Карта тела

Воздуха. Воздуха в их комнате катастрофически не хватало. Окна закрыты и зашторены, лишь тонкая полоска холодного травянисто-зелёного света лениво ползёт по стене. Густой, сладковатый аромат благовоний и влажный мускусный запах горящей от невесомых прикосновений кожи заставляли Кави дышать судорожно и бесконечно ёрзать на сбившемся кашемировом пледе. Хайтам сидела на ней, чересчур серьёзно глядя на румяное лицо разомлевшей от ласки девушки, пока ледяные пальцы с коротко стрижеными ногтями всё сильнее сжимались на бледной шее. Прищуренные бирюзовые глаза оставались спокойны — лишь на дне зрачков клубился густой дым. Кави была готова поклясться, что низ живота ноет не только у неё, но доказать этого никак не могла. Ей оставалось разве что сослаться на гипотезу — та неплоха по сути своей, но для спора с Хайтам ей не хватает хоть какого-то обоснования. Облизнув пересохшие губы, Кави судорожно всхлипнула и попыталась свести подрагивающие бёдра, но потерпела очередную неудачу. Что тогда, что сейчас — Аль-Хайтам была непреклонна. Заставляя партнёршу хныкать, учёная очертила округлые углы её челюсти, пуская мурашки по телу, после чего переместила ладони на заднюю часть шеи, большими пальцами сдавливая точку чуть выше ярёмной ямки. Шея, горло, линия ключиц — всё стало слишком чувствительным, — и Кави, не в силах глубоко вздохнуть, застонала тихо, почти сердито, сжимая узорчатый плед так, что пальцы побелели. Не получалось сделать даже осторожного вдоха. В ушах звенело, по вискам растекалось обжигающее тепло, мир перед глазами терял чёткость. Кави задыхалась, растягивая губы в блаженной улыбке и хватая ртом воздух. Кожа под пальцами Хайтам — такой правильной, такой скрупулезной и занудной — горела. Когда учёная наклонилась ниже и задела кончиком носа пылающую щёку Кави, она дёрнулась, вскидывая бёдра, и прикусывая губу до крови. Солёно и душно. Сегодня свет софитов слепил, аж в глазах рябило от разнообразия красок — игривая фуксия, благородный пурпур, чарующий кармин. Покрытая сухими мозолями ладонь сжимала тёплый после прошлой танцовщицы шест, а в зале улюлюкала разогретая алкоголем и чем посерьёзнее толпа. Только вот тот мандража — когда руки немного потрясывает, дыхание замирает от трения смазанной смолкой кожи с пилоном, и где-то в животе сворачивается тугой комок ни то слабого страха, ни то больного восхищения, — его не было. До тех пор, пока Кави не заметила у бара знакомую седую макушку. И танцовщица могла поклясться, что жадные бирюзовые глаза, подёрнутые туманом, смотрели только на неё. Дразнясь, Кави старательно выгибала спину в партерных элементах. Тянула носочки, чтобы свет софитов очерчивал тренированные, напряжённые мышцы оголённых бёдер и стройных икр. Гладила бесстыдно своё тело под браваду гитары: горячие плечи, способные удержать её над толпой, тяжело вздымающуюся после каскада элементов грудь, напряжённый от тревоги живот… Танцевать для самой Аль-Хайтам — дорогого стоит. Видеть её над собой, касаться покрытой мурашками кожи — вовсе бесценно. — Хайта-а-а-а-ам, — недовольно просипела Кави, судорожно втягивая обжигающий лёгкие воздух. Приподнявшись на локтях, она глянула на отстранившуюся учёную из-под влажных ресниц. Каждый удар сердца отдавался приятной болью в висках. — Я… Не дав возмущённой танцовщице ни договорить, ни отдышаться, Хайтам провела по искусанной, блестящей от слюны губе большим пальцем и, нависнув над Кави, рвано поцеловала её. Прикусила пухлую нижнюю губу, прижимаясь к трепещущей девушке и вплетая тонкие пальцы левой руки в спутанные светлые пряди. Потянешь за них — Кави станет послушной марионеткой. Отстранившись, учёная стянула с себя уличную футболку и осталась, как и танцовщица, в одном белье. Посмотрела на то, как часто у той вздымается грудь, и бережно поцеловала её нахмуренный