не тэмми томпсон;

             Где заканчивается его разум?        Изнанка преследует своей бесконечностью, гадкими лозами истязателя обвивает за щиколотки в фазе лёгкого сна — ими же пронырливо лезет в его рот.        Уилл живёт в затяжном кошмаре.         Из раза в раз всё циклично: он смыкает глаза, и они сводятся к трансу маятника. В таких снах он крутит педали часами, скользя шинами по заросшему тварями Хоккинсу — сколько? не считай, уилли-бой, коль услышишь роковой звон, уже не спасешься — рюкзак противной тяжестью липнет к потной от усердия ветровке, а тень его велосипеда растворяется в сырости туманной дороги.        Этим реальностям плевать, сколько лет настоящему Уиллу — страхи не отпускают его сквозь года, вплетаются в изувеченный образ дрёмы вечным двенадцатилетним мальцом — до момента, пока он сам не начинает сомневаться в собственном существовании.       Здесь, в этих снах, — а точно ли это сон? — всегда есть подвал Майка, не доигранная партия, и фраза, выжирающая остатки трезвенности ума.        На костях выпало семь, де-мо-гор-гон настиг меня.        С годами прожорливую цветочную тварь послушно сменяет истязатель, позже — сам Векна.        Был ли Генри такой же жертвой? Несуразным, глупым мальчишкой с трагичной судьбой?        Уилл не думает. В нём больше не осталось ни капли сострадания к чудовищному прошлому Векны, вселяющим сомнения и зябкий страх одним только шепотом. Теперь Уиллу роднее пронырливое до костей чувство своей бесконечной жалости, вьющимися опарышами разъедающее его сущность, его собственное “я”.        А было ли оно у тебя, Уильям? Не потерялось ли в событиях пятилетней давности отпавшим от велика колесом?        Он давит пятками в педали — изнаночный Хоккинс поражает его разум своей бескрайностью. Здесь городишка всегда серый и щедро промозглый до уязвимой уилловской головы, по вискам которой Векна досужно выстукивает ритм плотно засевшего чувства вины.       За то, кем он есть; за то, кого любит. Почему он просто не может быть таким, как все?        Иногда лоснящаяся тентаклями тварь забавляется кошмарными, почти искусными иллюзиями — меняет своё уродливое обличье, и настигает Уилла лицами близких. Вбивается в мальчишескую черепушку страхом утраты.       Джойс, Джонатан, Майк. Джойс-Джонатан-Майк. Майк. Майк? Майк!       М-а-й-к? М-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-й-к.       Они чередуются. Впавшими глазами, искривленными позвонками, вывихинутыми челюстями, замурованными кожей ртами.         И никогда, никогда не дышат.        Их грудная клетка проваливается под его объятьями, нередко перерастающими в ручной захват — Уилл прекращает вестись после третьего раза, с опаской рыщет глазами по придуманным им же “признакам реальности”; успокаивает себя скулящим это-не-взаправду — и тогда из родных лиц рвущимся мышечным мясом лезут клыкастые, склизкие твари.        Шепот в голове норовит надоедливой мигренью:        Ты не спасёшь их, Уилл.         Чудеса остались томится яркими кляксами на твоих детских картинах.       Реальность сожрет тебя с потрохами.         Я сожру тебя, Уильям.        Чвяканье разорванной плоти не отстаёт ни на шаг, чёрные лозы без конца вьются под шинами. Назойливо искушают своим манящим зовом.        Прими нас, Уилли-бой. Пусти в себя.       Первые минуты Уилл не вслушивается в обрывистые фразы. Через час — презирает. Через три — позволяет им складываться в смысл. Они дробно щёлкают под черепом, настойчивые и липкие в своей изнаночной природе: пусти-пусти-пусти, ты ведь всегда знал, что Майк не произнесёт этого сам. Разве не легче, когда это говорит он — его голосом, смыкается у твоей шеи его губами?        Что-то не так.        Уилл тормозит — вне зависимости от места видения, — и всегда на том же месте. Судорожно переводит дыхание, мажет ладонью влагу с виска.               