Храм змеи: Я не ваша богиня

Аой умерла в поезде. Не красиво. Не драматично. Не так, чтобы потом богам было стыдно и они выдали ей медаль «за страдания». Просто — усталость. Такая, что тело решило: хватит, до свидания. Она сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, смотрела, как за окном мелькают огни, и думала о том, что опять забыла купить корм коту. Кот, скорее всего, будет орать, как будто она лично развязала войну, и смотреть на неё так, будто она должна ему. Поезд тряхнуло. Свет мигнул. Потом ещё раз. Где-то сзади кто-то сказал «блядь» — коротко, по делу. Аой даже не повернула голову. Последняя мысль была тупой и честной: Ну и дерьмо. И всё. Не стало звука. Не стало воздуха. Не стало «я». Как будто кто-то выключил рубильник, но забыл предупредить. Очнулась она лицом в земле. Воздух был влажным, пах мхом и гнилью. Под ладонями — камень, холодный, треснувший. Аой закашлялась, сплюнула и села, матерясь уже вслух, не заботясь, кто услышит. — Да что за херня… Вокруг был лес. Не парк, не тропинка для туристов, не «природа для инстаграмма». Настоящий старый лес, который не обязан быть красивым. Деревья высокие, туман между стволами, тишина такая густая, что давит на уши. И воздух другой — не токийский, не забитый, а сырой и живой, как будто мир ещё не успел загрязниться в следствии человеческого существования. Аой встала. Тело ощущалось странно: слишком лёгкое, слишком бодрое. Ни привычной боли в спине, ни тяжести в ногах, ни этого вечного фонового «я устала ещё до того, как встала». Как будто ей выдали новое тело по гарантии. — Отлично, — пробормотала она. — Либо я в раю, либо в жопе. И что-то мне подсказывает… Она пошла туда, где между деревьями свет был самым ярким. Не потому что знала дорогу. Просто стоять на месте было хуже. Когда стоишь, мозг начинает придумывать причины, а причины обычно мерзкие. Через какое-то время она увидела тории — каменные ворота, старые, облезшие. За ними — маленький храм. Полуразрушенный, заросший, будто его давно вычеркнули из списка важных мест. На ступенях сидел человек. Вернее, не совсем человек. Белые волосы, старое, тёмное кимоно, босые ноги, поза — как у мужика, который пришёл на дачу и решил: «я тут бог». И хвост. Лисий. Один. Аой уставилась на хвост. Потом на лицо. Потом снова на хвост, потому что мозг пытался делать вид, что хвост — это часть реальности. — Ты либо умерла, либо влипла, — сказал он лениво. — Обычно это одно и то же. Аой моргнула. — Я сплю? — спросила она. — Если это сон, то ты хреново его придумала, — ответил он. — Кента. Кицунэ. А ты кто такая, змея тебя побери? — Аой. Из Токио. Человек. Но во втором я уже не уверена. Он прищурился так, будто пробует её на вкус. — Уже нет. И тут её накрыло. Не страхом. Не болью. Осознанием. Грязным, липким осознанием, как будто кто-то сунул ей в голову инструкцию без картинок и без права отказаться. Этот храм пустовал слишком долго. Боги забили. Духи озлобились. Место начало гнить. И теперь она — часть этого места. Не гость. Не турист. Не «попаданка с миссией». Она — затычка. Затычка, которая не даст храму рухнуть, а вместе с ним и близлежащей деревне. Аой согнулась пополам, уперевшись руками в колени, и выдохнула воздух. — Ах ты ж… — прошептала она. — Я теперь, значит, дух? — Ага, — кивнул Кента. — Храмовый. Змеиный. Не самая приятная должность. — Я хоть отпуск буду получать? — Только бессонницу и проблемы с чувствами. — Заебись. Именно об этом я мечтала после смерти. Кента поднялся, потянулся, как кот, которому всё равно на твою жизнь. — Слушай внимательно, Аой-дух, — сказал он. — Ты привязана к храму. Уйдёшь далеко — тебя потянет обратно. Сильно. Не романтично. И да, врать здесь нельзя. — Кому нельзя? — Никому. Даже себе. Особенно себе. — Окей, — сказала Аой. — Я не вру. Я охуела. — Хороший старт, — кивнул Кента. После этого