Любовь Морти

Приветствую Вас, дорогие читатели! Перед началом хочу сказать пару слов, все персонажи сохранили свою индивидуальность, единственное, что изменён возраст Морти, ему 18 лет. Приятного прочтения! Рик: Морти, ты опять накосячил! Ты — заменяемый кусок дерьма, понимаешь? Ты взял и просрал милодиум, который я пять парсеков добывал! Рыг. И всё ради чего? Ради того, чтобы какая-то межгалактическая шлюха показала тебе сиськи? [Сильным ударом кулака по столу заставляет прыгнуть инструменты.] Да она, глорионский гуманоид, даже не была биологической женщиной! Ты отдал редчайший катализатор за голограмму, кретин! Морти стоял, вжавшись в стену гаража, заваленную непонятным технохламом. Каждое слово впивалось, как игла. Стыд, густой и кислый, подкатывал к горлу. Он знал, что оправданий нет. Единственное, что ему удалось выдавить сквозь ком в горле, был жалкий, предательски дрожащий шёпот: Морти: Р-рик... я... п-прости... Рик: [Резко оборачивается, и его взгляд, остекленевший от алкоголя и ярости, прожигает Морти насквозь.] Прости? О-о-о, прекрасно! Идеально! Теперь мне придётся снова рыскать по квадранту Аш-тарона из-за твоего вырожденного гормонального всплеска. Чтобы я тебя не видел. Съёбывай. Нахуй. Сейчас же. Морти выскочил из гаража, будто его вытолкнула взрывная волна. В прихожей он столкнулся с Саммер, которая явно поджидала его, облокотившись на косяк с самодовольной ухмылкой. Саммер: Опа. Опять дедуля Рик устроил тебе разнос? [Не без злорадства.] Слушай, если ты и дальше будешь так косячить, я официально стану его напарницей в приключениях. Ты ведь и правда иногда бесполезный. Это была последняя капля. Морти: Саммер, да заткнись ты! — выкрикнул он с неожиданной для себя самого резкостью и, не дав ей опомниться, рванул наверх, в свою комнату. Дверь захлопнулась. Тишина. Но она не принесла облегчения. Давление, которое он чувствовал в груди, было сильнее обычного. В последнее время слова Рика ранили с хирургической точностью. Он всё чаще ловил себя на том, что на «приключениях» отвлекается — не на монстра или пейзаж, а на самого Рика. На то, как его руки, испачканные машинным маслом и бог весть чем, ловко собирают схему; на сосредоточенную, почти безумную складку между бровями; на низкий, хриплый голос, бормочущий формулы. А вчера... Вчера Рик, абсолютно пьяный, в одних потрёпанных семейных трусах, через гигантский голографический проектор угрожал президенту Галактической Федерации. Он размахивал бутылкой, тыкал пальцем в воздух и требовал, чтобы от него «отстали все эти бюрократические сперматозоиды в костюмах». И Морти, наблюдая эту сцену с дивана, не смог отвести взгляд. Это было отвратительно, безрассудно, смертельно опасно. И одновременно — дико, необъяснимо завораживающе. В этом был весь Рик: хаотичный, разрушительный, абсолютно свободный. И от этой мысли по спине у Морти пробежал холодок, в котором не было ни капли страха. Мысль, как искра, прожгла сознание насквозь, и тело отреагировало мгновенно и предательски. Морти опустил взгляд. Через ткань поношенных джинсов проступал чёткий, неумолимый контур. Давление было тугим, навязчивым, физическим воплощением всего того хаоса, что бушевал у него внутри. Он сглотнул. Смущение, горячее и липкое, разлилось по щекам. «Нет, — устало подумал он, плюхаясь на кровать. — Не просто нравится. Всё не так». Разум, будто зацикленный портал, снова и снова выдавал образы: пьяный, бледный торс в полосатой ткани, сильные жилистые руки, сжимающие горлышко бутылки, низкий, хриплый голос, бормочущий о квантовой запутанности и вселенской бессмысленности. Гений и беспредельный пьяница. Единственный, кто видел его, Морти, не как «ещё один Морти Смит C-137», а как… как что? Как напарника? Как обузу? Как заменяемый кусок дерьма? Мысли путались, а в паху пульсировало настойчивое, постыдное напоминание. Надо было избавиться от этого. Сейчас. Рик мог материализоваться в любой момент — с сердитым бурчанием, требованием «тащи свою задницу на миссию» или просто так, от скуки. Мысль о том, что дед может застать его в таком состоянии, вызывала приступ леденящего ужаса. Но где-то в самой глубине, под слоем страха и стыда, шевелилось что-то тёмное и сладкое: а что, если… застанет? Морти, почти не дыша, юркнул в ванную. Щелчок замка не давал никакой безопасности — Рик давно взломал все замки в доме, включая те, что в голове. Спуская штаны дрожащими пальцами, Морти представлял, как дверь взрывается, и на пороге возникает он — с презрительной усмешкой и раздражённым «М-морти, что за дерьмо ты тут…» — и замирает. Но дверь оставалась закрытой. В тишине, нарушаемой лишь гулом водонагревателя, Морти стоял в одних трусах, чувствуя, как стыд отступает, уступая место иному, более жгучему чувству. Он вернулся в комнату не к своей кровати, а к шкафу. Там, заваленный обрывками схем и пустыми банками, висел старый, запачканный лабораторный халат Рика. Ткань была грубой, пропахшей потом, машинным маслом, электролитической смазкой и чем-то неуловимо острым — самим Риком. Запах ударил в голову, как крепкий алкоголь. Он не отталкивал. Он опьянял. Это был запах силы, безумия, абсолютной свободы. Морти, почти в трансе, прижал халат к лицу, глубоко вдохнув. Лёжа на кровати, уткнувшись носом в воротник, он наконец позволил руке скользнуть вниз. Первое прикосновение к перевозбуждённой коже заставило его выдохнуть со стоном. Но этого быстро стало мало. Воображение, разбуженное и распалённое, работало на полную мощность. Оно рисовало не грубые картинки, а чувства: тёплую тяжесть другой руки вместо его собственной, резкий, но не злой голос у самого уха, обещание, что он не «заменяемый», а… нужный. Единственный. Жажда стала глубже, потребовала большего. Смазав пальцы слюной (Рик бы назвал это «примитивной биосмазкой»), Морти, краснея от собственной наглости и отчаянного желания, начал растягивать себя сзади. Боль была острой и яркой, почти очищающей. Каждый вдох, наполненный запахом халата, смешивал боль с наслаждением, реальность — с фантазией. Он представлял, что это не его неумелые пальцы, а чьи-то другие — более умелые, покрытые шрамами и химическими ожогами. Что его нежно, но требовательно прижимают к прохладному металлу лабораторного стола, а над ним звучит довольное рычание. Что Рик смотрит на него не с презрением, а с тем самым диким, завораживающим огнём в глазах, который бывает, когда он на пороге открытия. Морти кусал ткань халата, чтобы заглушить стоны. Его тело двигалось в неловком, но настойчивом ритме, подчиняясь призракам, которые он сам и вызвал. Где-то на грани боли и надвигающейся разрядки он цеплялся за одну мысль, самую несбыточную: что где-то там, сквозь бесконечные вселенные, существует версия Рика, которая… любит свою версию Морти. Не как дед внука. А как Рик — Морти. И в пике этой одинокой, украденной у вселенной иллюзии, под запахом гения и отчаяния, Морти наконец нашёл своё тихое, постыдное освобождение. В тишине комнаты остался лишь тяжёлый, прерывистый звук его дыхания и всепроникающее, гнетущее осознание...