раз-два-три

Отсасывать в принципе — занятие так себе, не самое худшее в мире, но и не то, чтобы Оскар просыпался с мыслью а не отсосать ли мне кому-нибудь сегодня. В паддоке не было принято разыгрывать на симуляторах такую экзотическую оральную уступку. Вменяемый гоночный люд спорил на приземленное пиво, банкноты или черновую работу в боксах. К сожалению, гоночный люд не заканчивался на нескольких пилотах и продолжался на двух клинических идиотах, обремененных избытком осязаемых земных благ. В смысле, бабла. Оттуда они выставили на кон категорию более зыбкую, но оттого не менее предметную — гордость. Точнее, тот убогий огрызок гордости, который оставался. Оскар был уверен в своей победе. На сто процентов. Нет, на сто десять — настроив машину, зная трассу «Спа-Франкоршам» как свои пять пальцев (лучше, чем пять пальцев, честно говоря, пальцы он как раз частенько путал, когда пытался завязывать в спешке шнурки), и вообще, Макс последние три дня жаловался на забитость в шее, с тупняком в реакциях. Идеальный момент, чтобы наконец заткнуть вечно самодовольного голландца. Заткнуть его, например, тем, что он, Оскар Пиастри, выигрывает у четырехкратного чемпиона мира на виртуальной трассе. А потом можно будет сто лет тыкать ему этим в лицо. Мелочь, а приятно. Оскар уже побил все рекорды по затянутости, терзал геймпад в гостиной Макса, как какой-нибудь одержимый гремлин перед битвой с самим Сауроном (блять, если бы Саурон носил оранжевую экипировку и постоянно говорил о даунфорсе). Пиастри выигрывал у него две десятых на первом же секторе, зато с шаткой уверенностью в победе. Уверенность была бы шикарна, не имей она свойства разбиваться в хлам на втором апеке Эв Руж от дурацкой, нелепой ошибки. Или, как минимум, от того, что Макс, тварь, нашел в себе резервы и проехал сектор без давления своего чсв. Проблема не в том, что Оскар плохо проехал. Он проехал отлично. Проблема в том, что Макс тоже проехал чертовски идеально. У него есть талант выжимать все даже из виртуальной машины. О, и умение ставить невыполнимые ставки. И ставить он тоже умеет. К сожалению, бля. В общем. — Итак, — сказал Макс, откидывая геймпад и совсем лениво потягиваясь. — Че там у нас по контракту? Ах да. Победитель получает неограниченные права на унижение в течение одного часа, начиная с момента финиша. Цитирую. Твои слова, кста. Оскар сжался в комок, уткнув неподвижный взгляд в монитор. На экране издевательским неоновым клеймом горело его второе место — с ничтожным зазором в три тысячные секунды, чего хватало превратить кашемировый статус в тыковку. Три тысячных. Волосок. Пылинка. Судьбоносная, ебучая пылинка, которая сейчас стоила ему... ну, всего. — Это была метафора, — мрачно пробурчал Оскар. — Какая нахрен метафора? — Макс сочно изгибал бровь. — Неограниченные права на унижения — вполне себе конкретно. — Я имел в виду… — Пиастри весь скрючился, уныло мямля на ходу, — не знаю, вынести мусор за тебя. Или вымыть твою машину. Успеть в час, типа. — Скучно, — Макс двусмысленно скривился. — Возможность посмотреть, как Оскар Пиастри пытается вместить в свой гордый рот кое-что несоизмеримо больше его самомнения… — Что? — Это бесценно, кретин. Вдоль его сутулой спины пробежала слюдяная прохлада: так физически осязается скорая, неизбежная жопа перед лицом общественности. Макс был конченым подлецом. — Ты идиот? — Эй, тебе нельзя в пари. — Ты не посмеешь. — О, я посмею, — Макс улыбнулся. То не сочилось выражением злобы, а расцвела младенческим восторгом в чертах. — Сделка есть сделка. Оскар издал звук, похожий на стон умирающего тюленя. Взгляд на дверь оформил секундный соблазн смыться, но это включило бы в себя расстрел остатков его эго. Ферстаппен ведь не слезет с него никогда, будет крутить пластинку