сразу удалился. Она попробовала уйти в тот же день. Не потому что надеялась сбежать. Просто из принципа. Из злости. Из этого человеческого «не может быть, что так». Прошла метров двести — нормально. Четыреста — неприятно. Семьсот — ощущение, что кто-то медленно выкручивает внутренности, как мокрую тряпку. Она села прямо на землю и выругалась так, что даже сама удивилась. Кента появился рядом, стоял, жевал травинку. — Я же сказал, — спокойно произнёс он. — Ты теперь затычка. Пробка. Будто в бутылке из-под вина. — Я не просила об этом, — огрызнулась Аой. — Никто не просил, — пожал он плечами. — Мир редко спрашивает. Он делает то, что ему вздумается. Вернувшись, она увидела, что храм внутри чище, чем снаружи, будто место само старается держаться. Каменные змеи вдоль стен. Потёртые амулеты. Алтарь, который давно пустовал, но не рассыпался. Было видно, что без хранителя он погибает. До её появления это было лишь делом времени. Змеи были настоящими. В углах шуршало. Иногда кто-то скользил по камню так тихо, что это больше ощущалось кожей, чем слухом. Аой боялась происходящего ровно два дня, потом устала бояться. Смирение наступило быстро. — Они меня не укусят? — спросила она у Кенты. — Если не будешь вести себя как идиотка — нет, — ответил он. — Они умнее людей. — Отлично. Значит, мне есть к чему стремиться. Первые недели Аой была занята бытом. Кента появлялся в пределах храма не редко, но пользы от него было как от каменной статуи змеи на стене. За это время она узнала про быт храмового духа. Про то, что у духа-храма нет нормальной еды, если люди её не принесут. Про то, что ночью холодно, а дрова сами не появляются. Про то, что в храме пыль и паутина, и если ты «дух», это не значит, что у тебя появляется волшебная уборщица. Аой мела пол веткой. Чихала. Ругалась. Пыталась сделать из храмовой развалины хотя бы место, где не стыдно лечь спать. Кента приходил то каждый день, то исчезал на несколько дней. Как кот, который считает себя свободным, но всё равно возвращается, потому что дома миска. Он приносил новости: где-то духи начали буянить, где-то бог разозлился, где-то люди тупо сами себе устроили ад, как умеют. — Почему ты вообще здесь? — спросила Аой однажды вечером, когда они сидели у костра. Кента лениво смотрел на огонь. — Потому что мне интересно, — сказал он. — И потому что мне не нравится, когда мир разваливается без моего участия. — Ты звучишь как человек, который любит драму. — Я люблю смотреть, как люди страдают, — честно сказал Кента. — Это весело. — Ты больной. — Да. Аой фыркнула и вдруг поймала себя на том, что ей легче, когда он рядом. Даже если он мудак и пользы от него никакой. Она не чувствовала себя одинокой. Одинокой, как в прошлой жизни. Потом начали приходить люди. Сначала осторожно. Потом чаще. Селяне из ближайшей деревни. Старики, женщины, иногда подростки, которые смотрели на неё так, будто она одновременно страшная и интересная. — Ты богиня? — спрашивали они. — Нет, — отвечала Аой. — Мне просто не повезло. — Ты можешь благословить? — спрашивали они. — Я могу послать, — отвечала Аой. — Это считается? Они нервно смеялись, оставляли рис, соль, старые монеты, какие-то ленты. Уходили, оглядываясь. Старуха, которая приходила чаще других, однажды сказала: — Ты говоришь грубо. — Я умерла, — ответила Аой. — Мне можно. Старуха задумчиво кивнула. — Тогда говори грубо, но честно. Духи это любят. — Духи любят, когда их не считают идиотами, — буркнула Аой. — А вообще, у меня нет выбора. — Умная, — сказала старуха и оставила ей тёплый плащ. Аой впервые почувствовала странную вещь: даже не благодарность, а… связь. Будто храм и деревня начали дышать вместе. Неровно, но вместе. Эта связь придавала храму жизненные силы. Однажды утром в храм пришёл мужик. Крепкий, грязный, с лицом «я не верю ни в духов, ни в женщин, ни в собственную