Сумерки близнецов: Отражение и разлом

Первым было молчание. Не тишина, к которой она привыкла в предутренние часы, а абсолютное, оглушительное, всепоглощающее молчание. Не было слышно стука ее собственного сердца. Не было едва уловимого свиста воздуха в легких. Тело, ее тело, было совершенно безмолвно. Как статуя. Вторым было зрение. Кейт открыла глаза и ахнула, но звук не сорвался с ее губ. Он застрял где-то в недрах ее нового, совершенного горла. Комната, в которой она находилась, была огромной, с высоченным потолком, расписанным фресками, изображавшими битвы богов и титанов. Но она видела не это. Она видела каждую трещинку на позолоте лепнины. Каждую пылинку, медленно танцующую в единственном луче света, пробивавшемся сквозь щель в тяжелых бархатных шторах. Она видела плетение нитей на шелковых простынях, которыми была укрыта, каждую отдельную нить, ее толщину, ее цвет, ее фактуру. Мир превратился в гобелен бесконечной, невыносимой детализации. Третьим было осязание. Прохлада шелка на ее коже. Твердость огромного, из черного дерева, ложа. Легчайшее движение воздуха, вызванное ее собственным движением, когда она села. Она чувствовала его на своей коже, как прикосновение. Она медленно опустила взгляд на свои руки. Они были ее, но в то же время чужими. Бледные, с кожей, похожей на полированный алебастр, без единого изъяна, без единой родинки или веснушки. Длинные, тонкие пальцы, идеальные ногти. Это были руки статуи, ожившей волей безумного скульптора. Движение было легким, плавным, лишенным всякого усилия. Она встала с кровати. Ее ноги коснулись холодного мраморного пола, и она почувствовала каждый кристалл в его структуре, каждую прожилку. Она была боса, одетая лишь в тонкую шелковую сорочку, которая струилась по ее новому телу, как вода. Напротив кровати, во всю стену, висело огромное зеркало в потускневшей от времени золотой раме. Кейт подошла к нему, как лунатик, притянутая неведомой силой. Она боялась того, что увидит. Женщина, смотревшая на нее из зеркала, была похожа на нее. Но это была версия, отшлифованная до нечеловеческого совершенства. Ее светлые волосы, раньше мягкие и немного вьющиеся, теперь лежали на плечах тяжелой, шелковой волной, каждый волосок был виден отдельно. Черты лица заострились: скулы стали выше, подбородок — тоньше, губы — чуть полнее и ярче, словно их коснулся иней. Она была красива. Красива пугающей, хищной, холодной красотой. Но самым страшным были глаза. Они больше не были серо-зелеными, изменчивыми, как море перед штормом. Они были алыми. Яркими, как свежая артериальная кровь. Как рубины, в сердце которых горит огонь. Это были глаза новорожденного хищника. Голодные. И тут пришло четвертое. Голод. Он не был похож на человеческий голод. Он не урчал в животе. Он горел в горле. Сухой, царапающий, всепоглощающий огонь, который требовал… чего-то. Чего-то теплого, жидкого, живого. Жажда была настолько сильной, что она согнулась пополам, схватившись за горло. Ее идеальное тело кричало, требовало, умоляло. Это была агония. – Здравствуй, моя королева. Кейт резко выпрямилась. Голос прозвучал прямо за ее спиной, но она не слышала ни шагов, ни скрипа двери. Он просто материализовался в комнате. Кай. Он стоял у окна, отодвинув тяжелую штору, и впускал в комнату больше серого итальянского света. Он был одет не в темный плащ, а в идеально скроенный камзол из черного шелка и узкие брюки. Его серебряные волосы блестели. Он не смотрел на нее с вожделением или похотью. Он смотрел на нее с восторгом искусствоведа, который только что закончил реставрацию величайшего шедевра в своей коллекции. – Ты совершенна, – выдохнул он, медленно обходя ее, словно боясь спугнуть. – Я знал, что ты будешь прекрасна. Но это… это превзошло все мои ожидания. – Что… что ты со мной сделал? – ее новый голос прозвучал странно. Глубокий, мелодичный, как виолончель, но в нем не было ее прежних хрипловатых ноток. Кай усмехнулся. – Я? Я лишь завершил начатое природой. Дал тебе тело, достойное твоей души. Я освободил тебя. – Освободил? – прохрипела она, снова схватившись за пылающее горло. – Я… горю. – Это жажда, – спокойно объяснил он, подходя ближе. От него веяло холодом и тонким, пьянящим ароматом, похожим на запах озона после грозы. – Естественная реакция новорожденного тела. Оно требует топлива. Самого лучшего. Не той бурды из-под оленей, которой питались твои тюремщики. Он остановился перед ней, так близко, что она могла видеть свое искаженное алое отражение в его глазах. – Не бойся ее. Прими ее. Это не слабость. Это твоя новая сила. Он