по кругу, припоминая этот косяк безостановочно. Каждый. Божий. День. — Час, говоришь? — хрипло спросил он. — С момента финиша, — кивнул Макс, посмотрев на умные часы. — Осталось… пятьдесят семь минут. Но мы можем начать, чтобы не тянуть. Оскар зажмурился. Все внутри билось в агонии. Как же так? Но под толщей ярости и позора, на дне сознания, проклюнулось иное чувство — азарт. Извращенный, паскудный азарт. Он проиграл спор. Пора отрабатывать (очень петушино) и провернуть это надо так, чтобы даже в этом ощутить каплю гордости. Иллюзорной, но гордости. — Ладно, — выдохнул он, открыв глаза. — Желательное не более трех минут. Макс рассмеялся. — Ты меня обижаешь. Мне нужно минимум десять. Тихо матерясь на дикой смеси английского и австралийского сленга — так, как учили суровые механики в гаражах — Оскар перетек с дивана на пол. Ковер был возмутительно дорогим и мягким, и от этого предстоящий абсурд казался еще более нереальным — Ферстаппен же оккупировал диван, вальяжно раскинувшись на нем и закинув руку за спинку. Он даже не потрудился раздеться — мразь, лишь небрежно приспустил спортивки. Пиастри возможно устроил спарринг со своим внутренним сопротивлением, оттянув резинку боксеров следом. Пиздец. Оскар оцепенел на коленях, фиксируя взгляд. Вблизи он выглядел довлеющим. А ну да, и особенно то, как член покоился на ткани спортивных штанов, было абсолютной иллюстрацией пошлости, которую Пиастри бы в здравом уме не разделял. И сейчас не хочет. Он вообще ничего не хотел. Кроме победы, да. Оскар ощутил, как волна жара докатилась до самых корней волос. Еще, вблизи член выглядел еще более несуразно и чертовски обреченно-значимо. Капелька влаги на кончике головки блестела в свете. — Ну? — сказал Макс, выглядя почти педагогичным. — Торговля временем не входит в условия пари. Ты либо начинаешь, либо мы прибавляем еще десять минут к моему праву. — Я не знаю, с чего начать, блять! — выпалил Оскар, и его собственный голос прозвучал пискляво и глупо. Он тут же пожалел. Макс тяжело вздохнул, картинно закатив глаза, демонстрируя полную расслабленность. Он явно наслаждался каждой секундой паники в глазах напротив — так еще и было видно, как он едва сдерживается, чтобы не заржать в голос над растерянностью Оскара. — Мануал для новичков: первым делом убираем помехи, — он лениво подцепил пальцем край резинки штанов. Макс, видимо, сегодня был настроен на сервис класса люкс, а не на борьбу с трикотажем. — Давай, снимай их. Оскар почувствовал, как морду залило жаром — щеки полыхнули так, что стало тошно, аж скулы свело. Руки ходили ходуном, когда он потянулся к резинке боксеров, зацепил шмотки пальцами и дернул вниз. Тряпки сползли по бедрам, открывая наконец весь расклад — свободный член тут же спружинил и замер почти вертикально, уткнувшись в живот, и Оскар инстинктивно резко отвернулся, но картинка уже прошила мозг насквозь: растительность и сама махина — розовая, в синих венах, здоровая и какая-то совсем нереальная. — Не скромничай, — послышался голос сверху. — Замолчи, — прошипел Оскар, но взгляд его все же скользнул обратно. Он чувствовал себя биологом, которого заставили препарировать что-то живое и неприятное. Очень неприятное. — И чее теперь? — А теперь, — Ферстаппен вздохнул, как усталый тренер. — Базовый курс. Возьми в руку у основания. Оскар сглотнул ком стыда, который, казалось, вот-вот выскочит наружу — ой, и как же вязко он бы плевался, — Пиастри протянул руку, пальцы не слушались, дрожали так, что, будь у него сейчас в руках гаечный ключ, он бы сорвал все резьбы — неуклюже обхватил основание члена. Кожа была тонкой, почти шелковистой и от первого, непреднамеренно плотного касания в его ладони член ощутимо дернулся, став еще тверже и словно больше. Пиастри будто