Перед ним перебоями мельтешит воспоминание, и пасмурный Хоккинс растворяется, перенимая краски из уилловой памяти.        — Не моя вина, что тебе не нравятся девочки!        Тучи над ними сгущаются. Уилл морщится, и картинка прошлого спешно меркнет. Он возвращается в такую странную, не-родную изнанку.        Она снова шепчет:       Они не примут тебя. Никто из них.        Сдавайся, Уилли-бой, останься с нами. Тебе пора..       Проклятые лозы знакомо ползут по щиколотке, приветливо обвивают его ногу. Уилл смиренно не вырывается, только крепче вжимается пальцами в рукоятку руля.        Он здесь.       Он — единственно реальный, физически ощутимый персонаж в этой скудной, чьей-то плохо прорисованной фантазии. Он — это нечто, носящее родное лицо.       Не-Майк-Уиллер всегда вежлив и галантен, Не-Майк-Уиллер всегда говорит с ним в его снах, отпугивает накатывающую тревогу, и не заглядывает в его рот с немым восхищением — в Не-Майке-Уиллере живет смелость озвучить свою гордость за Уилла словами-через-рот, которой так не достаёт реальному Майку.        Они встречаются всего-то в седьмой раз, но каждый становится предвестником болезненного воспоминания.       Уилл знает, что изнаночный Не-Майк-Уиллер идеален. И этим он вселяет в него страх. Потому что он — все ещё неизведанная природа Генри; его мира.       Уилл помнит, что он бесповоротно влюблен в настоящего идиота, не способного навредить ему своим щенячьим взглядом. И это его отрезвляет, заставляя двигаться дальше.         В этот раз Не-Майк-Уиллер молчит. Он цепенеет восковой куклой, и его впавшие глаза наливаются тьмой истязателя. Сгущаются песком, пока химера тянется рукой вперед.       Тянется к Уиллу. Тянет ли так реального Майка? Все эти взгляды-касания-слова?         Тебе чудится, Уилл. Малыш Майк не такой грязный педик, как ты.       Чужое прикосновение фантомом вспыхивает на коже — а фантомно ли? Пальцы сжимаются видимыми отпечатками на уилловом запястье, оставляя клеймо. Но физической оболочки руки не существует, не в этом мире. Это можно понять, едва ли задев дурацкий синий свитер не-Майка — одно только касание кончиками пальцев, и он рассыпется, слившись с изнаночным туманом.       Уилл всматривается в руку, пока призрак растворяется в гуще теней. Эта метка, пузырящаяся взбухшей кожей — лишь глумливый знак, что его реальность ближе замкнутой изнанки.       Осталось только проснуться.        Уилл не сразу осознает, что эта реальность — даже близко не его сны, и ни разу не клятая изнанка.        Камазоц никогда не отпускает приглянувшихся ему просто так, мой милый Уильям. 

***

      Радиостанция встречает его десятком обеспокоенных глаз. Мигрень старой любовницей деловито долбит виски. Уиллу думается, лучше бы он умер.        — Кошмары позади, Уилл, — успокаивает его Джойс, — теперь ты дома.       Уилл знает, что это не так.        Он ловит расфокусированным взглядом горящую копну волос прикованной к инвалидному креслу Максин, и они оба понимают друг друга без слов. Камазоц никогда не будет пройденным этапом, ни для кого из них. Он — нечто сродни кругов ада Данте, но в разы мрачнее, бесконечнее и ненасытнее в своем желании обладать, поглощать чужой разум иллюзиями слащавых сюжетов для ромкомов.         В духе тех, где не-Майк-Уиллер жмется к нему в подвале, шепчет бредни о лучших-навеки-друзьях-уилл-а-ты-о-чем-подумал, и они проживают лучшую жизнь — празднично умирают от СПИДа к девяностым, спиваются в том же уиллеровском подвале к двухтысячным. Никто из них не грезит о водопадах, в тех реальностях они всегда несчастны. Эти сюжеты тянутся бесчисленными мирами, но Уилл не сомневается в том, что видел каждый.       Уставшей, вымотанной переживаниями Джойс об этом говорить не стоит.         