Sa petite migraine

      У него болела голова.       Впервые она разболелась несколько месяцев назад, когда окружающие его люди в один голос начали советовать ему остепениться и осесть, найти жену и завести ребенка, как подобает каждому уважающему себя человеку его возраста. В ответ он лишь чуть хмурил брови и говорил, что поразмыслит об этом на днях.       Он не считал, что ему необходима семья. У него было прибыльное дело, которое не оставит его без крыши над головой до конца жизни, а большего он и не хотел. Но окружающие думали иначе. Удивленные вздохи людей, когда те узнавали, что у него нет жены, а тем более, ребенка, потихоньку начинали раздражать, отчего он задумался… быть может и правда, это не самый плохой вариант? Но эта мысль утонула в делах и заботах, так и не получив какого-либо развития.       А затем его начала мучить мигрень. Сначала это была лишь резкая вспышка за левым глазом, будто там лопнула крохотная лампочка, а ее осколки разлетелись изнутри, оставляя после себя тянущую, пульсирующую боль. Он списывал это на усталость, на возраст, на перемену давления. На что угодно. Но боль возвращалась. И с каждым новым разом становилась все наглее.       Потом к ней примешался и запах. Запах плесени.       Раньше он его не раздражал. Был простом фоном в работе. Землистый, прохладный, пыльный запах дрожжей и забытой муки в затхлых углах складов. Но теперь он изменился. Стал тяжелым, влажным, почти физически ощутимым. Он висел в воздухе собственной спальни. Он проникал в носоглотку, обволакивая язык бархатистой, отвратительной горечью, вызывая спазм где-то глубоко в       желудке.       Он делал все, чтобы избавиться от запаха. Открывал окна нараспашку, впуская в дом ледяной городской воздух. Но тот помогал лишь на мгновение. Он даже затеял генеральную уборку, отодвинув всю мебель и вымыв все с самыми сильными средствами. Но ничего не вышло. Плесень никуда не уходила.       Запах будто просочился в сами стены, в обивку мебели, в страницы книг. Он стал частью его собственной кожи. Он был везде и он был внутри.       Работать стало невозможно. Бумаги, когда он пытался в них смотреть, оживали. Черные строчки букв начинали плыть, подпрыгивать и затевали нелепые танцы. Они складывались в нелепые узоры, а затылок ныл, будто наполняясь густой, горячей патокой. Стоило ему лишь попытаться сфокусироваться, как из глаз тут же летел пучок искр.       Тогда он начал просить ему читать. И первое время ему удавалось таким образом обходить злощастную мигрень. Но она будто специально не хотела давать ему заниматься всякими делами. Голоса читавших постепенно тоже начали затихать, превращаться в несвязную бессмыслицу, в монотонный, низкий гул, похожий на жужжание огромной мухи. Сначала он не понял, что это последствие мигрени, отчего злился на подчиненных, которых заставлял читать. Не кричал, просто сначала просил не издеваться над ним, а после и совсем прогонял, заменяя на другого человека. Но когда чужие голоса, не связанные с работой, тоже стали превращаться в тот неразборчивый гул, он понял, что пропал.       Ему казалось, что мигрень была следствием бесконечной работы, потому ушел в отпуск. Но даже дома, где его ничто не отвлекало от отдыха, эта боль не уходила. Ничего не помогало, чтобы от нее избавиться. Просыпаясь, еще не осознавая себя, он делал глубокий вдох, втягивая в себя уже знакомый влажный запах старой сырости. А следом непременно возвращалась и боль. Она заполняла все пространство в голове и вспыхивала сильнее, стоило этой самой головой хоть немного покрутить.       Из отпуска он вышел еще более уставшим, чем когда уходил. Теперь он почти не работал. Просиживая все время в своем кабинете, он силился просто пережить этот день, пока голову истязал металлический обруч, сжимаясь все сильнее. Он вылавливал из головы всякие мысли, оставляя там лишь отравленный туман. Его перестало радовать то, что радовало раньше. В ящике стола лежали обрезки древесины, нитки и кусочки бархата. Это были заготовки для миниатюрной мебели, которую он с особой любовью мастерил в минуты покоя. Была особая магия в том, чтобы почувствовать под подушечками пальцев шершавую ножку стула для мыши, холодок лаковой миниатюры, нежный ворс обивки для букашечьей кроватки. Теперь же от одной мысли об этом его накрывала тошнотворная волна апатии. Не хотелось придумывать и новые рецепты. Он погрязал в этом липком чувстве слабого раздражения, будто его подогревали на плите. И спасения у него просто не было.       И в один из таких бесконечных дней, когда он надевал свою белоснежную шубу, — что точно также пропахла плесенью, — он уловил Его.       Слабый, сладкий, почти невесомый запах сахарной пудры.       Он проходил по длинному, слабо освещенному коридору, что вел от офиса к производственному цеху. Воздух здесь обычно пах пылью, бетоном и старой краской. Он замер на месте, затаив дыхание. Запах не просто витал в воздухе. Он проплыл сквозь плотную завесу плесени, прорезая и отгоняя ее подальше. Он втянул его медленно и осторожно, всей грудью, боясь спугнуть. Сладкая пыльца коснулась языка и знакомая горечь отступила. Запах заползал в ноздри, обволакивал гортань, оседал в легких невесомой сладостью.       