протянул руку и едва коснулся ее щеки тыльной стороной пальцев. Его прикосновение было похоже на прикосновение мрамора. Холодное, гладкое, безжизненное. – Пойдем. У меня для тебя подарки. Он повел ее через анфиладу комнат, одна роскошнее другой. Стены были увешаны гобеленами и картинами старых мастеров, на постаментах стояли античные статуи. Воздух был неподвижным, тяжелым, пропитанным запахом пыли, старого камня и вечности. Они вошли в огромную гардеробную, больше похожую на музейный зал. Вдоль стен тянулись шкафы из черного дерева со стеклянными дверцами, за которыми висели сотни нарядов всех эпох и стилей. – Ты больше не будешь носить эти серые, скучные тряпки из своего провинциального городка, – с легким презрением сказал Кай, открывая один из шкафов. – Ты рождена для шелка и бархата. Он достал платье. Тяжелое, из темно-синего, почти черного бархата, расшитое серебряной нитью, которая складывалась в узор из звезд и полумесяцев. Оно было старинным, с длинными, расклешенными рукавами и глубоким квадратным вырезом. – Примерь, – приказал он мягко. Машинально, словно во сне, Кейт сняла сорочку и облачилась в платье. Оно село на нее идеально, словно было сшито по ее меркам. Тяжелая ткань холодила кожу, но в этом холоде было что-то правильное, созвучное ее новому состоянию. – Вот, – Кай подошел к ней сзади, его отражение появилось рядом с ее в зеркале. – Теперь ты похожа на королеву ночи. В его руках была шкатулка из слоновой кости. Он открыл ее. На черном бархате лежало колье. Массивное, из темного, почти черного золота, с крупными, ограненными рубинами, которые вспыхивали алым огнем, в точности повторяя цвет ее новых глаз. Он застегнул колье на ее шее. Холодный металл и камни легли на ее кожу, и она почувствовала их вес. Вес власти. Вес клетки. – Оно твое. Все это — твое, – прошептал он ей на ухо. – Этот замок. Эти сокровища. Вечность. Я предлагаю тебе не просто жизнь. Я предлагаю тебе империю. Кейт смотрела на свое отражение. На прекрасную, холодную женщину в королевском наряде, с алыми глазами и рубинами на шее. На мгновение, на одно безумное, пьянящее мгновение, она поддалась искушению. Сила. Красота. Вечность без боли, без страха, без слабости. Она больше не будет хрупкой человеческой девушкой, которую нужно защищать. Она будет хищником. Королевой. А потом она вспомнила. Снег. Алый снег. И боль. Не ее собственная боль от огня трансформации. А его боль. «Кейт…» Безмолвный крик Джаспера, полный такой агонии, такого отчаяния, что он до сих пор эхом отдавался в ее новой, пустой душе. Она почувствовала его бессилие, его разрываемое на части сердце, когда он лежал на снегу, парализованный даром Джейн, и смотрел, как она умирает. – Где он? – ее голос был холодным, как сталь. Улыбка Кая стала чуть менее самодовольной. – Кто? Твой солдат? Не волнуйся о нем. Он жив. Пока. Мои люди были милосердны. Они позволили твоему бывшему клану уйти. Забрать своих раненых и оплакать своих мертвых. – Ты лжешь, – сказала Кейт, поворачиваясь к нему. – Ничуть, – он пожал плечами. – Зачем мне их убивать? Игра окончена. Я получил главный приз. Тебя. А он… он был всего лишь пешкой. Фигурой, которая охраняла королеву. Теперь он не нужен. Он может вернуться в свой серый мирок и страдать до конца вечности. Это наказание куда изысканнее, чем быстрая смерть. При упоминании страданий Джаспера что-то внутри Кейт оборвалось. Боль, ярость, горе — все, что она чувствовала на том проклятом поле, — хлынули наружу. Это было непроизвольно. Ее дар, усиленный, искаженный, вырвался на свободу. Она не кричала. Она не двигалась. Она просто почувствовала. И заставила его почувствовать то же самое. Она обрушила на него всю агонию Джаспера. Бессильную ярость солдата, который не может защитить то единственное, ради чего живет. Боль от сотен шрамов, которые снова открылись и закровоточили. Тоску тысячелетней войны с самим собой. Ощущение того, как его мир, его якорь, его спасение вырывают из его рук. Любой другой вампир согнулся бы пополам, закричал бы от этой ментальной атаки. Кай замер. Его алые глаза расширились. Он не выглядел испуганным или страдающим. Он выглядел… завороженным. Он глубоко, шумно вдохнул, словно вдыхая аромат редчайшего парфюма. – Да, – выдохнул он, и в его голосе звучал почти религиозный экстаз. – Вот оно. Вот та самая сила. Та самая чистота эмоций. Ты даже не представляешь, какое сокровище ты в себе носишь. Он сделал шаг к ней, его глаза горели безумным огнем. – Ты чувствуешь это? Это твоя истинная сущность. Не тихий туман, которым ты пыталась от меня защититься. А