забыл, как вообще работает член. Быть ханжой трудно. Оскар вздрогнул, едва не отбросив эту штуку, настолько реальной и чужеродной она была в его руке. Ну пиздец. Вот прямо вот так, в его собственной ладони лежала причина всех его будущих кошмаров. — Вот, — промямлил Макс, и его голос прозвучал одобрительно, как у инструктора, загоревшегося от радости, когда ученик наконец-то вставил ключ зажигания в нужную скважину. — Неплохо. Немного расслабь хватку, передавишь раньше времени. — Я не знаю, какое должно быть давление! — выкрикнул Оскар, предательски подскочив на октаву. Попытался ослабить хватку, но пальцы, заевшие в режиме мертвой хватки, не хотели слушаться. — Не доведи до онемения, — терпеливо, почти по-матерински, объяснил Ферстаппен. Конечно, нашелся знаток по хуям. Он закинул руки за голову, расплываясь в позе человека, собирающегося принимать солнечные ванны. — Нужно чувство, понимаешь? Чувство и контроль. Оскар выдавил из себя гримасу. «Чувство и контроль». Ага, сейчас. Он чувствовал себя как кролик перед удавом, а контролировал только то, чтобы не разрыдаться от смущения. Он отомстит Максу. Сначала закончит это дело, потом отомстит. Сделал еще одну попытку. Расслабил пальцы. Погладил большим пальцем по выступающей вене, идущей от основания к головке — кожа была особенно горячей. Оскар прошелся подушечкой от основания до багрового купола, отмечая, как пульсирует вена — стоило ему коснуться влажного кончика, как всё напряглось с пугающей силой. Макс довольно выдохнул, а Оскар мысленно уже выбирал место для его могилы. О, он определенно заслужил мучительную смерть за то, что заставил Оскара чувствовать себя настолько неловко. Сначала пытки стыдом, потом — полная ликвидация. Член несуразно дернулся вновь. Будто ошпаренный, Оскар отдернул руку. Завис на коленях, глядя на Максово хозяйство, которое откровенно издевалось над ним — тот смотрел на изгиб, на форму, на подрагивания, а в ответ в голове проносились кнопки, рычаги, панели управления, лицо Зака, профуканное чемпионство — вообще все, что могло увлечь внимание и успокоить психику Оскара. Это было совершенно другим типом механики, и Оскар чувствовал себя полным профаном. Потому что ты, Оскар, вроде бы не уролог... Вроде. — Ну и? — голос Макса сверху прозвучал до ужаса буднично. — Собираешься так до завтра? У нас вообще-то лимит по времени. Оскар вздрогнул и замер, как сапер, который только что услышал подозрительный тик. Он поднял взгляд: Макс взирал на него с таким видом, будто зашел в гараж посмотреть на стажера, копающегося в карбюраторе. — Что? — буркнул он. — Я говорю, энтузиазма маловато. Жар злости волной накрыл Оскара. Он чувствовал себя героем драмы. Он собирался произнести гневную отповедь. Но смог только выдавить: — А ты как? Дирижёр? — Скорее, тренер, — Макс зевнул, демонстрируя полное спокойствие и это явно не вписывалось в картинку. — Возьми уже в рот, Пиастри. Мы здесь простоим... Просидим до утра. Я усну. — Сам возьми, — Пиастри изображал статую возмущения. — Остроумно. Но нет, правила есть правила. — Иди к черту. — Пятнадцать секунд, — сказал Макс. Его голос потерял игривость. Он звучал плоско и это, честно говоря, возвещало о конце света. Или о конце пари. — Иначе я засчитываю неисполнение пари со всеми вытекающими. Оскар застыл на месте. Глаза зафиксировали наглую деталь Макса прямо перед носом. Рука продолжала сжимать член. «Вытекающие последствия» в исполнении Макса — страшная штука. Это либо бесконечный поток издевательств в паддоке, либо тонна неприятных сюрпризов, ведь Макс отсек все пути к отступлению. Пиастри мысленно пообещал пристрелить его из стартового пистолета при первой возможности. И все-таки, похороны пройдут за счет команды. Оскар неуверенно сглотнул — смысл