мать». Он орал с порога. — ЭЙ! ВЫХОДИ! Аой вылезла наружу, недовольная и сонная. — Ты кто? — спросила она. — Староста, — сказал он. — У нас дети пропадают в лесу. Ты здесь живёшь — значит, твоя проблема. Аой почувствовала, как внутри поднимается старая ярость. Та самая, офисная. Когда тебя считают прислугой без собственного мнения. — Нет, — сказала она спокойно. — Это ваша проблема. Староста побагровел. — Ты что, отказываешься?! — Я отказываюсь быть удобной, — ответила Аой. — Хочешь помощи — проси нормально. Без приказов. Мужик смотрел на неё долго. Потом выдохнул так, будто ему ломало горло. — Пожалуйста, — сказал он. — Помоги. И мир отозвался. Где-то под храмом шевельнулась змея. Кента появился рядом как всегда внезапно. — Ты в курсе, — сказал он, — что лес может быть ловушкой? — Я в курсе, — ответила Аой. — Но я не могу просто бросить ребёнка. — Можешь, — сказал Кента. — Имеешь право. — Знаю, — сказала Аой. — Но не хочу. Он посмотрел на неё так, будто одновременно хотел назвать её дурой и… уважительно похлопать по плечу. — Ты всё ещё человек, — сказал он. — Хоть и не физически. — Не льсти, — фыркнула Аой. — Я просто идиотка с принципами. В лесу было тихо. Слишком. Даже птицы молчали. Аой чувствовала странное — не страх, а внимание. Как будто у неё под кожей появилась тонкая чешуйчатая память: где опасно, где пусто, где ложь. — Здесь, — сказала она. Они нашли мальчика у реки. Живого. Испуганного. Он сидел на камне и дрожал, как маленький щенок. Рядом — дух. Не демон, не бог. Просто перекормленная обида, которая научилась кусаться. Тень с глазами. Кента справился быстро и некрасиво. Никаких красивых жестов. Он просто тихо сказал что-то, и дух отпрянул, как от боли. Потом Кента пнул его, как пинают грязь, и дух рассыпался в мокрый дым. Мальчик заплакал. Аой подумала: если бы она не была привязана к храму, она бы не пошла. И мальчик бы исчез. Это было неприятное осознание. Староста, когда забирал ребёнка, буркнул: — Спасибо. Аой кивнула. — В следующий раз начинай с этого слова, — сказала она. — Оно экономит время и зубы. После этого люди стали приходить чаще. Не с трагедиями, а с бытовухой. «Корову утащило что-то ночью». «Муж стал странно говорить и смотрит в угол». «У нас в кладовой шуршит». «Соседка сглазила». Всё это звучало как чужие проблемы, но в этом мире чужих проблем не было — всё лезло в дом, если его не закрывать. Аой училась говорить «нет». Это оказалось сложнее, чем разгонять духов. — Я не лечу всё, — говорила она. — Я не богиня. — Я не буду за вас решать. Некоторые обижались. Некоторые уходили злые. Некоторые возвращались и начинали говорить нормально. Кента наблюдал за этим как за спектаклем. — Ты меняешь правила, — сказал он однажды. — Я просто не хочу снова умереть от усталости, — ответила Аой. — Это разумно, — сказал Кента и принёс ей сушёную рыбу. — Ешь. А то будешь умная, но мёртвая. — Я уже мёртвая, — напомнила Аой. — Не притворяйся, — усмехнулся он. — Ты дышишь. Она съела рыбу и почувствовала, как на секунду становится… нормально. Это раздражало. Потому что «нормально» рядом с ним выглядело опасно. Она поняла, что привязывается, тогда стало страшно. Не бабочки. Не романтика. Страх. Страх, что если Кента уйдёт — храм снова начнёт гнить. Страх, что если он останется — она снова станет опорой, костылём, якорем. Иногда она ловила себя на том, что смотрит, как он спит. На хвост, который лежит на полу, как кусок белой тени. И думает, что это, вообще-то, красиво. И что она не хочет это терять. — Ты так смотришь, будто хочешь меня съесть, — сказал он однажды, не открывая глаз. — Я думаю, чем тебя отравить, — ответила Аой. — Любовью, — буркнул Кента. — Отличный выбор. — Не начинай. Он открыл глаза и посмотрел на неё спокойно, без привычного смеха. — Ты не должна привязываться, Аой, — сказал он. — Это тебя убьёт. — Я