шторм! Ураган! Ты можешь заставить любого почувствовать что угодно. Ты можешь свести с ума Аро, заставив его пережить все страхи всех, кого он казнил. Ты можешь заставить Марка почувствовать нечто иное, кроме своей вечной апатии. Ты можешь заставить целую армию броситься в бегство, утопив их в первобытном ужасе. А ты… ты пыталась использовать этот божественный дар, чтобы успокаивать сломленного солдата. Какая растрата! Он схватил ее за плечи. Его хватка была железной. – Я научу тебя. Я научу тебя владеть этим. Мы будем править вместе, Кейт. Не как король и королева. Как боги. Ты будешь моим голосом, моим оружием, моей музой. А я буду твоим щитом, твоей силой, твоим вечным ценителем. Забудь о нем. Он — прошлое. Пыль. Он любил твою слабость, твою хрупкость, потому что на ее фоне он казался себе сильнее. Я же… я люблю твою силу. Я жажду ее. Я буду упиваться ею вечно. Его слова были ядом, сладким и убедительным. На мгновение она снова заколебалась. Быть сильной. Быть богиней. Никогда больше не чувствовать себя жертвой. Забыть боль, забыть страх, забыть алый снег… Забыть Джаспера? Нет. Осознание пришло как вспышка молнии. Холодное, ясное, как ее новое зрение. Он не любил ее силу. Он хотел ее использовать. Он видел в ней не личность, а инструмент. Редкий, изысканный, могущественный, но инструмент. Он хотел владеть ее даром, как владеет этим колье, этим замком, этими картинами. Она была лишь самым ценным экспонатом в его бесконечной коллекции. Джаспер… Джаспер любил не ее слабость. Он любил ее человечность. Он любил ее сарказм, ее упрямство, ее сострадание. Он любил ее сломленную, потому что сам был сломлен, и в их общих трещинах они находили исцеление. Он видел в ней не дар, а душу. Он видел в ней Кейт. И эта любовь, любовь сломленного солдата, была в тысячу раз реальнее и ценнее, чем вся одержимость древнего, пустого короля. Кейт посмотрела ему прямо в глаза. Она перестала транслировать боль Джаспера. Она собрала в кулак всю свою новую, немыслимую силу. И сделала то, чего он никак не мог ожидать. Она не стала атаковать его болью или яростью. Она обрушила на него любовь. Чистую, незамутненную, всепоглощающую любовь к Джасперу. Она заставила Кая почувствовать то, что чувствовала она, когда Джаспер впервые взял ее за руку. Ощущение дома. Покоя. Тишины после шторма. Она заставила его пережить их первый поцелуй — нежный, исцеляющий, полный надежды. Она заставила его почувствовать ее восторг и нежность на их свадьбе, когда он произносил свою клятву. Она утопила его в эмоции, которая была ему абсолютно чужда. В самоотверженной, всепрощающей, созидающей любви. Эффект был поразительным. Кай отшатнулся от нее, как от огня. Он выронил шкатулку, которая с грохотом упала на мраморный пол. Его лицо, обычно непроницаемое, исказилось гримасой отвращения и… боли. Словно его поливали кислотой. Эта чистая, светлая эмоция была для его древней, пустой души ядом. – Прекрати! – прошипел он, отступая еще на шаг. Кейт остановилась, тяжело дыша, хотя ей и не нужен был воздух. Она смотрела на него, и в ее алых глазах больше не было страха или растерянности. В них была холодная, ясная ненависть. – Ты никогда не получишь меня, – сказала она, и ее голос звенел, как сталь. – Ты можешь держать мое тело в этой мраморной клетке хоть тысячу лет. Но моя душа, мой дар, все, что есть я — принадлежит ему. Всегда принадлежало. И всегда будет. Кай медленно выпрямился. Гримаса боли исчезла с его лица, сменившись ледяной, непроницаемой маской. Но в глубине его глаз бушевала буря. Он был не просто зол. Он был взбешен. Унижен. И еще более одержим. Она показала ему нечто новое. Нечто, чего он не понимал, но отчаянно хотел подчинить себе, сломать, понять его механизм. – Какое непослушное произведение искусства, – прошипел он, его голос был тихим и смертельно опасным. – Думаешь, это была твоя победа? Ты просто показала мне новую грань своего таланта. Новую глубину, которую предстоит исследовать. Он подошел к двери, его движения снова стали плавными и полными ленивой угрозы. – Ты голодна, моя дорогая. И ты будешь голодать. Ты будешь сидеть в этой комнате, в этом прекрасном платье, и гореть от жажды. День за днем. Неделю за неделей. Пока не начнешь умолять. Пока не забудешь имя своего солдата. Пока не будешь готова принять дар из моих рук. И только из моих. Он обернулся в дверях, и на его губах появилась жестокая, предвкушающая улыбка. – Что ж. У нас впереди вся вечность, чтобы преподать тебе урок хороших манер. Привыкай к мрамору, моя королева. Теперь это твой дом. И твоя тюрьма.