тянуть время испарился — подался вперед. Приоткрытые губы встретились со скользкой поверхностью. Первым открытием стало тепло, которое отличалось от температуры ладони, — естественно, Оск, было бы странно, если бы ты сделал минет руке Макса. Оскар обхватил головку губами, та уперлась в язык. Господи. Он не двигался, будто боялся, просто удерживая его во рту, привыкая к ощущению. К тому, как его собственные губы обхватывают что-то живое и чужое. И например к тому, как его собственные слюнные железы, получив сигнал, начали обильно вырабатывать влагу. — Вот, — в Ферстаппене снова заиграли нотки чего-то вроде удовлетворения. — Погляди-ка, даже не сдох. Веки Оскара плотно сомкнулись. Макушка подалась вперед, язык ощутил возросшую нагрузку. Откат. Снова атака чуть глубже. Оскар нашел безопасную траекторию. Вперед — ощущение тотального заполнения. Назад — долгожданная свобода. Он зациклил это движение. Монотонность погружала в транс. Ужас собственного падения стоял комом в горле. Это реально не прикол. Рука у основания наконец подала признаки интеллекта, начала подыгрывать голове, и то есть, как только рот освобождал пространство — пальцы совершали тянущее движение. Голова шла на сближение — хватка становилась мягче. Получалось криво. Ритм установился. Допотопный, шатающийся, но хотя бы существовал. Не так все и плохо… Макс выдал длинный, тяжелый выдох. Лишнее давление покинуло систему, следом насмешливая жесткость в мышцах исчезла, а тело бесформенной массой впечаталось в диван — Макс на мгновение ослеп. Формулировал тезисы лекции о принципах работы рекуперации для безнадежного гуманитария. Веки поднялись, Ферстаппен сфокусировался на затылке Оскара и плечи парня превратились в два напряженных бетонных блока — голова совершала робкие, дерганые движения. Выглядело как пародия на голубку, атакующую засохшую хлебную корку. Макс едва сдержал смешок от высокоскоростной неловкости. Болван. Рука Ферстаппена совершила плавное приземление на макушку Оскара. Тяжелая, теплая ладонь накрыла голову, пальцы аккуратно внедрились в темные волосы. Макса захлестнула волна философского протеста. Злости не было. Было лишь глубокое возмущение отсутствием базовых навыков. Именно возмущение. Как если бы ты, скажем, нанял человека, который по документам числится механиком, а он не может отличить гаечный ключ от молотка. Или пилота, который путает газ с тормозом. Да откуда, спрашивается, ему было знать? — пронеслось в голове у Макса с почти обидной ясностью. Оскар Пиастри — воспитанный, вышколенный, затюканный медиа и инженерами австралийский мальчик из хорошей семьи. У Оскара Пиастри и мир до двадцати с лишним лет состоял из картингов, формул, симуляторов, диет и бесконечных дебрифингов. Где, в каком из этих пунктов, в какой строчке расписания стояло: «Практическое занятие: основы орального секса с другим мужчиной»? Нигде. Его, Макса, хотя бы в подростковом возрасте окружала более грубая, менее стерильная среда, где подобные вещи обсуждались, показывались, передавались. У Оскара же, судя по всему, не было ни наставника, ни любопытных друзей, ни даже доступа к правильному, не прилизанному порно. Он был чистым листом. Нет, хуже. Этот чистый лист, абсолютно невинный в данном вопросе, пытался выполнить задание. Упорство было трогательным. И бесполезным. Он то замирал, ожидая следующей команды, то делал резкий, нескоординированный бросок вперед, тут же отскакивая, едва не давясь. Рука работала в полном отрыве от действий рта, то замирая, то совершая какие-то судорожные поглаживания, которые, должно быть, по задумке Оскара, казались ему техникой. Макс прервал процесс. Пальцы сжались на затылке Оскара. — Спокойнее, — выдохнул Макс. — У тебя есть план? Или это импровизация по мотивам