошарашенно смотрит на него. Ему казалось, что прошла целая вечность с того момента, как он видел эту побрякушку. История этого амулета была странной, он переходил из рук в руки так много раз, что его легче было назвать ничейным. Хотя где-то глубоко в душе Дин всё же считал его своим. Сначала от Бобби амулет перешёл Сэму, а после от Сэма — ему. Потом и вовсе оказалось, что ни черта это не «херня по скидке из какой-то заправки», и он мог бы сыграть большую, едва ли не главную, роль в поиске Бога — так их обнадёжил Кас. Но это обернулось крахом. Дин, разочарованный, злой, отчаявшийся, уже в шаге от того, чтобы принять Михаила, выкинул его в мусорное ведро и предпочёл выкинуть из головы. Дин сжимает губы в тонкую линию, когда берёт его в руки. Он не изменился. Медь не сменила цвет, не добавилось новых потёртостей. Всё та же подвеска, которую мелкий Сэм, которому едва ли исполнилось семь или восемь, вручил Дину с торжественностью папы римского. И тогда Дин принял её с такими же почестями — с благодарностью, с улыбкой, с «Да ну, придурок, не нужно было», но скорее с некоторой лукавостью, чем с искренним намерением не принять подарок. И сейчас этот талисман снова здесь. Снова в Рождество, снова в его руках, и Дин снова смотрит на него с мягким удивлением. Шум внутри дома усиливается. Дин краем сознания понимает, что много людей сейчас проходит мимо кухни. Можно услышать, как открывается входная дверь, ведущая не на задний двор, а на главный выход. С другой стороны дома, теперь уже на улице, собирается много людей (все те, что до этого были в гостиной), и их разговоры, а соответственно и присутствие, становятся более осязаемыми. Слышится громкий хлопок, напоминающий выстрел дробовика. Но, инстинктивно обернувшись, Дин видит только то, как над домом поднимается вверх, в ночное небо, выстреливший снаряд, что тут же раскрывается, взрываясь разноцветными искрами. За первым салютом следует второй, а после и третий. Горящие пороховые узоры отражаются в расширившихся зрачках Дина, и он, словно заворожённый, не в состоянии отвести взгляд. Смех кучи людей относительно недалеко от них сливается в белый шум, и вот Дин уже оказывается на небольшом огне, в богом забытом городе, с кучей краденых салютов и фейерверков, которые они с Сэмом пускают на День благодарения, обмениваясь смешками и глупыми подколами. Тёплая, даже обжигающе тёплая ладонь выводит Дина из транса, заставляя его слабо дёрнуться, но не отстраниться. Плечо пронизывает фантомным чувством, когда Кас касается уже зажившего, ставшего лишь шрамом ожога от его благодати. Нет, сейчас никакой не ноябрь, и не он пускает фейерверки, и никакого Сэма здесь нет. Дин опускает глаза на талисман, который вдруг кажется самой большой драгоценностью на свете. И он вдруг не чувствует себя плохо. — Дин... — с привычной затянутостью гласных говорит Кас, и его шёпот кажется громче любых салютов. — С Рождеством. Дин вздыхает, но воздух, выходящий из его лёгких, даже не преобразуется в пар. Крылья Каса — павшего, изгнанного, непонятого остальными небожителями ангела — не дают ему ни упасть, ни даже замёрзнуть. Дин срывается. Сокращает те малейшие дюймы, что были между ними до этого, прижимается своими губами к его, скользит рукой в короткие, чёрные волосы. Тонкая линия губ Кастиэля поддается, как и всегда до этого, и он подается вперёд. Его хватка на плече Дина становится крепче, но ни на каплю не жёстче. Дин не может и не хочет ни дышать, ни думать. Есть только это. Только впивающиеся в ладонь грани чёртового талисмана, только мягкие пряди волос меж пальцев, только обветренные губы, только фоновый смех и растворяющиеся в темноте искры фейерверков. — Люди неправильно характеризуют Рождество, кстати, — шепчет Кастиэль, когда Дин совсем немного отстраняется от него, делая это только чтобы забрать кулон Каса с его коленей, заменяя его своей ладонью, переместив ту с волос. — Иисус никогда не был сыном Божьим. И если Дин менее секунды назад был уверен, что ничто не способно сбить его с толку, то... — Какого хуя... — он замирает. Кастиэль усмехается, приподнимает бровь. — Он был первым нефилимом, — говорит он так, словно, блять, Дину это должно было быть очевидно. Где-то краем разума Дин всё-таки находит у себя в голове определение «нефилим». Наполовину человек, наполовину ангел. — И это было настолько неожиданно — особенно для Бога, — что Господь решил вписать это в свой замысел и подать всё с другой стороны. Дин несколько раз моргает, пытаясь понять, к чему эта информация и... и какого хрена