Но стоит ли ему сказать о...       — Уилл! — Майк, ютящийся в дверном проеме, окликает его.        Нет, слишком многолюдно.        — У меня болит голова, не могли бы вы… — Уилл морщится, выжигающее лучами сетчатку солнце слепит. Он прячет взгляд, укрыв глаза тыльной стороной запястья и хочет исчезнуть.        Да, Уильям, если бы маменька смогла уличить тебя во вранье — точно бы восхитилась, и вложила в ручонку брошюрку, зазывая стать новым героем её школьной пьесы.        Все понимают без слов. Оди провожает его крепкими объятьями, Лукас салютует ему от виска, Максин — растягивается в грустной, понимающей улыбке и откатывается в дверной проем. Толпа рассасывается, и только Майк, по-идиотски теребящий край своего свитера, остается неловко маячить пятнистой кляксой на периферии.       Он ярче калифорнийского солнца...       — Я бы мог принести таблетку или... — аккуратно начинает Майк, переминувшись с ноги на ногу. Какой же он до невозможности неловкий.        “Какой же он в этой неловкости родной.”       — Воды, — тихо говорит Джойс, с мученическим видом приглаживая рюши у края уилловской подушки, — О таблетках уже позаботились.       Майк послушно кивает, благодарный за конкретику, и исчезает за дверью. Его шаги быстро тонут в гуле аппаратуры. Джонатан провожает спешно удаляющуюся спину Уиллера тяжелым взглядом. Братское ли это чутье?        В комнате становится до невозможного пусто. Эта пустота желанная, совершенно точно не гнетущая изнаночными химерами. Уилл думает о том, может ли человеческий мозг выносить в себе столько слов и не силиться сказать хотя бы одно.        Джонатан — второй рыцарь, трепетно хранящий его сердце после недотёпного Майка, — режет тишину первым.        — Голова правда болит?        Его голос сквозит заботой и Уиллу до глупого хочется-просится снова стать двенадцатилетним мальцом, заперевшимся в комнате с братом и противно шмыгать носом под “Boys Don’t Cry”, пока маменька с Лонни не выяснят, кто из них прав, а следом — жалобно выпрашивать, почему другие мальчишки кличут его педиком.        Не потому ли, что плачет под бабские кассеты?       — Да, — отвечает Уилл, — Ноет болью в шумной толпе, не впервой.       — Ты слишком бледный, — опасливо замечает Джойс и тут же спохватывается: — Прости, глупость сказала.       Уилл пожимает плечами.       — Я всегда такой.       Он не злится, нет, но страх клубится где-то у затылка. Посылает тревожные импульсы гусиной кожей, которым Уилл противиться совсем не умеет, как бы ни старался. Ужасы, пережитые им в изнанке, давным-давно вплелись в ДНК — он засыпает с ними, и просыпается с ними же, завтракает-рисует-пишет-живет — почему же новые червиво вьются под кожей?        Он убирает руку. Свет больше не бьет в глаза, но они всё равно предательски слезятся. А из-за света ли?       — Это из-за Камазоца? — спрашивает Джойс осторожно, — Кошмары?       Уилл мотает головой.       Самое время, не так ли, Уильям?        — Не совсем.       Давай, покажи клыки, Уилли-бой.       Когтистые слова спасительно цепляются друг за друга, царапают горло в попытке уйти-сбежать-растворится в слюне, только бы не быть озвученными. Уилл тревожно сглатывает.        — Там, в Камазоце… — он замолкает, буквы распадаются на тысячи маленьких осколков и режут, режут неустанно; силком вырываются изнутри, — Было много.. всего.         — В каком смысле? — напрягается Джонатан.        — В самом дерьмовом, — хмыкает Уилл.        Брань укладывается на кровоточащие раны пластом подорожника — раззадоривает язык. Он приподнимается под обеспокоенными взглядами родных — не впервой, привычность их заботы зудит под кожей, — и поджимает под себя ноги, трепетно обнимая колени.        Небось жалеешь себя, Уильям?        