древнего порно? Из тех времен, когда интернет работал через телефонную линию? Оскар ответил неясным мычанием. Он так отчаянно хотел откусить Максу член. Говорить в таком положении было технически невозможно. — Проехали, — Макс отсек лишние разговоры движением руки. — Запоминай порядок действий. Три простых шага. Раз, два, три. Усвоил? Оскар дернул головой в подтверждение. — Шаг первый, — Макс взял управление на себя, из-за чего ладонь на затылке мягко повела Оскара вниз. — Спускайся плавно. Глотать не нужно. Здесь подступает рвотный рефлекс... Оскар подчинился — губы заскользили вниз по всей длине. Дистанция увеличилась. Он зашел в неизведанную зону. Глаза закатились, горло свело спазмом, но Пиастри проявил чудеса выдержки, оставшись на месте и превратившись в неподвижный манекен. — Два, — Макс убрал лишнее давление, рука следовательно замерла. — Дай привыкнуть. Оскар замер. Он сидел, застыв в неестественной, глубокой позе, и Макс мог видеть, как работают мышцы его челюстей, как напряжена шея. Это было почти жалко. И чертовски возбуждающе, если быть честным. — И три, — выдохнул Макс. Ладонь на затылке Оскара задала обратный вектор. Голова пошла назад и член податливо выскользнул до самого края. — Плавно наружу. — Оскар замер с приоткрытым ртом. Макс сверху выглядел подозрительно довольным, откинувшись на спинку с видом человека, выполнившего важную социальную миссию по ликвидации безграмотности у подрастающего поколения. Оскар перевел дух после первого, пробного погружения, и его второй подход отличался большей четкостью и отсутствием лишних колебаний, аллилуйя — он дошел до установленной границы, зафиксировал позицию на секунду, а затем вернулся в исходное положение, повторяя маневр с завидным упорством. Ритм был деревянным, механическим, но это был РИТМ. — Эй. Работаем руками, Оск, — прошептал Макс, — синхронизируй действия. Оскар снова кивнул, и на этот раз попытался синхронизировать. Получалось кошмарно плохо. Он то забывал про руку, то сжимал ее в тот момент, когда член был глубоко во рту, что заставляло Макса вздрагивать от неожиданного, но приятного двойного давления, но старался. Видно было, что он старается. Ферстаппен наблюдал за этим, и его возмущение медленно таяло, превращаясь в нечто похожее на удивленную снисходительность. Ну что ж. Если уж пришлось стать первым и, вероятно, последним учителем Оскара в специфическом ремесле, то надо было выжать из ситуации максимум. Хотя бы для собственного, сугубо эгоистичного удовольствия. И, глядя на то, как тот сосредоточенно, с нахмуренными бровями, повторяет заученный цикл «раз-два-три», Макс постепенно начал понимать, что удовольствие это будет, черт возьми, не таким уж и маленьким. Ритм «раз-два-три» продержался минуты три. Может, четыре. Ровно столько, сколько требуется, чтобы механический навык, заученный под давлением, начал давать трещины от скуки и усталости. Оскар вошел в некое подобие транса: наклониться, задержаться, отступить. Наклониться, задержаться, отступить. Челюсти ныли, язык онемел от непривычного положения, слюна текла уже не тонкими струйками, а буквально хлюпала при каждом движении, образуя на ковре темное, неприличное пятно. Он делал это с тем же выражением лица, с каким чистил зубы по утрам — обязательное, рутинное, слегка отвратительное действие. Фу. Макс сначала просто изредка ворчал одобрительные или поправляющие комментарии, больше для галочки. Но постепенно — и это было неизбежно, — бездушное обслуживание начало его раздражать. Да, Оскар научился не давиться сразу. Да, он более-менее координировал руку и рот. Но в этом не было ничего. Ни огня, ни отдачи, ни даже намека на то, что процесс приносит кому-то кроме него, Макса, хоть какое-то минимальное удовольствие. Это было как