лоб, курносый нос, закушенную щёку. Переместилась к подставленной под ласку шее и задержалась там: прикусила тонкую кожу, заставив партнёшу ухватиться за крепкие плечи и впиться в чувствительную кожу наманикюренными коготками. Хайтам намотала на палец прядь светлых волос и дёрнула её, отчего Кави закатила подёрнутые дымкой глаза, после чего вновь склонилась над ней. Медля, учёная стянула лямку бюстгальтера сначала с одного плеча танцовщицы, а затем, дождавшись недовольного посапывания, — с другого. Расстегнула его и отбросила в сторону, жадно блуждая взглядом и короткими ноготками по поджарому телу: небольшие аккуратные груди, напряжённые соски, выпирающие от частого дыхания рёбра, животик, выступающий над лобком, скрытым кружевом… Переместившись на кровать, Хайтам сбросила покрывало на пол, и её округлое колено тут же упёрлось во влажную промежность Кави. Та принялась хныкать и ёрзать пуще прежнего. Беспомощно хватая ртом воздух, она вслушивалась в сбившееся наконец-то дыхание Хайтам и млела от прикосновений её нежных губ и юркого языка. Под липкой от пота и слюны кожей колотилось неистово хрупкое сердце. Целуя грудь партнёрши и оглаживая тёплыми пальцами её мягкие бёдра, Хайтам вскоре остановилась, вызвав тем разочарованный всхлип, и стянула с девушки бельё. Пальцы медленно скользнули вниз, заставляя Кави выгнуться дугой — который раз за вечер? — и тихо заскулить сквозь сжатые плотно зубы. Каждое прикосновение отзывалось в теле искрящейся вспышкой — тянущей, но совсем не приносящей удовлетворения. Куда танцовщица только не пыталась пристроить руки: прикоснуться к румяной Хайтам, ни в какую не желающей терять контроль, сжать собственные груди, царапнуть нежную кожу запястий с проступающей под ней сеткой вен… Всё не то. Изнывая от распространяющегося по телу жара, которому конца и края, казалось, нет, Кави вдруг сжалась вся, когда острое лезвие коснулось внутренней поверхности её бёдер. Вскрикнула, выгибаясь и неосознанно раздвигая ноги шире. Дыхание танцовщицы сделалось коротким, рваным. Она дрожала, распластавшись под Хайтам, что вела лезвием по известной ей одной тропам карты чужого тела, и подавалась бёдрами вперёд: ей не хватало, не хватало чужого тепла. — Нравится? — хрипло бросила Хайтам, обдав ухо поскуливающей Кави горячим дыханием. Танцовщица смотрела на неё осоловелым взглядом и тяжело дышала. Будто бы сказать что-то хотела, но даже подумать об этом не успела — подавилась от возобновившихся толчков, сопровождающихся хлюпающими звуками, и холода безмолвного лезвия. Незаметные порезы появились на тонкой коже у тазовых костей — с одной стороны, с другой, — извилистыми линиями продолжились до пупка, после чего Хайтам огладила рёбра Кави, испещрённые посветлевшими со временем шрамами. Подснежники, распустившиеся в одном поле с багряной паучьей лилией. — Нравится, — ответила севшим голосом Кави, когда мягкость металла сменилась жгучим покалыванием: стоило ей дёрнуться от охватившего тело спазма и забиться от удовольствия, как свежие ранки начали кровить. — Хайтам, — сиплый вздох, — Хайтам, — крик, — Хайтам! Вжавшись пахом в чужое бедро, учёная ускорила движение рук, из-за чего Кави, сжимаясь на пальцах, и крупно задрожала. Почему же рядом с Хайтам она тянулась навстречу боли, которой избегала всю жизнь? Вскрикнув, Кави обмякла и сломанной куклой замерла на смятых простынях, уставившись в графитово-серый потолок с тонкой полоской рыжего света на нём. Ноющие от свежих шрамов рёбра поднимались с заметным усилием, после чего резко опадали. Кожа предательски горела от фантомных прикосновений. Гулкий стук сердца в ушах казался слишком громким для тишины опустевшей комнаты. Во рту предательски пересохло, а Хайтам, как на зло, куда-то ушла. Кави перевернулась на бок и, поджав ноги к животу, обняла колени. Чувство тяжести в груди, с