Уилл стыдливо прячет взгляд в пол. Линолеум с битой трещиной, похож на ломаную карту Хоккинса, рассеченную крестом.        — Генри показывал варианты, — продолжает Уилл, — Как могло бы быть, будь я… нормальным.         — Ты нормальный, Уилл, — хмурится Джойс.       — Мам, пожалуйста, — его голос дрожит, и в глазах, поднятых на Джойс, штормом плещется невыплаканная печаль, — пожалуйста, дослушай.        Он дожидается её кивка, делает глубокий вдох и выпаливает говорящее:        — Мне-нра-авятся-парни.        Вслух ли?       Пауза тянется неторопливо, и Уилл, осмелев, продолжает. Он мнет от тревоги пальцы, хрустит костяшками, пугливо представляет, как через несколько минут эта реальность разрушится и лоснящаяся изнаночная тварь отправит его в очередное кошмарное видение, а Не-Майк-Уиллер приветливо отсалютует у нового портала, обещая им сладкую совместную жизнь в нью-йоркском баре, где подарит ему незабываемый букет из той же заразы, переплетающейся лозами в изнанке и сводке новостных газет.       — Прежде, чем вы скажете что-либо... Это не делает меня.. Иным. Я всё также люблю слушать пластинки с музыкой Джонатана, или жевать твои несносные бобовые пироги. Дурачится с Джейн, гулять с.. Майком? Я всё также твой сын, и.. — Уилл смотрит на Джонатана, и расплывается в грустной улыбке, — Всё ещё твой брат?        Его голос звучит натянутой струной — дерни вот здесь смычком, да, да, — и она вот-вот сорвётся мелодией душащих глотку рыданий.        Такие принято глотать, уткнувшись носом в подушку. Позабыл, Уильям?       — Да, милый, конечно ты мой сын, — лепечет Джойс, не сдерживая слёзы, — Знаешь ли, это многое объясняет..       Уилл поднимает голову в немом вопросе.        — Мам?        — Нет, подожди, — Джойс отмахивается рукой. Ей же тянется к Уиллу, обвивает его шею и притягивает к себе, прижавшись к его лбу своим, — Я не делаю вид, что "всё нормально", — она пародирует кавычки свободной ладонью, и треплет его по макушке, — Я правда… рада, что ты мне сказал. Любовь не та вещь, которую выбирают, и если это сделает тебя счастливым, я буду счастлива вместе с тобой.        Он смотрит на неё с недоверием.        — И всё?        — Ну… — она задумчиво чешет висок, — Если уж мы честны..       Джонатан настораживается.        — О нет..       — Что? — она бросает на него взгляд, — Мне тоже было семнадцать!        Уилл моргает, очевидно теряясь. Слёзы въедливыми каплями текут по щекам; Реальность не похожа на Камазоц — может ли Векна ударить позже? Точно ли он проснулся здесь, в своём забытом миром дьявольском Хоккинсе, а не в очередной промозглой сырой дыре измерения X?         — В школе, — продолжает Джойс, укладывая голову Уилла к себе на колени, и подзывая Джонатана упасть к другому боку, — Карен тогда носила дурацкие свитера и смеялась громче всех. И я… — Джойс криво улыбается, — Очень на неё засматривалась.        Тишина сгущается. Джонатан прыскает со смеху, бормоча сбитое "Байерсовское проклятье" — и ловит лёгкий щелбан от матери.        — Карен.. Уиллер? — в неверии уточняет Уилл.        — Да,  заучка-Уиллер, — кивает Джойс, приобняв Джонатана и укладывая голову ему на плечо, — Я тогда не знала, как это назвать. Просто думала, что хочу быть на неё.. похожей? А потом поняла, что нет. Я просто хотела… чтобы она на меня смотрела. Не просто смотрела, а заглядывалась. Упоенно любовалась, понимаешь?       Где-то за дверью замирают шаги. Майк перестаёт возиться с кулером.       — Я не говорю, что мы одинаковые, — добавляет Джойс полушепотом, свободной рукой утирая уилловские слёзы, — И не говорю, что у тебя будет так же. Я просто хочу, чтобы ты знал: ты никогда не был один. Мы с Джонатаном всегда на твоей стороне. Я всегда на твоей стороне, Уилл.        Уилл нервно смеётся. Он не верит в чудеса — они ведь остались яркими пятнами на его детских картинах?        — Ты рассказываешь мне это только сейчас?        — Думаешь, мы выбрали неудачный момент? — она улыбается, пожимая плечами, — Или, камазоц бы не одобрил?        — Он бы не догадался до такого сюжетного поворота, — шутливо дополняет Джонатан, — И, раз у нас вечер семейных секретов, — он выжидающе молчит, пока Уилл не щелкает его дрязняще по коленке, — мне тоже нравится Уиллер.        Комната заливается звонким смехом.        Уилл наконец-то выдыхает.       — Я.. Он столько раз прокручивал картину вашего отторжения, вашей.. Ненависти. — он сопит это полушепотом, — там нет времени, и я проживал это из раза в раз, не считывая часы. Не представляю, каково в этом было Макс..       Дверь хищно скрипит. Прерывает момент пугливого откровения и Джойс молча жмется мягким поцелуем к уилловскому виску.       Майк возвращается слишком медленно для человека, который для достижения цели должен был всего-то завернуть за угол.       Наводит ли это на мысль?       — Твоя вода, Джойс. — он замирает, явно чувствуя, что в комнате что-то изменилось.        Движения Майка изменились. Скованные, неуверенные — ещё пуще неловкие, чем были до. Уиллер излучает тревогу, просто находясь рядом, но в его взгляде Уилл ловит столько невысказанных слов, столько нежности, что Уилла разорвет только от одной запретной мысли, что это всё может быть посвящено ему.        Только ему.        Когда Майк передает стакан, вода в нём дрожит тревожными волнами.       Уилл считывает в этом обещание предстоящего шторма.

***

      Майк живет в постоянном страхе — они все одинаково уязвимы перед Векной, но навязчивое чувство собственной ничтожности не покидает его с рокового ноября. В день, когда он не смог защитить; не смог уберечь своим щитом от нападней злобных де-мо-гор-го-нов.       В день, когда он начал врать всем — лгать самому себе.       Но друзья ведь не врут? Не твои ли слова, маленький лжец?        А был ли ты когда-нибудь другом себе, Уиллер?        Майк не сразу идёт за водой — Бах! Подрывается на мине лжи и в этот раз.         Он выходит в коридор радиостанции и замирает, прислонившись спиной к холодной стене. Верит, что она может удержать его на месте, если ноги вдруг решат сделать что-то постыдно-необратимое — пугливым кроликом развернуться и сбежать под маменькину юбчонку.         А точно ли она тебя пригреет?        Он слышал. Не так много, чтобы иметь право на фантазии, но достаточно, чтобы отречься ото лжи...       Кому? Договаривай, малыш Майки.       Уиллу нравятся парни. Входит ли в их число Майк?         Кулер оказывается дальше, чем он помнил. Или в этот раз он просто не спешит. Пластиковый стакан дрожит в пальцах, вода шумно булькает и предательски выплёскивается на руку. Ещё немного — и всю его напряженность можно будет списать на подступающий к глотке панический приступ.         — Эй?       Майк вздрагивает, едва ли удержав стакан.       — Черт!       Мокрое пятно стремительно расползается по рукаву. Уиллер машинально оборачивается, всматриваясь в коридор. С минуту назад он пустовал, диктуя на ухо сомнения, уличая его во лжи. Громыхал навязчивыми голосами в голове — о таких Уилл делился с ним в подвале, — неужто перенял воздушно-капельным?       А хотел бы слизать поцелуем, Майк?       Теперь в нём стоит Викки, прислонившаяся к дверному косяку. В руках у неё — пачка салфеток, а на голове — беспорядочные вихри скрученных волос и глупо свисающая медицинская шляпка. Она выглядит.. Не вписывающейся в рамки станции, отчего ещё больше отдает новым членом их командной солянки. Жаль обойдутся без праздничного посвята.       Викки отлипает от дверного проема. Майк покачивается — в нем, как в блядском стакане, плещется жажда сделать шаг назад.        — Ты в порядке?       — Ага, — врёт Майк, — Здесь душновато.         Солнце палит нещадно. Облизывает своими лучами окна “Вскрика”, жжется как не в себя аномальной жарой. Служит предвестником неизбежного — роковая вылазка маячит миру смертью.       — М-м, да, но ты.. — тянет Викки неуверенно, — ..выглядишь так, будто только что понял что-то важное?       Майк недоумённо моргает.         — Что?        Она кивает в сторону двери, из-за которой всё ещё доносится приглушённый гул голосов.         — Твой парень?        Вопрос оглушает. Что за бред?        — Он не- — Майк давится воздухом, — То есть. Нет. Я… Он мой друг.        — Ага, — Викки улыбается, — Классика.       Она протягивает ему салфетку. Он, благодарно кивнув, машинально вытирает воду с руки.       Мысли коптятся. Это всё неудачный розыгрыш? Один из тех дурацких снов, глупых миров и совсем скоро он услышит манящий бой курантов? “Классика” — серьёзно?       — Я не хотела лезть, — продолжает она, пока Уиллер в очередной раз заносит стаканчик в попытке набрать в него воду, — Просто.. Ты так на него смотрел. Когда-то я уже видела это выражение.        — Где? — вырывается у Майка пытливо.        Они оба дергаются, когда опустошённый кулер издает протяжное бу-ульк. В этом есть что-то от кассетных триллеров. Майк готов признать, что сейчас он отыгрывает самую дерьмовую роль, и это всё сильнее отдает сюррелистичностью происходящего. Будет ли здесь хэппи-энд?       — В зеркале, — пожимает плечами Викки, — Год назад. Ну, знаешь, Роккин-Робин, её цветущая улыбка, моё непонимание себя.. Идиот-парень.. Хотя, это лишнее. Прости, знаешь, когда я нервничаю, а мы так много пережили за последние сутки и, меня так и тянет сморозить какую-то дурость! Забудь! И..       Она продолжает тараторить точно фоновым шумом телека — под такой бубнеж привычно спится Тедду, приросшему к своему дивану. Майк нервно сглатывает. Плитка радиостанции плывет под ногами, в ушах звенит — и, лучше бы проклятыми часами, чем клятой тревогой.       Лучше бы это всё оказалось неудачным, затяжным триппом.       — Я не… — он замолкает, и Викки клянется — ещё секунда, и ржавые шестёренки в его голове сольются в вой хуже голоска Тэмми Томпсон. Майк отмирает спустя минуту, — Я думал, со мной что-то не так.        — Добро пожаловать в клуб, — фыркает Викки, ободрительно хлопнув его по плечу, — У нас нет членских билетов, приходится держать в голове на полке с экзистенциальным ужасом. И, если верить Робин, а я всецело ей доверяю, какую бы чушь она порой ни несла — ваш монстроподобный до таких не доберется.       Майк думает, что до таких никто не добирается. Такие мыслишки привычно держать под тремя замками, в самых тёмных закромах разума. И никому, никому в жизни не показывать. Только бы не стать уязвимым.       Только бы не стать счастливым, да, Майк?       — Ты его любишь?        Бам! Трёхочковый. Викки, чертовка, вдумчиво бьет на поражение.       “Это не те вопросы, на которые я бы... " — почти срывается с языка, но что конкретно он теряет? —  Да, — говорит Майк и сам удивляется, как легко это выходит, — Уже давно.        — Тогда иди, — кивает Викки в сторону комнаты.        — А если… — Майк запинается в неверии, — А если я всё испорчу?        — Уже не испортишь, — спокойно говорит она, подминая к груди пачку салфеток, — Он жив, ты жив. Вы оба живы, и что-то чувствуете, а на пороге возможный конец света. Это, знаешь ли, отличный старт!       — Да, — соглашается Майк, — Спасибо?       — Не за что, — улыбается Викки. — И, кстати…        Майк выгибает бровь в немом вопросе.       — Робин просила передать, чтобы Уилл не трепался о Тэмми, а ты, в свою очередь, не трепался о нас, — она весело подмигивает, — Этот секрет на двоих. Удачи!       Удача стебется над Майком всю жизнь.       Точно ли она ему союзник?