уже умерла, — ответила она. — Нет, — сказал он тихо. — Ты только сейчас начала жить. И это хуже. Она хотела сказать ему «заткнись», но это было бы ложью. Поэтому она просто отвернулась и выругалась в сторону костра. В деревне случился праздник. Не потому что было хорошо, а потому что людям надо иногда делать вид, что им хорошо. Иначе сойдёшь с ума. Старуха принесла Аой ленту. — Надень, — сказала она. — Дух тоже должен выглядеть прилично. Сегодня к нам могут прийти гости. — Какие гости? — насторожилась Аой. — Те, кто любит смотреть на живых, — ответила старуха. — И иногда — на мёртвых. Аой вздохнула и повязала ленту. Смотрелось смешно. Как если бы офисного сотрудника заставили играть в храмовую жрицу. Кента пришёл ближе к вечеру, посмотрел на неё и усмехнулся. — Тебе идёт, — сказал он. — Не ври, — ответила Аой. — Я не вру, — сказал Кента. — Ты просто не привыкла, что тебя замечают. Эта фраза попала куда-то под ребро. Аой хотела сделать вид, что ей всё равно, но мир здесь был слишком честный. И она только буркнула: — Иди нахер. — С удовольствием, — ответил он. — Но не сейчас. Праздник был шумный, грязный, тёплый. Дети бегали с фонариками, мужчины пили, женщины смеялись так, будто их жизнь не измотала. Аой сидела в стороне, наблюдала, и впервые за долгое время чувствовала, что рядом с людьми ей не обязательно притворяться доброй. Кента сидел рядом и иногда толкал её плечом. — Что? — спрашивала Аой. — Проверяю, что ты здесь, — отвечал он. — Я не исчезну. — Не будь такой уверенной, — усмехался Кента. В какой-то момент к ним подошёл парень, молодой, пьяненький, слишком смелый. — Дух, — сказал он, улыбаясь. — А правда, что ты можешь сделать так, чтобы моя девушка влюбилась? Аой посмотрела на него. — Правда, — сказала она. — Если ты перестанешь быть долбоёбом. Парень не понял, но люди вокруг засмеялись. Кента тоже. И его смех был таким живым, что у Аой вдруг защемило внутри, и она испугалась. Бог пришёл без грома и молний. Просто человек в дорогой одежде, с глазами, в которых не было возраста. Он появился на пороге храма так, будто всегда имел право туда заходить. Кента напрягся сразу. Хвост у него дёрнулся, как у кота перед дракой. — Ты нарушаешь баланс, — сказал бог Аой. — Дух храма не должен чувствовать. — А ты мне кто? — спросила Аой. — Начальство? — Я тот, кто следит, чтобы мир не распался, — ответил бог. — Хреново следишь, — сказала Аой. — Посмотри вокруг. Бог проигнорировал. — Если ты останешься с кицунэ, храм падёт, — сказал он. — Если уйдёшь — выстоит. Аой посмотрела на Кенту. Тот смотрел в сторону. Он не делал вид, что ему всё равно — он просто не давил. И это бесило сильнее, чем давление. — Выбирай, — сказал бог. И вот тут стало по-настоящему смешно. Аой рассмеялась. Грубо. Громко. — Да идите вы нахуй, — сказала она. — Я не просила быть духом. Не просила быть затычкой. И точно не просила выбирать между жизнью и очередным долгом. Бог сузил глаза. — Тогда мир сломается. — Он и так сломан, — сказала Аой. — Просто вам удобно делать вид, что это не так. Кента подошёл ближе. — Если ты останешься, — сказал он тихо, — я не знаю, что со мной будет. — А если уйду? — спросила Аой. — Я буду жить, — сказал Кента. — А ты — нет. Она посмотрела на него. На хвост. На усталые глаза существа, которое тысячу лет притворялось, что ему всё равно. — Я всю жизнь выбирала так, чтобы всем было удобно, — сказала Аой. — Хватит. Она взяла его за руку. Мир завыл. Не рухнул. Не вспыхнул. Просто завыл, как живое. Как будто где-то в глубине реальности кто-то ударил по струне, и она запела болью. Бог отступил. Не потому что испугался. Потому что понял: сейчас не время. — Вы оба пожалеете, — сказал он. — Да, — ответила Аой. — Но это будет наш выбор. После этого мир стал другим. Не лучше. Не хуже. Иным. Храм перестал ощущаться клеткой. Тяга осталась, но стала