Он стоял, прижавшись плечом к прохладной стене и с блаженством слушал тишину в своей голове. Гул совсем стих. Обруч ослабил свою хватку, перестав терзать измученные виски. Боль отступила, сменившись хрупкой пустотой. В глазах выступили горячие слезы облегчения. Он не плакал, хотя ужасно хотелось. Он просто стоял в одиноком коридоре, позволяя нежному аромату омывать его изнутри, смывая слои боли и отчаяния.       На следующий день он заказал несколько мешков пудры самого мелкого помола. Их поставили к нему в кабинет. Белая пыльца осела на его пороге. Он приказал ее не убирать.       Теперь он сидел за своим столом и перед ним стояла фарфоровая тарелка, с белоснежной горкой пудры. Время от времени он погружал кончики пальцев в эту прохладную белизну и подносил к лицу, медленно, глубоко вдыхая. Больше его не мучила мигрень. Сахарная пудра была тем самым спасением, о котором он ужасно молил. Наконец он смог вернуться к нормальной жизни. И наконец у него наладился сон.       И вот он сидел дома, в своем глубоком кресле, в тот час, когда солнце останавливалось посреди небосвода, а на всякого человека нападало желание поспать. На низком столике, подоконнике и даже на широкой дубовой полке стояли небольшие сосуды с сахарной пудрой. В фарфоровых чашечках, стеклянных блюдцах, маленьких серебряных солонках. Она была везде. Ее сладковатый запах витал в воздухе комнаты едва уловимым облачком. Обруч, некогда стальной и раскаленный, теперь лишь слабо обнимал голову, потеряв всю свою силу.              Он склонил свою голову на кожаную спинку кресла, и тяжесть век стала невыносимо сладкой.       Его организм, изможденный месяцами борьбы, требовал возмещения всей той похищенной ночной тишины, всех тех часов, когда сон приходил лишь под утро, короткими обрывками, не приносящими отдыха. Теперь же дремота накатывала не спеша, как теплая морская волна на золотистый песок. Она начиналась с кончиков пальцев, которые перестали ощущать крепкий переплет книги, позволяя ей свалиться на пол, и поднималась вверх, по мышцам рук, плеч и шеи. Дыхание замедлялось, становясь глубоким и ровным.       Сквозь полу прикрытие ресницы свет от окна превратился в лишенное деталей пятно. Звуки мира стихли, отходя на второй план, превращаясь в отдаленный гул, похожий на шум прибоя. Этот фоновый звук окутывал его как самое нежное одеяло.       Легкая, почти детская улыбка тронула его губы. Она возникла сама собой, как отголосок далекого, почти забытого чувства безопасности. Мышцы лица наконец расслабились. Морщинка между бровей разгладилась, щеки чуть опустились. В этой дремоте не было мыслей. Лишь нежная пустота в голове. Он медленно тонул в этом покое, позволяя ему накрыть себя с головой. И наконец уснул.       Но сон его прервал странный звук. Он всплыл в сознание как далекий, раздражающий писк, похожий на несмазанные петли в глубине дома. Он зажмурился сильнее, чуть поведя головой, не желая просыпаться. Но звук не утихал. Он нарастал, пробиваясь сквозь слои сна, превращаясь в чистый вопль. Ах, что за наглость, будить его вот так…       Он слабо открыл веки, проморгавшись пару раз, чтобы привести зрение в порядок. И потеряно осмотрелся, пытаясь понять, откуда доносится… детский плач? У его соседей не было детей, сам он жил один, тогда откуда-       Взгляд опустился вниз. Он наконец ощутил слабый вес на своих руках.       Брови вскинулись вверх. Что это? У него в руках лежал крохотный сверток, что слабо шевелился. А звук доносился прямо оттуда.       Он осторожно прижал сверток к себе поднимая ткань, чтобы увидеть, что прячется внутри.       И тут же обомлел.       Там, в глубине мягких тканей, лежал младенец. Личико его было красным от продолжительного плача, мокрым, от слез, но в этом не было и капли уродства, с каким обычно плачут дети. Маленькие губы, похожие на лепестки, были приоткрыты в немом, теперь уже, рыдании, крошечный носик с едва заметной переносицей морщился. Мокрые длинные ресницы отбрасывали тени на щеки.       В груди расплылось странное чувство.       Длинный палец коснулся щеки и младенец тут же успокоился, слабо закряхтев, его тело вздрогнуло в последней судороге недовольства, а затем, сипло втянул аккуратным носиком воздух.       Он с изумлением разглядывал ребенка. Но отчего-то в голове даже не возникало мысли, чей он и откуда взялся. Да и не нужны были ему эти ответы. Он прекрасно знал, что этот прекрасный ребенок – его сын.       Он не мог даже сам себе объяснить, отчего был так в этом уверен. Палец водит по маленькой бархатной щеке, пока он во все глаза разглядывал ребенка.       Губы его дрогнули. Воздух, который он вдохнул, чтобы произнести слово, более не нес в себе и намека на прежнюю плесень.       — Привет, — слабо подал голос он, и улыбка озарила его лицо. Он осторожно прижал ребенка к себе, боясь передавить. — Обри…       Имя родилось само собой, всплыло из самых глубин его существа, будто ждало этого всю жизнь. Оно повисло в воздухе, легкое и сладкое, совсем как сахарная пудра.       Мигрень наконец полностью отступила.