***

      Изнанка встречает их старым другом — ропотливым мурчанием прячущихся в тьме тварей, приветливо вьющимися под сапогами лозами и повисшим в тумане ощутимо тревожным молчанием.       Уилл выглядит забито. Детские кошмары гулом отдают под кожей, не отпускают и здесь, где всё кишит духом рокового дня. Они оба ёжатся от промозглого до костей холода.       Байерс плетется впереди. Майк ловит себя на том, что разведчик из него откровенно херовый — впервые в изнанке, а вместо открытого восхищения и страха его изнутри пробирает откровенно нездоровым интересом к лучшему другу. Он взглядом, точно адской ищейкой, следит за чужой спиной. За тем, как ткань куртки прилипает к лопаткам, как Уилл напряжённо держит плечи, и как в опаске на его руках проступают вены.       Ждёт ли он удара?       — Ненавижу это место, — шепчет Майк.       Уилл отзывается тихим смешком.       — Это взаимно.       Они останавливаются у церкви. Первый пункт их убого плана пройден, теперь дело за малым — влезть внутрь, дождаться тройного сигнала и держать уши востро.       "И ни за что не отвлекаться, запомнили? Майк! Повтори, что я только что сказал?"       Уиллер ожидаемо забывает. Как можно держать в голове такую бессмыслицу, когда они впервые за прошедшие сутки остаются наедине? Конец света может подождать, но Майк — нет.       Они ныряют в церквушку, стараясь не всматриваться в границы разлома. Изнанка стыдливо прячет рану в тумане, зализывает её кишащими в полутьме демопсами — и станут ли они с Уиллом смущать даму? Отнюдь.       — Ты тогда… — кашляет Майк в попытке привлечь внимание, пока изнаночные споры оседают на их куртках, — Ты правда думал, что мы тебя возненавидим?       — Я видел это, — отвечает Уилл, проходя вдоль центрального нефа, — Я проживал это и не один раз. Ты отворачивался и насмехался, плевался глумливым педиком. Мама причитала что-то о боге, а Джонатан... Презрительно молчал, потому что Векна любит такие варианты. Они, типа.. убедительнее остальных?       Не расскажешь малышу Майки о не-Майке, Уильям?       — Это неправда! Ни в одном грёбаном мире.       — Ты не можешь знать, — выдыхает в полуулыбке Уилл, — В камазоце возможно всё.       — А в изнанке?       — Что?       Шаг за шагом — Майк догоняет его. Дергает за рукав. Во взгляде немая просьба, срывающаяся с языка полушепотом:       — Посмотри на меня, Уилл, — просит он.       В тишине храма это звучит откровением. Просьба эхом ползет по стенам, впитывается в гнилые отростки. В дьявольской изнанке бога нет, но стоит Уиллу обернуться — он готов уверовать, глядя в тоскующие глаза.       — Тогда.. Я слышал, — шепчет очевидно-Майк-Уиллер, — Не всё, но достаточно. И если ты думаешь, что среди нас всех ты один такой, то…       Он нервно сглатывает и Уилл осознает, как сильно он не хочет слышать продолжение. Сеанс психотерапии от лучшего друга — не то, что он был готов пережить в изнанке очередным травмирующим событием.        — ..ты ошибаешься.       Уилл хмурится.       — В каком смысле?       Майк нервно смеётся.       — В самом дерьмовом.       — Майк…       — Нет, подожди, — торопливо перебивает Уиллер, — Я пытался быть… нормальным. Типа таким, каким Генри тебе показывал. Я встречался с Оди, говорил правильные слова. Делал вид, что всё понимаю, и угождал всем. Каждому из них, но..       Он делает ещё шаг. Ближе только в губы. Майку этот вариант нравится. Уилла — откровенно пугает.       — Я никогда не угождал себе, — Майк сглатывает, его невозможно стеклянный взгляд пронзительно впивается в Уилла, — А потом я понял, что всё это время смотрел на одного и того же человека.       — Ты путаешь, — испуганно шепчет Уилл, — Ты просто… привязан. Мы через столько прошли, и это не могло пройти бессле..       