если бы его обслуживал довольно продвинутый, но чертовски примитивный секс-бот, запрограммированный на три движения. А тело Ферстаппена, тем временем, изрядно заебавшись от ожидания, начало настойчивее сигнализировать о своих потребностях. Приятное напряжение внизу живота, которое было сначала лишь легким фоном, превратилось в плотный комок. Член, уже и так твердый, стал каменным — вставьте шутку про стояк, — каждый удар пульса отдавался в нем требовательной болью необходимости. Терпение, которым Макс так кичился (особенно когда дело касалось Оскара), начало иссякать с катастрофической скоростью. Он смотрел на темную макушку между своих бедер, на осторожные, робкие движения, и внутри что-то щелкнуло. Боги, хватит. Хватит. Пальцы, до этого лишь лежавшие в прядях Оскара, внезапно вцепились в них мертвой хваткой. Не больно, но так крепко и неожиданно, что Оскар вздрогнул всем телом и издал глухой, вопросительный звук, тут же заглушенный членом во рту. — Вяло работаешь, Оск. И он потянул голову Оскара на себя. Не направляя, скорее животно используя, приподняв бедра с дивана, найдя точку опоры. Блядь. Первое, что испытал Оскар, был шок от наглости. После — удушье. Макс вогнал в него свой член одним долгим и между тем безжалостным движением, перечеркнув все те жалкие сантиметры осторожности, которые Оскар сам себе позволил. Горло сжалось в паническом спазме, глаза тут же залились слезами — Пиастри двинулся назад с силой, на которую даже не рассчитывал. Ладони, до этого беспомощно лежавшие на собственных коленях, взлетели и впились в запястье Макса, сжимавшее его волосы. Его голова стала просто придатком к телу Ферстаппена, бесполезным грузом на конце его члена. Вот убью, — пронеслось в голове со свинцовой ясностью. Мысли были дикими, животными, яркими, какими угодно и вспыхивали, как короткие замыкания. Но тело панически отказывалось слушаться с той же эффективностью. Макс был сильнее. Не просто сильнее, даже был в выгодной позиции, он был настроен, и он, черт возьми, хотел. Хватка не ослабла ни на грамм — наоборот, когда Оскар рванулся, пальцы Ферстаппена только сильнее впились в кожу головы, вызывая отвлекающую боль. Вот тварь. Сейчас он вырвется, встанет и выбьет Максу все зубы. Каждый. Начиная с передних. Потом надерёт ему задницу этим же геймпадом. — Драться захотел? Ну давай, попробуй. Ферстаппен начал двигаться снова — теперь уже не просто в глубину, а именно коротко, отрывистыми толчками вбиваясь в нёбо. Оскар закашлялся, давился, прямо на него, уперся ладонями в бедра Макса и изо всех сил попытался оттолкнуть, отдалиться. На секунду ему показалось, что получится — Макс чуть подался назад. И тогда Макс сделал две вещи. Во-первых, свободной рукой схватил Оскара за подбородок, грубо фиксируя его челюсть, не давая сомкнуть зубы — не из жестокости, а чисто для удобства, а во-вторых, изменил угол. Бля. — Тише, тише, Оски, — прошипел Макс, нависая над ним. Пиастри рванулся назад, и его собственные мышцы шеи заныли от резкой боли. — Не брыкайся. Концентрируйся, наверное. «Концентрируйся». Да он сейчас концентрируется на том, чтобы не взбеситься окончательно и не откусить Максу то, чем тот так гордо размахивает. Но кислородное голодание делало свое дело. Ярость постепенно начала тонуть в густом тумане паники и чисто физиологического стресса. Ферстаппен отмечал, как движения напротив стали слабее. Собственные движения, которые на секунду стали резче, агрессивнее в ответ на сопротивление, методично расслабились, теперь уже без прежней отстраненности. Победитель, блин. Макс снова и снова входил в размягченный протестом рот, и каждый раз, когда Оскар бессильно вздрагивал, издавая хриплый, захлебнутый звук, по телу Макса пробегала волна безраздельного удовлетворения. Он