лебеди

                                синий переплетается с густым чёрным, что на вкус хуже ненавистного васаби — у дастина горечь во рту очередные сутки. он делает несколько больших глотков пива с красно-зелёной этикеткой на китайском. бесполезно. медленно переводит мутный взгляд с основного экрана на дополнительный монитор, прибавляя громкость залупленной металл-песни 90-ых годов. успокаивает, единственное что. трек, который в его плейлисте последний год не уходит с топ-1. если честно, он уже и не помнит, что слушал до встречи с — чёрт возьми — эдди.                    голову пронзает резкая боль — ножевая, подобно слайдшоу-кадрам из бесконечных тру краймов на ютубе. дастин посмотрел все из них — действительно все — за этот ебучий год, когда работал над программой за сто тысяч баксов для какой-то сети фастфуда — или это было для игровой компании? не знает; не фиксирует в памяти, а блокнот для заметок и правок в программном коде сжигает ещё в мае около городского кладбища. боль — ножевая. словно лезвие ударом входит в его плоть где-то со стороны шеи; смуглая кожа расходится легко под заточенным холодом; мурашки от кончиков пальцев до; будто черви копошатся в хрупком позвоночнике. дастин жмурится изо всех сил и взмахивает руками, прогоняя наваждение — прочь; прочь; прочь — блять.             — надо умыться и заказать чипсы, — скрипит б/ушное компьютерное кресло, но всё поглощает то ли старый рок из таких же старых колонок из мусорки многоквартирного дома. то ли, — чёрт, да почему так больно.             пальцы дастина протирают горячую шею; без проблем теряются в кудрявых волосах; перемещаются к виску, надавливая как можно сильнее, чтобы боль стала другой. дурман. сейчас бы покурить, но джонатан уже третий месяц в завязке и делает вид, что он идеальный сын; брат; парень; долбоёб — не говорит номер поставщика. все варианты, которые находит дастин сам, — бесполезные. прямо как он сам той дерьмовой весной. давит пальцами на висок ещё сильнее; боль сменяется с резкой на тянущей; как кровь, которая стекает с пальцев на пол и оставляет жизнь вот так легко. тошнит.             горечь только сильнее на языке. дастин срывается с места, погружаясь в тьму бесконечного коридора; туалета. его выворачивает китайским пивом и желчью, которых не отличить друг от друга. дастин не вглядывается во тьму, привыкший к ней за последний год. солнце рано или поздно погаснет, оставив во льду планеты их вселенной. вот бы скорее — закончилось. ещё один позыв наклониться над холодным фарфором унитаза — дастин сплёвывает и вытирает губы туалетной бумагой с запахом яблока — что за вонь, фу?             ментоловый ополаскиватель для рта. он переступает с ноги на ногу в ванной комнате, цепляясь пальцами за прохладу раковины. нет желания включать свет — открытые двери. лишь мониторы компьютера подсвечивают конец — начало? — коридора. сплёвывает уже в раковину. ментол остужает его боль в голове и одновременно — режет сильнее; бесконечная травля. дастин сдерживает тяжелый вздох; если честно, не хочет походить на главного героя артхаусного кино — лол.             но, кажется, именно так и получается. театр одного актёра — сам себе гениальный сценарист и крутейший режиссёр. для съёмочной площадки достаточно съёмной однушки — игра слов, прикольно, да? нет; раздражает, как зима на улице портит кожу рук без перчаток. дастину не нравится выходить, его хватает до ближайшего супермаркета на районе ради нового блевотного вкуса пива, пачки крепких сигарет и воспоминаний о.             он просто понимает — поднимает взгляд от пола. в коридоре вспыхивает красная кнопка в то же мгновение, когда боль в голове делает ещё один удар. бойцовский клуб получает слишком завышенные рейтинги будучи фильмом про психа для — психов. домофон. всё это время его раздражал грёбанный домофон. дастин нажимает включение экрана и микрофона одновременно. чёрно-белая картинка с не менее серым — действительно бесполезным на сегодняшний день — человеком.             — что тебе надо, стив?             — твою мать! — человек у двери дёргается, вытаскивая голову из глубокого ворота куртки; злой взгляд перемещается со стены прямо в камеру. и это движение куда хуже взмаха ножа в сторону шеи, — почему ты не можешь начать отвечать на сообщения, звонки да даже ебучий домофон. хендерсон, напиши себе на лбу, что нельзя пропадать.             — я не пропадал. я дома. я как всегда работаю, — дастин раздражённо дёргает плечами, хотя знает, что стив его не видит. это неравноценное общение. заслуженное для обоих. — так что тебе надо?             — твоя мама думает, что ты умер и твой труп расчленили и смыли в унитаз.             — там только моя блевота.             — пусти меня внутрь, хендерсон.             — кстати, маньяка денниса нильсена поймали из-за засоренной плотью сантехники.             — дастин.             это может продолжаться весь зимний вечер. он нажимает кнопку открытие уличной двери; противно звенят ключи в квартирной — два оборота по часовой стрелке. это вызывает улыбку внутри каждый раз — дастин слишком хорошо помнит, как эдди решил сыграть в героя; в старшего и починить заклинивший замок входной двери. это было тоже — зимой. разбросанные лишние инструменты на полу; закатанные рукава любимого лонгслива; дастин стоял позади и собирал чужие кудрявые волосы в высокий хвост, пока эдди, сидя на прохладном полу, смотрел тиктоки о восстановлении замков. главное результат — золотое правило. и плевать, что дверь теперь работает иначе; наизнанку. в этом и есть изюминка эдди мансона. дастин сжимает зубы, проглатывая горечь, — была изюминка.             стив не такой. стив открывает дверь рывком и с шумом, прекрасная зная, что кое-кто — идиот — может передумать пускать его в квартиру. так было уже около пятнадцати раз, если не больше за этот год — приходилось долбить кулаком в дверь в такт уже знакомому треку на всю громкость. даже сейчас — повышенные ноты в голосе. стив не пытается перекричать музыку или донести что-то дастину. бесполезно. нет-нет. это — чистая злость.             — скажи, почему мне каждый раз приходится успокаивать твою маму о том, что ты в порядке, что ты просто еблан, который забывает про телефон во время работы? хендерсон, в тебе есть хоть капля совести? если тебе похуй на свою жизнь, то помни о своей матери, у которой ты единственный ребёнок, — стив скидывает с себя зимнюю курту и обувь с остатками морозного снега. не смотрит в мутные глаза, хотя разве в такой темноте можно что-то разглядеть; услышать биение сердца; почувствовать правду. шаги в сторону комнаты, разбавляя привычный синий и чёрный своей противной белой футболкой; идеальной даже в зиму причёской; ярким голосом. он ставит музыку на паузу, уже не сомневаясь в кнопках на клавиатуре, — ещё трое твоих соседей жаловались на музыку. а дед со второго этажа грозит судом. эй! ты меня слушаешь?             нет.             дастин стоит оперившись плечом на дверной косяк и дышит — это, быть может, уже хороший знак. глубокий вдох носом и глубокий выдох ртом с привкусом горечи. слишком шумный в тишине одинокой квартиры — для стива; но сковывающий изнутри дастина до самого сердца. он пальцами в горячую шею затылка, сжимая плотную кожу изо всех сил, словно отрывая кусочек за кусочком от ноющего позвоночника, лишь бы прекратилось. это паника? о, нет. боль пронзает — перед глазами эдди, который смеётся и показывает средний палец деду со второго этажа. музыка будет жить вечно, ублюдки! дастин смеётся вместе с ним и уверенно повторяет жест — учиться плохому так весело. ему нравится.             — просто уходи. я позвоню маме и скажу, что всё окей.             слишком тяжело. из полутьмы — да блять — делает шаг назойливый стив, рассекая драгоценное воспоминания об — их — эдди. дастин устает с каждым разом больше и больше. это скрывается в его резких движениях. он шарахается от друга, — разве мы всё ещё друзья??? — но мужская рука оказывается быстрее. как и всегда. эта их дерьмовая пьеса — всё же артистов двое — повторяется из месяца в месяц, сменяя все четыре сезона и времена суток, будь то яркий рассвет или непроглядная тьма. страшно. не меняются лишь они сами, даже не пытаясь примерить другие маски. дастин, действительно, гениальный сценарист; крутейший режиссёр — дерьмовый актёр. на его лице написано всё: когда-то это были радости побед и приключений, что уже забыты дастином. сейчас — только боль потери, которая въелась у него под смуглую кожу. за шкирку — садят на кровать.             — ты прекрасно знаешь, что я тебя не брошу, даже если бы захотел, — стив присаживается около кровати на корточки, внимательно заглядывая в лицо младшего; его чёрные зрачки бегают из стороны в сторону, привычно ища новые ссадины, синяки и те самые воспоминания. — я обещал.             — иди нахуй.             достаточно миллисекунды для дерзкого ответа. дастину не нужно думать — чувствует остатками сердца, а потом уже понимает, что резко толкает стива со всей силы в грудь. грохот; дед со второго этажа не будет жаловаться на это, радуясь редкому non-metal затишью вечером. стив не сопротивляется, когда лопатками грубо ударяется о пол; не ловит себя руками; сжимает одежду дастина, не позволяя ему завалиться на себя с кулаками. такого у них не было — слишком давно. последний раз, кажется, в злополучном марте в день похорон. дастин пустил в квартиру только — его, закрыв на ключ перед остальными дверь. потом на кладбище — свежие ссадины на кулаках младшего; стив прятал лицо за пакетом льда и чёрными очками. хах.             — ты пьёшь лекарства? — так нарочито спокойно смотрит снизу вверх. дастин сидит на нём — сжатый кулак нависает, готовый вот-вот сделать удар по красивому личику стива. держится. зачем-то сдерживает свои эмоции, хотя, — ты можешь меня ударить, если тебе станет легче, даст.             даст.             это против правил! так мог его называть только эдди. смех в глотке смешивается с надрывными слезами по щекам. дастину не нужно повторят дважды — это не та самая тряпка для быка, а он всего лишь загнанный невыносимой болью мальчик. его мощный кулак встречается со скулой стива — красный на зимнем снегу с первого удара. расцветают красочные гвоздики поверх белой футболки старшего. это не ханахаки-ау, но стив не сопротивляется, когда через него прорастают чёрные корни. он просто позволяет — быть любимой игрушкой для битья, хотя внутри самого клокочет злость непонятная. сжимает пальцами дастина, держа его на себе; не давая упасть окончательно. последний кто рядом. единственный, кого допускают к себе.             просто удары; в мотив собственным диким мыслям; в режущий шум тормозов мотоцикла. дастин уже не отличает их миры — где правда, а где эдди ещё жив. он вечно будет — жить. как его музыка на повторе в ночи; смех на — троих — двоих. взгляд пустой мимо покрасневших глаз стива. они просто перешли дорогу не той компании в этом чёртовом городе? или это была полиция с их вечным произволом и ошибками без прощения? нет-нет. что-то совсем другое, но у дастина не получается вспомнить — задыхается лишь в приступе ярости; боли; отчаяния — тоже на двоих.             — прости, стив.             навзрыд. лебеди не умирают без пары; просто красивый миф. потеряв того самого любимого, погрязнув в грязной тоске, они вновь взмахивают прекрасными крыльями. это природа лишь. но дастин не просит у вселенной продолжение жизни, застряв в мире картинок. чёрно-белое кино, именно таким останется в воспоминаниях он. громкий смех; тушить сигареты о стены домов; игра на акустической гитаре до рассвета — на крыше холодно, возьми плед; та последняя их поездка, когда — ты забыл свой шлем? тогда надень мой. дастину пофиг, тогда как эдди в шутку говорит ему прямо в губы — кто-то из нас должен выжить во время аварии. он, блять, знал что-то, да?             — он снился мне сегодня.             голос стива охрипший; кровь граничит с белыми зубами — дастин боится смотреть ему в глаза. вдруг там ответная ярость, которая ответит физической болью; добьёт его гневно, как это не получилось у встречной машины в ту весну. дастин боится — заметить прощение в чужом взгляде. он не заслуживает этого точно также, как не имел права выживать в той аварии. ему плохо — задыхается в слезах.             — почему он никогда не приходит ко мне...             не вопрос, поэтому остаётся без ответа, который не найти во вселенных. стив кашляет несколько раз, вытирая кровь с лица, а после — рывок. дастин оказывается в объятиях на всё том же полу — красный мажется с синим, а чёрный медленно отступает. ледяные пальцы стива касаются горячей шеи; без проблем теряются в кудрявых волосах; мягко давит на затылок, прижимая к себе. головная боль стихает; ярость растворяется в воздухе между ними.             — зато он всегда спрашивает меня, о том, как ты. приходится говорить честно — дерьмово, хендерсон, — окутывает. запах стива сильнее металлического привкуса крови; дастин лишь сильнее хватается за старшего, старясь прильнуться как можно ближе. ничего. нельзя. пропустить. — эд тоже скучает. скоро будет как год, а ты всё живёшь прошлым.             — только середина зимы.             — десять проёбанных в депрессии месяцев. вот что не нравится эдди, — стив громко шмыгает, чувствуя как из носа медленно стекает кровь. он не ослабляет свои объятия, но уставши прикрывает глаза, вспоминая как. — я не запомнил, какие название треков он говорил, но очень просил сменить пластинку. буквально. представляешь, дастин, ты даже ангела своего заебал этой песней.             — я знаю.             слёзы с раскрасневшихся щёк. дастин слабо мотает головой, пряча лицо в изгибе шеи стива. неудобная для обоих поза — эдди часто прижимал его к себе именно так, словно пряча от всего дерьмового мира. он переписывал сюжет вселенной так, как хотел этого сам — хотел дастин. но всё равно просчитался. сердце болит; хрустит, как свежевыпавший снег под ботинками. стив проводит по кудрявым волосам — невесомо и одновременно так нужно.             — я тоже скучаю по нему.             — я знаю.             — ты эгоист.             — знаю.             дастин теряется; собственное признание бьёт его под дых — задыхается в слезах окончательно. бесконечную пустоту внутри засыпает снегом — морозными пальцами стива, что не отпускает от себя никогда. бесконечную снежную даль внутри греет ярким солнцем — воспоминания об эдди подобно солнцу в его мире. снег так легко превращается в кристальную воду — горькие слёзы, которым нет времени вовсе. вечер долгий; медлительный; мучительный. лучше бы метал на всю громкость, чем крики дастина — боли. он всё знает, и что на нём самом клеймо неудачника; лузера — просто идиота. жизнь продолжается, а он застывает оленем посреди чёрной дороги. сбейте — ещё раз. пожалуйста. я скучаю, по.             и стив.             просто он актёр лучше других. дастин долгие месяцы не понимает этого — старший навязчивой мухой приходит к нему; тянет за шкирку, умоляя ранним утром очнуться. сам сначала улыбается вовсе не натужно. время лечит — брехня, голос младшего рыком в подушку. дастин отбирает ключи от дома; теперь все три комплекта при нём. брелки идиотов — всё оказывается снято и спрятано в дальнем ящике в шкафу. стив каждый раз говорит, что надо выходить на улицу; слушать тишину; кушать три раза в день; не смешивать антидепрессанты и алкоголь. о да, тот самый идеальный харрингтон, который ведёт его за ручку к врачу. бесполезно — запирается дома, отменяя поездку на родину к маме. да, у меня работы много, извини. залипает в кодах программы, прячась от дерьмовой реальности.             в августе во время курения дастин узнаёт от джонатана, что стив — на точно таких же лекарствах, где разница лишь в фамилиях пациентов, а диагноз один — как всегда. в октябре нэнси пишет каждый день, уточняя, — приходил ли старший? и скрывает, что от его уже две недели не видели на работе. увольняется по звонку телефона. в декабре до нового года врывается робин — дастин, либо вы вместе справляетесь, либо — провал.             просто стив самый лучший актёр, который так легко сменяет боль на заботу; страх на злость; злость — на ещё одну заботу. только о нём — дастин не знает. что новое жилье стива напротив его окна на третьем этаже, чтобы знать, когда гаснет экран монитора по ночам. их шаги до супермаркета — шаг в шаг. стив в дождливом ноябре переходит с пива на крепче напитки, по вечерам сдирая ебучие этикетки с предупреждениями. они не зеркалят друг друга, нет-нет. стив приходит в когда-то родную квартиру в идеально выстиранной белой футболке — за что над ним всегда смеялся эд мансон.              — он всё ещё с нами, просто не может обнять, — стив касается губами виска дастина. слова застревают в горле, полным слёз, но харрингтон не признает о боли. лишь держит обещание, данное за сутки до, — зато я могу тебя обнять вместо него.             крепко-крепко.                          — я любил его.             — я тоже.             дастин сжимается, плача будто последний раз — в память об эдди. ведь больше не будет тех приключений, которые придумывал он под мотивы рок-песен; больше не порвутся струны на гитаре, когда захочется исполнить признание в чувствах в доме-трейлере; эдди больше не прокатит на своём мотоцикле через весь город, игнорируя ярко-красный. светофоры сменялись зелёным, лишь бы дастин радовался и смеялся. уже как год дастин только — плачет.             отстраняется плавно; пальцы немеют от того, как он сильно держит бело-красную футболку стива. боится потерять — боится отпустить. старший не менее разбитый ведь; кровь корочкой застывает на когда-то красивом лице. всё это время под злостью-заботой стив прячет — себя, потерявшего всех. эдди больше не завалится к нему с сигаретой в зубах; дымом на губах. дастин больше не напишет ему, позвав погулять. их трио трескается — тонким льдом на озере. лебеди не умирают без пары; просто красивый миф. тогда как люди легко — перестают жить.             — прости, стив.             — я не эдди мансон. но позволь мне быть.                    позволь мне стать его неудачной заменой. я буду петь дерьмовые песни на крыше; я сделаю из машины кабриолет, лишь бы ветер трепал твои волосы; я пойму, как играть в твои крутые настольные игры; я прочитаю все существующие умные книги, чтобы говорить с тобой о вселенных. я буду улыбаться тебе, как он. я буду говорить —             я тебя люблю.