Состояние "Ничего"

Кокон опутывал её тело, сдавливал горло и сковывал конечности неподъемными цепями. Он был непроницаем для звуков и света, да и кричать она не могла, только беззвучно задыхалась, не имея сил бороться с этим коконом. Сначала включилось обоняние, и в сознание резко, насильственно вонзился запах антисептика и лекарств. И этот запах стал щелью, проломом в стене небытия. И вот, её уже не просто вытаскивают, а вырывают из густой беззвучной толщи, как утопленика – за шиворот – и белый шум отступает, где-то очень далеко зазвучали голоса, говорящие на непонятном, неопознаваемом языке. Пытаясь сосредоточиться на них, Ника сделала усилие и приподняла свинцовые веки. От яркого дневного света защипало в глазах. Мир плыл и колыхался разноцветными пятнами. И первое, узнаваемое, во что сложились эти пятна – невыносимая белизна больничных стен. Снова. Кокон сжался, и с покрытых коркой, засохших губ сорвался еле слышный стон. Что-то произошло… Но что? Мысль, скользкая и неуловимая, рассыпалась, едва родившись. Сознание, пытаясь нащупать связь с самим собой, с собственным телом, наталкивалось лишь на пустоту и разрыв.   Попытка пошевелить рукой или ногой ни к чему не привела. Из ниоткуда, точно из последних сил, тяжелое неповоротливое сознание подсунуло ей старую сказку про Ивана Царевича, которого злой колдун разрубил на части. Именно так она себя и чувствовала теперь – разрубленной на части, разбросанной по чистому полю. Только где же найти ей живой и мертвой воды? И от этой безнадежной детской мысли, она провалилась в сон. Следующее пробуждение было уже не столь мучительным, и началось оно с ощущения – отчетливого, до боли знакомого, - как под тонкий слой кожи входит холодное острое лезвие иглы. Она почувствовала руку и даже смогла ей пошевелить, но рука, будто чужая, все равно ей не принадлежала и была тяжелым, неживым придатком, который по старой памяти её слушался. Медсестра, ставившая капельницу, заметила это подрагивание и сказала кому-то невидимому: «Кажется, она приходит в себя». Раздались шаги, торопливые, деловые, и над Никой склонилось лицо в белом халате. Внимательное и немного усталое.   - Ника Владимировна, вы меня слышите? Отлично, - прозвучал ровный мужской голос.  И, прежде чем она успела что-то понять, в глаза ей ударил резкий, слепящий свет фонарика. - Зрачок реагирует. Нормально. Можно будет уменьшить дозу… - Отчеканил голос, обращенный к медсестре. – Ника Владимировна, вы в больнице. В вашем состоянии все эти симптомы: дезориентация, потеря связи с собственным телом, тяжелая голова - абсолютно нормальны. Вы сейчас находитесь под действием сильных препаратов. К тому же истощение нервной системы…    Голос врача отдалялся, превращаясь в ровный безразличный гул. Смысл его слов ускользал от Ники, не цепляясь за сознание, не вызывая никаких эмоций. Будто говорил он не про неё, а про какую-то другую девушку, лежащую здесь же, на этой койке.   Единственный, «по-настоящему» мучивший её вопрос заключался в том, что же все-таки случилось? И как она сюда попала? И вопрос этот требовал немедленного разрешения только лишь для того, чтобы установить, что окружающая действительность реальна, а не является иллюзией, рожденной там, в душном коконе. Ника изо всех сил напрягла память, собирая в кучу смутные, разрозненные образы последних месяцев.                                                   *** Да, должно быть, это и был тот закономерный исход, которого никак нельзя было избежать. Вот она сидит на полу в ванной, на холодном кафеле – размазанные темные следы крови, в пальцах зажат канцелярский нож, которым она методично, почти научно, резала руку, кромсая кожу. Сторонний наблюдатель, пожалуй, определил бы это, как жестокий самоистязающий эксперимент. Да это и есть эксперимент! – подхватывает злорадный внутренний голос. Но зеркало на стене с паутинкой мелких трещинок свидетельствует об отчаянии. Боль замещала тупую ненависть, боль возвращала телу ощущение того, что оно не до конца еще мертво и способно чувствовать что-то настоящее. Ненависть к себе копилась долго, заглушаемая и подавляемая, уходящая вглубь как яд. О том, что это тощее, некрасивое, похожее на мальчишеское, тело можно искромсать в клочья, она задумалась не так давно. Бессонница была первым симптомом. Томительная, липкая, опутывающая сознание и подтачивающая здоровье. Потом вернулись кошмары, не сны даже – а состояние, будто её погрузили в мутную болотную трясину, забивавшую рот, нос, уши, глаза. Содержание кошмаров на утро стиралось, но оставляло после себя тяжелый, как свинец, осадок ужаса, не покидавший её весь день. Рецептурные таблетки помогали с переменным успехом, еще чуть-чуть, и доза была бы превышена. Лавируя между тем, чтобы пойти к врачу и выпросить рецепт на более мощное снотворное, и перспективой окончательно превратиться в ночное, беспокойное существо, Ника выбрала третий изнурительный путь: максимальную загрузку с перерывами на недолгий отрывистый сон, где придется, но только не дома. Ведь днем кошмары не приходили. Она засыпала в душном вагоне метро, под мерный грохот колес, засыпала в перерывах между репетициями на неудобном диване, отчего у неё затекала шея, засыпала, приходя в гости, – лишь бы не оставаться наедине со своими страхами. В одну такую бессонную ночь, когда стало