которым она вернулась домой, никуда не делось: эта чёрная дыра затянула в себя и усталость, и стыд, и остатки тепла, оставив лишь вязкую пустоту. Даже заплакать, несмотря на стоящий в горле ком и зуд в носу, не получалось. Пора бы признать, что всё то, что Кави считала моральным ориентиром, давным давно сгинуло в бездне. Реальность попросту продолжала выбивать из неё остатки веры в собственные идеалы, за которые она цеплялась с упрямством, достойным лучшего применения. Когда погиб отец, когда сломалась мать, когда опустел родительский дом, Кави было так совестно — будто бы она своими руками разрушила то, чем дорожила. Запертая в родных стенах, девушка пыталась вырваться наружу, но не находила опоры в мире, полном безразличия. Ей только и оставалось, что работать денно и нощно, игнорируя тупую боль в груди и сжигающее её чувство одиночества. Здания, что столетья стоят, не проектируют, спустя рукава. Потому с каждым днём грифель карандашей становился острее, чертежи — филиграннее, а требования к себе — жёстче. Только вот Алькасар-Сарай рухнул, несмотря на то, что она делала всё по совести: подземные воды размыли грунт, тем самым принеся её заказчице сумасшедшие убытки. Внутренний критик велел завершить проект не «благодаря», а «вопреки», и Кави, наступив на горло своим принципам, продала родительский дом и влезла в долги. Алькасар-Сарай всё-таки стал её magnum opus. Только расплатиться за воплощение мечты, работая архитектором, у неё вышло бы лишь в следующей жизни. Бездомная, почти безработная… Продать Кави могла только собственное тело. Каждый вечер, проведённый на сцене, оставлял после себя осадок. Не стыд — тот притупился довольно быстро, — скорее глухое раздражение на то, что мир так легко вознаграждает за пороки: одна бессонная ночь приносила танцовщице больше, чем месяц честной, кропотливой работы архитектору. И, чтобы не расстаться с остатками рассудка, Кави пристрастилась к алкоголю — на эту маленькую радость деньги девушка находила играючи. Только вот она не учла, что мир слухами быстро полнится, и сильно удивилась, когда одной зимней ночью в баре на окраине города её нашла Аль-Хайтам. Жить вместе с учёной оказалось непросто, но выгодно. Она не задавала лишних вопросов, но всегда слушала Кави, пусть последней и казалось, что делала та это без всякого интереса. Давала деньги. Разрешала жить в свободной комнате квартиры, которая досталась ей от Академии за какие-то особые заслуги… И всё бы ничего, не начни Кави привязываться к человеку, что проявил к ней толику заботы, в которой она так отчаянно нуждалась. — Ты вся дрожишь, Кави. За своими мыслями Кави не заметила, что Хайтам вернулась в комнату, поставив на прикроватную тумбочку стакан воды с лимоном и бутыль с медицинским спиртом. Кровать скрипнула едва слышно, после чего обнажённую девушку накрыли тяжёлым пуховым одеялом — зимы в последнее время холодные и затяжные — и обняли, прижавшись к спине. — Устала… — Горячая рука Хайтам стёрла дорожки слёз с побледневших щёк Кави, и заправила за ухо растрёпанные волосы, в которые девушка вплетала алые перья и бирюзовые бусины. — Дай воды. Утолив жажду, Кави согласилась с тем, что нужно если не сходить в душ, то хотя бы обработать раны, после чего, корчась от боли во всём теле и дрожа от холода спирта, она уткнулась носом в грудь Хайтам. Учёная задумчиво перебирала светлые пряди, бережно пропуская их сквозь пальцы, пока Кави думала, что не хочет, чтобы этот день заканчивался. Её тело кровоточит, как и душа. Но Хайтам — её Аль-Хайтам — рядом.

Now that all your buildings, towering high

Crumble down, you’re trapped inside

Finished ending at the start

Now it’s time to play my part

I’ll come save your soul

As your «right way» takes a toll

And then at the end of it all,

I will rewrite your fate

As writing on the wall