мягче, как связь, а не цепь. Змеи в стенах ожили сильнее. Иногда они выползали наружу, скользили по камню и исчезали в траве, как часть дыхания храма. Люди приходили, но уже не как к «богине». Скорее как к соседке, которая ругается, но делает дело. Кто-то боялся. Кто-то привык. Кто-то приносил еду просто так. Кента стал оставаться чаще. Он не говорил «я остаюсь». Он просто был. Чинил крышу, ругался на гнилые балки, приносил воду, сидел рядом, когда Аой молчала. Они спали вместе не как в кино. Без пафоса. Иногда просто чтобы не было холодно. Иногда потому что хотелось близости. Иногда потому что страх проще пережить в тепле другого существа. И вот именно это пугало. Однажды Кента не вернулся День. Потом второй. Аой говорила себе, что он взрослый кицунэ, не ребёнок. Что он не обязан предупреждать. Что ей плевать. На третий день храм начал скрипеть. Не рушиться — скрипеть. Как старый сустав перед дождём. Как предупреждение. Аой почувствовала, как внутри что-то сжимается. Не от храма даже — от неё самой. — Только не это, — прошептала она. Она пошла искать. Нашла его у реки. Раненого. Не смертельно, но плохо. Кровь на боку, лицо бледное, глаза злые. — Ты охуел? — сказала Аой, опускаясь рядом. — Немного, — хрипло ответил он. — Богам не понравилось, что мы… существуем. Аой сжала зубы. — Я же сказала, — прошипела она, — что не хочу снова тащить. — Ты и не тащишь, — сказал Кента. — Ты выбираешь. — Да? — Аой засмеялась без радости. — А если ты умрёшь, это тоже мой выбор? Кента промолчал. И вот это молчание было самым честным. Она помогла ему дойти до храма. Он опирался на неё, ругался, иногда шутил так тупо, что Аой хотелось его задушить. — Не умри, — сказала она. — Я не хочу объяснять людям, почему их кицунэ сдох у меня на пороге. — Вот это любовь, — хрипло усмехнулся Кента. — Заткнись. Ночью она сидела рядом, пока он спал, и думала о том, что если он умрёт — храм, возможно, выстоит. А она — нет. И это было не про магию. Это было про то, что она наконец-то кого-то пустила внутрь своей души. Это раздражало. И пугало. Когда он очнулся, она сказала: — Если ты снова полезешь под богов без разговора — я тебя выгоню. Он улыбнулся слабо. — Люблю, когда ты злишься. — Я серьёзно, Кента. — Я тоже, — сказал он. — Я просто не умею по-другому. — Придётся учиться, — сказала Аой. Он смотрел на неё долго. Потом тихо сказал: — Ты осталась. Не потому что должна, а потому что хочешь. Аой выдохнула. — Да, — сказала она. — И это пиздец как страшно. Кента протянул руку. Аой взяла её. И в этот момент храм перестал скрипеть. Как будто дом тоже выдохнул. Прошло время. Мир не стал добрым. Просто стал честнее. Иногда духи всё равно лезли. Иногда боги пробовали давить. Иногда люди приносили с собой проблемы, как грязь на ногах. Но чаще была просто жизнь. Грязная. Смешная. Неровная. Аой научилась ругаться на деревенских мальчишек так, что они краснели и убегали, но потом приносили ей воду. Она научилась различать духов по запаху. Она научилась спать хоть иногда без кошмаров. И научилась говорить «нет» без чувства вины. Кента научился не исчезать молча. Иногда всё равно исчезал, но возвращался и говорил хотя бы «я жив». Для него это был подвиг. Они ссорились. Мирились. Иногда просто лежали рядом и молчали. И это было лучше любых обещаний. — Мы точно всё проебали, — сказала однажды Аой, глядя на закат. — Да, — кивнул Кента. — Но это был наш выбор. Аой усмехнулась. — Красиво звучит, — сказала она. — Прям как у людей, которые потом всё равно плачут в подушку. — А ты плачешь? — спросил он. Аой посмотрела на него. — Иногда, — сказала она. — Но не из-за долга. А из-за того, что я живая. Кента тихо хмыкнул и притянул её ближе. — Это хуже, чем смерть, да? — спросил он. — Намного, — сказала Аой. — Но хотя бы не скучно. И впервые в жизни ей не казалось, что она кому-то что-то должна.