очевидно, что снотворное не действует, она сидела за ноутбуком, лениво скользя глазами по разделам какого-то форума – просто, чтобы убить время. И вдруг взгляд её зацепился за чье-то сообщение: «Чуваки, вы не представляете как мне это помогло. Ты как будто выпускаешь себя из клетки. Пара надрезов в день – и я чувствую себя живым». Ника замерла. Что-то подобное, очень пафосное и наполненное подростковым максимализмом, она встречала не первый раз, и хотела пролистать страницу, но глаза уже нашли следующую реплику: «И что, вот так прям ножом?» И ответ, короткий и будничный: «Ножом, бритвой, ножницами, чем угодно» И еще одна реплика, уже с оттенком то ли ужаса, то ли глуповатого любопытства: «А не боишься вены задеть?» И финальный, ехидный, почти-что мастер-класс: «Ты дурак? я ж поперек, а не вдоль». Все. Диалог кончился. Форум листался дальше. Но эти слова «выпускаешь себя из клетки», «чувствую себя живым», «поперек, а не вдоль» отложились в голове. Не мысль – озарение, как в детстве, когда открываешь для себя простой механизм вещей: вот так открывается замок, вот так ломается игрушка, вот так можно сделать больно. Она знала про этот демонстративный суицидальный способ – резать вены поперек.  Кажется, во времена студенчества, в общежитии, в соседнем блоке, какая-то девочка пыталась так вернуть парня. Дешевый спектакль, за который её осуждали и над которым втихомолку смеялись.   Но мысль о том, что можно взять любой острый предмет и…сделать это, не напоказ для других, для себя – будоражила и царапала изнутри. Однако как бы не был силен извращенный экспериментаторский дух в ней, он отступил с приходом нового дня, вытесненный суетой и насущными проблемами. И мысль притаилась где-то на подкорке, терпеливо выжидая. …Стоя под горячим, почти обжигающим душем и пытаясь смыть с себя липкую, омерзительную пленку, царапая ногтями кожу до красноты, Ника с пугающей отчетливостью вспомнила об этой мысли. Зеркало услужливо отобразило ей залегшие глубокие тени под глазами, заострившиеся скулы и болезненный цвет лица. Взгляд скользнул ниже – на угловатые неженские плечи, почти несуществующую грудь, выступающие кости. Четыре часа назад это тело было завернуто в дорогую тряпку, называющуюся платьем. Можно надеть платье и туфли на каблуке, можно уложить вечно растрепанные волосы в подобие прически, можно даже сделать макияж! Но что делать, если прикосновения чужого, вторгшегося в её пространство, вызывает не просто отвращение, а самую настоящую паническую атаку, чувство такого омерзения, что хочется содрать с себя кожу? Полтора часа назад она лежала на кровати, не двигаясь, слушая как затихают вдали шаги и с глухим звуком хлопает входная дверь. На шее и на запястьях сохранялось присутствие чужих пальцев, а в голове навязчиво вертелось одно-единственное слово: «ничтожество». «Ничтожество», - беззвучно повторила Ника своему отражению. «Ничтожество». И разбила зеркало. Канцелярский нож хранился в ящике стола, заваленный многочисленными карандашными огрызками, обрывками бумаги, исписанными неудачными стихами и всяким хламом. Она не ждала, что ей станет легче. Наоборот. Но с первым размашистым надрезом из глаз сами собой брызнули слезы. Не от физической боли, нет. А от того невыносимого, копившегося месяцами напряжения, наконец получившего выход. Конечно, одним порезом все не закончилось. Мало того: один порез требовал другого, тот – третьего. И площадь их росла по всему телу.  С каждым новым надрезом ею все больше овладевали ненависть к себе и отчаяние. Это было не то, первоначальное «живое» отчаяние, вызванное эмоциональным потрясением. Нет. Это было осознание, что она своими руками загнала себя в ловушку. Остановиться, прекратить это – означало признать, что плоть, которую она ожесточенно терзала, ни в чем не виновна. И потребовался бы новый путь. Последним симптомом было опустошение. Уже не надо было смотреть в зеркало по утрам – она и так знала, что там. Тело перестало отзываться на боль и притихло. Если бы не необходимость присутствия второго режиссера в театре до конца сезона, она бы слегла, распалась, исчезла куда раньше. Она стала походить на бледную тень себя прежней, закутываясь в свободные бесформенные вещи, обязательно с длинными рукавами.  В театре поползли слухи, что она подсела на наркотики. Но это уже ничего не значило. В квартире стояла тишина и давила на уши. Ника лежала, не на кровати, на маленьком неудобном диванчике, и смотрела в одну точку на противоположной стене, где висели остановившиеся недели две назад часы. Их стрелки замерли в каком-то неестественном положении, и время для неё остановилось вместе с ними. Телефон молчал. Она была совершенно одна и не могла сказать, когда в последний раз нормально ела. Не хотелось. Встать, умыться, привести себя в порядок – на это просто не было сил. Тело, смирившись с программой медленного саморазрушения, начало отказывать. Снотворное давно закончилось, но сил сходить за ним в аптеку тоже не было. Мысли давались с мучительным трудом, они были тяжелыми, ватными, и между ними зияли долгие провалы. И не было вокруг ни одного человека, который мог бы прийти и протянуть руку, вытащить её за шкирку из этого липкого, депрессивного болота. Точнее, один такой человек для неё существовал. И этого человека звали Дима. Но позвонить ему Ника не могла.