Майк обрывает его.       — Я знаю разницу, Уилл.       Изнанка не может обернуться сказкой. Не для них. Не в этой реальности. В памяти вспыхивает недавняя фраза о расставании с Джейн. Мог ли Майк.. Уилл разрушил их отношения?       Спешные мысли обдают микроинфарктами. И это чертовски похоже на камазоц.       Уилл делает шаг назад, но Майк крепко держит его за рукав и смотрит, смотрит своим блядским щенячьим я-всего-лишь-майк-уиллер взглядом так, что это всё походит на пытку, в сотню раз хуже пережитых им во снах.       — Мы друзья, ты помнишь это, Уилл?       Вот оно. Байерс выдыхает. Теперь это похоже на привычный ему сценарий.       — Но я никогда не любил тебя как друга.       Уилл вырывается из его хватки и всё-таки делает неуверенный шаг назад. Майк испуганно шагает вперед и оба замирают.       — Дослушай! Я..       — Не надо! — почти умоляет Уилл, — Пожалуйста. Я не переживу ещё одну ложь, Майк.       Это бьет сильнее коридорной стычки с Викки. Майк резко хватает его за руку, цепкими пальцами переплетается с его — чувствует, какие они холодные. Подносит к лицу, обхватывает второй ладонью и со всей той трепетностью, которая крылась в нём годами, аккуратно склоняется губами к уилловским костяшками и опаляет дыханием, в немой попытке согреть.       — Тогда возненавидь меня, Уилл.       Этой ночью не изнанка убьет Уилла Байерса, и даже не чёртов Генри, вожделеющий концом света. Этой ночью его погубит очевидно-Майк-Уиллер.       — Скажи это нормально, — просит он еле слышно, не сводя взгляда с майковских губ, — Пожалуйста, Майк.       — Я люблю тебя, — шепчет Майк ему в руки, — И мне страшно, потому что это так.. Ярко. Впервые так ярко. Весь тот фарс с картиной, о которой, как оказалось, Оди не имела ни малейшего представления. Мои ущербные попытки убедить всех, что я люблю её. Я устал лгать, Уилл. Я устал врать самому себе.       Будь в изнанке солнце, оно бы кропотливо осветило их лица разноцветными лучами, ниспадающими с витражей. Но здесь его нет. Здесь — только Майк, слепящий своей искренностью ярче любой звезды, окутывающий своей любовью надежнее любого рыцарского щита и бесприкословно склоняющий голову пред Уиллом. Вручающий ему своё сердце.       — Я так долго думал, что это моя вина, — Уилл сжимает его пальцы своими, переплетает их пальцы и делает шаг вперёд, боясь, что ещё один станет для него пропастью, — Что если бы я был другим, ты бы…       — Нет, — перебивает Майк. — Если бы ты был другим, это был бы не ты.       Уилл закатывает глаза. Если эта реальность предписана ему судьбой — он не шибко против остаться в ней, какой бы мрачный финал не маячил ему неугодными сценаристами. Только бы с этим Майком.       — Господи, Майк... Клише!       — Ага, — криво улыбается Майк, — Но зато какое!       Уилл смёется. Он ухватывается за майковские кудри и сталкивает их лбами.       — Я люблю тебя, несносный Майк Уиллер, — выдыхает ему в губы Уилл, — И лучше бы тебе оказаться реальным.       — У тебя уже был не реальный Майк Уиллер? Знаешь, я нереально хорош в..       Уилл не отвечает.       Поцелуй смазанный, почти животный. Уилл вкладывает всю нежность, весь трепет, всю свою любовь — Уилл ныряет в омут с головой, Уилл в нём растворяется. Майк обхватывает его за шею, и его ощутимо ведёт. Они стукаются зубами, прикусывают языки, оступаются лозами, и пока те обидчиво шипят — лишь смеются друг другу в губы.       Уилл, пару мгновений назад мечтающий, чтобы чертов Майк Уиллер оказался его Тэмми Томспон, растворяется кошмарным маревом.       Позабытая на скамье рация отстукивает обещанные три раза.       Если конец света и близок, они встретят ядерное зарево вместе.