убьет его. Обязательно. Не сегодня, так завтра. Подложит ему слабительное в протеин. Купит ботов, чтобы те травили его в соцсетях. Разольет слух, что Макс боится темноты. Нет, что у него маленький член. Хотя нет, вот этот, ебучий, как раз слишком большой, чтоб ему пусто было. Ему бы ни одна баба не дала такого. — Вот так уже лучше. Гораздо. Ты же можешь, когда тебя как следует направят. Не нравится? Оскар уже не мог мычать связно — издавал короткие, хлюпающие всхлипы на каждом толчке. Мысли о мести, к слову, тоже растаяли, сменившись одной-единственной, жалкой. Когда же это, мать твою, кончится. Пресловутое раз-два-три приняло другой оттенок. Раз. Глубокий толчок, загоняющий член до самого основания, пока мокрые, отчаянно сопротивляющиеся мышцы горла Оскара не обхватывали его у самого корня. Два. Неполное, жадное вытаскивание, когда натянутая кожа головки проходила по нёбу и языку, заставляя Оскара всхлипывать от щекотки, смешанной с удушьем. Три. Короткая пауза, чтобы позволить ему захватить хоть глоток воздуха через нос, — секунда милосердия, которая тут же прерывалась следующим раз. Пиастри перестал понимать, прошло три минуты или тридцать. Гребанный цикл. Давление-освобождение-попытка вдоха-давление. — Хороший мальчик. Просто отличный вечер. Сиди соси хуй. Мысли Пиастри скатывались во что-то примитивное, лишенное даже ярких образов мести. Он умрет. И тупому голландцу придется объяснять, почему в его гостиной лежит труп с членом в зубах. Как его будут хоронить? В гоночном шлеме? С оранжевым огнетушителем? Нет, просто выбросят, как использованный презерватив. Только не это. Пиастри продолжало предавать все кругом самыми изощренными способами. От недостатка кислорода и постоянного раздражения определенных зон в мозгу начали вспыхивать странные, неуместные сигналы. Типа… Волны слабого, грязного возбуждения, совершенно не связанного с желанием, пробегали по его животу. Это же шутка, да? Шутка. Бля, а нет. Ферстаппен постепенно срывался на резкие, хриплые выдохи. Точные, размеренные движения начали терять калибровку — входил теперь чуть глубже, задерживался чуть дольше. Макс остановился, вогнав себя на максимальную глубину, и замер, чувствуя, как все его тело сжимается в болезненный узел готовности. Бедра непроизвольно дернулись. Оскар, будучи в бессознательном состоянии, мог разве что где-то глубоко мечтать, чтобы ему не кончили в рот. Пусть кончит куда угодно. В потолок. В лицо. На ковёр. На свой дурацкий чемпионский шлем. Только не в рот. Наверное, это сон. Сюрреалистичный бред. От переутомления. Пиастри бы поклялся, что ощущал пульсации. Глубокие, внутренние, не в члене, а как будто в самом горле Оскара — частые-частые, как аритмия, переходящая в фибрилляцию. Последующий резкий, обжигающий скачок температуры у самого корня языка и сразу за этим — давление, образуя семь кругов ада. — Глотай, — прозвучал над ним бездонный приказ. Именно давление. Не сразу что-либо другое. Густое, жидкое, расширяющееся. Накатило блядской волной, заполнило все пространство за языком, под ним, вытеснило остатки воздуха и слюны. Оскар инстинктивно сглотнул, пытаясь протолкнуть внезапную массу и мог щедро поплавать лишь в чувстве рефлекторно сжимающегося горла, пытаясь проглотить, очистить проход для воздуха. И ощутить, как каждое глотательное движение было таким противоестественным, проталкивающим густое тепло вниз по пищеводу, оставляя после себя странное, пустое жжение. А, и мог похвастаться, как слышал звуки. К примеру, собственные — хриплые, булькающие, попытки вдохнуть носом, которые превращались в судорожные всхлипы. И звуки Макса — прерывистое, хриплое дыхание, короткие, животные выдохи, скрип дивана под его телом. Тишина. — Твоя мама была бы так горда, Оск.