янтарные осколки

антон сидел на полу, привалившись спиной к дорогому кожаному дивану, который теперь казался лишь еще одним бессмысленным памятником его "успешной" жизни. его янтарные глаза, когда-то горевшие холодным, но решительным блеском, потухли. теперь это были два мутных осколка, окруженных глубокими, почти черными тенями. он не спал четверо суток. или пять? время слилось в единую ленту, на которой были записаны лишь бесконечные упреки отца. "бессовестный. я устал тебя везде защищать и прикрывать. не для того тебя мать рожала, чтобы отец тебя защищал перед всеми за твои косяки" каждое слово отца было как удар хлыстом по открытой ране. антон неумело щелкнул зажигалкой. он никогда не курил — презирал эту слабость. но сейчас едкий дым казался единственным способом почувствовать, что он еще дышит. горло саднило, легкие протестовали, но он затягивался снова и снова, стряхивая пепел прямо на дорогой паркет. ему было плевать. плевать на чистоту, плевать на статус, плевать на самого себя. его волосы, обычно уложенные, превратились в спутанное гнездо. рубашка помята, пуговицы расстегнуты. он хотел плакать. ему физически нужно было это очищение слезами, но глаза болели так сильно, словно в них насыпали битого стекла. слезы застряли где-то в глубине, превратившись в тяжелый камень в груди. тихий щелчок замка. антон даже не вздрогнул. у олежи были ключи на "всякий случай", и этот случай наступил. душнов замер на пороге. он привык к совсем другому антону. к антону, который знает ответы на все вопросы. к антону, который пахнет дорогим парфюмом и уверенностью. то, что он увидел сейчас, заставило его сердце пропустить удар. в комнате пахло отчаянием. — тош? — голос олежи дрогнул. он медленно прошел вглубь комнаты, обходя пустые бутылки и разбросанные бумаги. звездочкин медленно повернул голову. движение было рваным, механическим. когда  их взгляды встретились, олежа едва не отшатнулся. перед ним был не лидер, не гордый дипломатор, не антон звездочкин. перед ним был сломленный ребенок, запертый в теле молодого человека. — уходи, олежа, — голос антона был похож на шелест сухой листвы. — здесь не на что смотреть. — боже мой, антон... — олежа опустился на колени рядом с ним, игнорируя запах спиртного и дыма. он протянул руку, желая коснуться плеча друга, но антон дернулся, словно от удара. — не надо. я ничтожество.. — успокойся! — вскинулся олежа, и в его голосе прорезалась редкая для него злость. — посмотри на себя! ты же убиваешь себя! антон горько усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любых слез. — может, в этом и есть смысл? нет тела - нет дела. - вздохнул антон. — и проблем. олежа не стал спорить. он понял, что слова сейчас бессильны. он мягко, но настойчиво забрал из дрожащих пальцев антона тлеющую сигарету и потушил её в недопитом стакане виски. затем он взял его за руки. пальцы звездочкина были ледяными. — пойдем. тебе нужно умыться и обязательно лечь спать. — тихо сказал душнов. антон попытался отстраниться. его гордость, или то, что от неё осталось, болезненно пульсировала. — я сам. я справлюсь. я всегда справлялся... он попытался встать, но ноги не слушались. слабость и обезвоживание организма давали о себе знать. олежа подхватил его, прижимая к себе. антон перестал сопротивляться. Он обмяк в руках друга, уткнувшись лбом в он плечо. его трясло мелкой, лихорадочной дрожью. душнов довел его до ванной, помог смыть серый налет бессонных ночей с лица. звездочкин смотрел в зеркало и не узнавал себя. кто этот парень с мертвыми глазами? где тот человек, который верил, что сможет изменить мир? когда олежа уложил его в постель — впервые за долгое время чистую, без запаха табака — антон вдруг вцепился в его рукав. — олежа... — его голос сорвался. — прости меня. — за что ты извиняешься? — шепотом спросил душнов, поправляя одеяло. — за всё. за то, что я такой... слабый. за то, что не оправдал. за то, что заставляю тебя это видеть. мне так жаль. я просто... я просто больше не могу. я так устал быть тем, кем они хотят меня видеть. его глаза закрывались сами собой. организм, доведенный до предела, отключался, едва почувствовав минимальное тепло и безопасность. — тише, — олежа присел на край кровати, осторожно приглаживая спутанные волосы звездочкина. ему было невыносимо больно видеть своего "несокрушимого" друга в таком состоянии. он знал, что завтра антон, возможно, снова наденет маску, снова станет холодным, но эта трещина в его душе останется навсегда. — спи, тош. просто спи. — когда нибудь все наладится.  — едва слышно пробормотал звездочкин, уже проваливаясь в тяжелый, лишенный снов мрак. — навсегда олежа замолчал на мгновение. он смотрел на бледное лицо друга, на тени под глазами, которые, казалось, не исчезнут никогда. он знал, что конфликт с отцом никуда не денется. он знал, что такое состояние — это не то, что лечится одной ночью сна. — да, — прошептал олежа, чувствуя, как у самого к горлу подкатывает ком. — всё обязательно наладится и это будет навсегда. он сидел в темноте, слушая тяжелое, прерывистое дыхание антона, и понимал, что в этой квартире, в этой жизни и в этом мире слишком мало света, чтобы согреть их обоих. но он не уходил. это было единственное, что он мог сделать — оставаться рядом, пока мрак не поглотит их окончательно.