вообще происходит на небесах. — Подожди-подожди, то есть Бог вдруг, к удивлению для себя, обнаруживает, что стал... дедулей? И решает, что, ну ладно, сделаю вид, будто задумывал это изначально? Кастиэль мгновение обдумывает слова Дина, а потом утвердительно, твердо кивает. — Вроде того, да, — при этом звучит он максимально непринужденно. Его ладонь накрывает ту руку Дина, в которой он держит свой талисман и кулон Кастиэля. Дин разжимает хватку, давая Касу возможность забрать подвеску. — Мне просто показалось, что раз мы празднуем Рождество и даже обмениваемся подарками, ты должен знать настоящую суть праздника. Он быстро распутывает шнурок, после чего аккуратно вешает его Дину на шею, расправляя. Рогатый Будда слабо ударяется о его грудь. Это кажется чем-то родным, но Дин не сосредотачивается на этом и даже не замечает это чувство, слишком занятый всем тем, что только что начал Кас. — И... кто ангельский папаша Иисуса? — рассеянно уточняет Дин, в точности повторяя движения Каса, даже не смотря на то, что делает. Он, точно так же, как и Кастиэль, надевает на него кулон, не сводя глаз с ангела. — Ты думаешь, многим бы хватило наглости на такую неслыханную никем ранее дерзость? — с лёгким равнодушием и легким весельем переспрашивает Кас. Брови Дина взлетают вверх. — Не говори, что... — Гавриил. На этот раз Дин перестает моргать вовсе. Он смотрит на Кастиэля широко распахнутыми глазами, ожидая услышать продолжение всего этого... фарса. Чёрт бы его взял. Дин уже ожидает услышать и про реальность Всемирного потопа, и про существование Моисея, и про строительство Вавилонской башни, где все люди говорили на едином языке, не имея разногласий и недопониманий. И ведь Дин даже не знает, хочет он это услышать или нет. Что ещё подкинет этот вечер? В голове Дина разворачиваются самые невероятные сценарии, самые абсурдные библейские неточности, сглаживание Богом углов, отсутствие конкретики и уточнений, подмена личностей и совершенных ими действий, как вдруг... Он вдруг перестает просто смотреть на Кастиэля и начинает правда видеть его. А точнее — видеть то, как его улыбка, — добрая, нежная, но нихуя не честная, — становится лишь шире и шире. К этому времени салюты уже перестают греметь на другой стороне дома, и на улице снова становится тише. Очевидно, что людей снаружи поубавилось и большинство уже вернулись обратно. — Ты ведь надо мной издеваешься, да? — шипит Дин, сузив глаза, пытаясь выцепить в Касе что-то ещё, что его выдаст. Но даже его улыбка не очевидная, не подозрительная на все сто процентов, не говорящая «это шутка» напрямую. Ходячая противоречивость в плаще, не иначе. Кто бы знал, как Дин его ненавидит. И вместо ответа, расслабив плечи, снимая с них ту вечную скованность, Кас пожимает ими. И не говорит ни слова. Как же, блять, Дин его любит. — Ублюдок, — толкает его Дин и начинает смеяться. Кас фыркает. Усмешка всё не сходит с его лица, даже когда Дин поднимается со ступенек, распрямляя спину. Покинув кокон из невидимых объятий, Дину тут же становится холодно. Но это неплохой холод, он не кусает его, лишь отрезвляет, свежит. Дин поглубже вдыхает морозный воздух, после чего протягивает Кастиэлю руку, предлагая помощь. Кас не отлынивает, хватает его ладонь, сжимает чуть сильнее, чем требовалось, держит руку Дина немного выше, чем предполагалось, большим пальцем смазано проводит по запястью, прямо по венам. — Идём к остальным, — озвучивает Дин свои очевидные намерения, делая вид, будто не обращает внимания на эти прикосновения. Но не обращать внимания он бы не смог. Банально не вышло бы. Дин разворачивается спиной, делает шаг к дверям, кладёт другую ладонь на ручку и уже тянет её вниз. Та скрипит, легко поддается; секунда, и Дин распахнет дверь, выпуская жар дома на ледяную свободу. — Я скучал по тебе, — большим пальцем Кастиэль нажимает на его запястье. Чувствительно. Не грубо. Дин останавливается. Он смотрит себе под ноги. Улыбается как последний придурок, но не делать этого кажется ему невозможной задачей. Он поднимает голову, кидает взгляд себе за плечо. Смотрит в открытые, сияющие бережностью и лаской голубые глаза и не видит в них и намёка на печаль. — С Рождеством, Кас, — Дин звучит тише, ведь это единственный способ, который он знает, чтобы не разрушить то, что имеет прямо сейчас. Чтобы не нарушить правильность момента, чтобы сохранить его, сохранить эту необъятную хрупкость чего-то важного. Усмешка Каса уже не такая резкая. Дин аккуратно перехватывает его руку и, открыв дверь, затягивает его внутрь за собой.