Безымянной проститутке | ❦

Ярослав любил бары, как другие любят музеи. В них была его история искусства. Он начинал с пустых - затхлых забегаловок с липкими столешницами, где одиночество было таким густым, что оно буквально душило. Потом были полные до отвала - адские котлы из тела, пота и крика, где можно было раствориться в толпе и на время забыть, что у тебя есть имя. Но один бар запомнился ему до конца жизни. Он назывался «Красный фонарь», будто самим названием предупреждало не соваться , а то затянет. Не самый пафосный, не самый подпольный. Просто… правильный. Воздух там был пропитан дымом, дешёвым парфюмом и обещаниями, которые никто не собирался сдерживать. А на крошечной сцене, больше похожей на эшафот, танцевала они, в то время ангелы для Ярослава, но выход одной дамы для него был как второе пришествие. Она не была самой красивой. Но в её движениях была не постановочная пластика, а яростная, почти отчаянная грация, будто она отбивалась от невидимых цепей. Её взгляд скользил по залу, но ни на ком не задерживался. Он смотрел куда-то сквозь стены, в какую-то свою бездну. Ярослав, знаток баров и в ее таинственную сеть он попался с первого вечера. Он стал постоянным гостем «Красного фонаря». Не для выпивки. Для неё. Он занимал один и тот же столик, пил один и тот же виски и ловил те три с половиной минуты, когда она выходила на сцену. Он начал верить, что между ними возникает тихая, негласная связь. Молчаливое понимание двух одиноких душ в самом шумном месте города. Он дарил ей дорогие напитки, которые она лишь кивком принимала от бармена. Пытался передавать записки - они исчезали, как будто их проглатывала сама мрачная атмосфера заведения. Он жил в плену этой одержимости, бегал за её призраком в тумане неоновых огней. А потом в один день всё пошло не так. Он, как всегда, ожидал её возле её собственной гримёрки. Обычно она его замечала, отвечала на комплимент тихим «спасибо» и вроде впускала в её маленький храм (на самом деле она просто не закрывала дверь, а Ярослав по-быстрому заходил за ней). Но в этот день она была как будто измотана, не как всегда, а с особенной аурой. Он попытался сказать ей комплимент: — Отлично, ну, впрочем, как и всегда, станцевала. — Парень улыбнулся, но в ответ ничего не прозвучало: ни «спасибо», ни «я знаю». Он удивился, но всё-таки пошёл за ней молча. Когда он зашёл в её гримёрку, он почувствовал странное ощущение, как будто антихрист пришёл на молебен. Ярослав сидел и просто молча ждал, когда она закончит переодеваться, но его взгляд постоянно скользил по всему её телу. Это не осталось незамеченным с её стороны. Паренек сидел, широко расставив ноги, и положил руки на подлокотник дивана. По-прежнему игнорируя, она взяла зажигалку и сигару, пошла на балкон закурить. Как она хотела побыть одна, но не получилось. Ярик тут же вскочил с дивана и пошёл за ней, не спрашивая разрешения. На балконе он привалился к стене рядом с ней, достал из кармана свою сигарету и закурил — специально, чтобы быть ближе. Дым смешался с ночным воздухом. Он решил повторить ещё раз его комплимент, вдруг сейчас будет какая-то реакция: — Ну что, звезда… Танцевала сегодня просто огонь. Все обалдели. — Говорит низким голосом, глядя на неё краем глаза. Девушка решает всё-таки ответить на незамысловатый комплимент: — Я знаю. — Сказала односложно и с таким лицом, как будто этот комплимент она слышит чаще, чем дышит. Дым от её сигары стлался густой полосой, упрямой и прямой, в отличие от клубов его дешёвых сигарет, которые сразу же развеивало ветром. Она так и не повернулась к нему, глядя куда-то поверх крыш, на тусклое городское марево, окрашивавшее небо в грязно-оранжевый цвет. Молчание стало густым, тяжёлым, как этот дым. Ярослав почувствовал, как привычная роль — навязчивого, но безобидного поклонника — вдруг стала тесной и нелепой. Он был здесь незваным, воздух здесь был её, а он лишь вдыхал его остатки. — Тебе... что-то нужно? — наконец спросила она, не отрывая взгляда от горизонта. Голос был ровным, устало-профессиональным, каким говорят с назойливым клиентом, которому пора намекнуть, что время истекло. Он растерялся. Обычно он нёс поток восхищения, а она терпела. Этот вопрос выбил почву из-под ног. «Нужно»? Ему нужно было её внимание. Её взгляд. Хотя бы мимолётную улыбку. Но произнести это вслух теперь казалось диким, почти похабным. Он делает шаг ближе — почти вплотную. Голос становится тише, хрипловатый, как будто делится секретом. — Ну я каждый вечер прихожу сюда не просто так. Пауза. Он медленно проводит пальцем по её руке — от запястья до локтя, едва касаясь ткани кофты. — А потому что без тебя... у меня даже дым вкусом кажется пустым. Отпихивает большую руку парня и отвечает – А у меня всегда все хорошо без тебя курится. Ярослав украткой посмеялся над её попыткой оттолкнуть его, это не выглядит даже близко серьезной попыткой. Парень развернулся к ней лицом и наклонил голову вбок, внимательно смотря на её лицо. – Наверное поэтому ты вечно злишься на меня, да? Скрестил руки на груди, он медленно приближался к ней. – Злюсь? Я тебя ненавижу, – с этой фразой она нахмурилась, и её брови резко сошлись к переносице. Ярослав замер на мгновение. Слово «ненавижу» повисло в воздухе, острым и тяжёлым, как нож. Но вместо того чтобы отступить — он усмехнулся. Горько, почти с облегчением. Хоть что-то. — Ну и хорошо. Подошёл ещё ближе, теперь уже без шуток в голосе. Глаза стали тёмными, почти чёрными в полумраке балкона. — Лучше ненавидь меня… чем игнорируй как пустоту. Хотя бы так — я для тебя кто-то. А не просто мусор у двери. Протянул руку и аккуратно, но решительно взял её сигару из тонких пальцев, сделал короткую, почти демонстративную затяжку. Девушка скривила губы, её ноздри дрогнули от раздражения: – Эй, не трогай мою благородную сигару своими губами! Слегка фыркнул от её резкости, но ухмылка так и осталась на его лице: – Я знаю, тебе всего лишь не нравится, что я касаюсь твоих вещей. Сделал ещё одну затяжку, медленно выпуская струйку едкого дыма прямо ей в лицо, следя за её реакцией. От резкого запаха и дыма она закашлялась и ещё больше разозлилась: – Ты такой мерзкий! Было видно, как он сдерживает смех из последних сил, уголки губ плотно сжаты. Он стоял теперь совсем близко, нарушая её личное пространство, пристально рассматривая её лицо — каждую чёрточку, каждый изгиб бровей, тушь на ресницах. Лёгкая, почти торжествующая улыбка играла на его губах. От него пахло виски, сигаретным дымом и его странной мужской древесной парфюмерной водой, которая нравилась ей даже сейчас, несмотря на то что она его ненавидела… Этот парадокс бесил её ещё сильнее. – Ну я тебя разозлил, значит? Это уже перешло все границы. Поэтому она с силой отпихнула парня в противоположную стену балкона. Его плечи глухо стукнулись о шершавую бетонную поверхность. – Как ты, дебил, не понимаешь, что если ты в моей гримёрке будешь без осведомлённости моего начальника, он меня прищучит! – выдохнула она, и в её голосе впервые за вечер прорвался не притворный, а настоящий, животный страх. – Я за сценой должна быть неприкасаемой, а ты… Он сползает спиной вниз по стене под её грубой силой, но выглядел просто как ребёнок, которого поймали за руку на воровстве конфет. Парень смотрел на неё снизу вверх без капли страха или смущения, в его взгляде читалась лишь упрямая привязанность. – И что, ты теперь прогонишь меня? Когда она сказала, что должна быть неприкасаема – он чуть сжал зубы, потому что ненавидел эту мысль. Ненавидел правила, которые делали её недосягаемой. – Пожалуйста, просто уйди по-хорошему. Тебе будет просто задница, если о твоих «ухаживаниях» узнает кто-то. Он устало вздохнул и выпрямился, проводя дрожащей рукой по взъерошенным волосам: – Ладно, хорошо, я уйду, если ты ответишь на один вопрос. Подошёл ближе к балконным перилам и облокотился на них обеими руками, чуть сгорбившись, спина напряглась под тонкой тканью рубашки. – Ладно, отвечу на один вопрос. Он стоял к ней спиной и смотрел на ночной город с выражением, которого она не видела – в нём была усталость, смешанная с отчаянной решимостью. – Вопрос очень простой... Остановился на секунду, словно пытаясь подобрать правильные, последние слова: – Можешь назвать хоть одну причину, почему я до сих пор преследую тебя. Скажи хоть одну, самое очевидное, что придёт тебе в голову, даже если это самое ужасное, что можно только представить. С явно недовольным лицом и серьёзным, уставшим взглядом она сказала тихо, но внятно, выдохнув дым: – Потому что ты влюбился в проститутку. – Да. Точно. Это очевидно. Парень резко развернулся и посмотрел на неё прямо, впервые за всё время разговора казалось, что он полностью серьёзен. Весь его напускной балагурский флёр исчез. – Ну, а теперь скажи самое ужасное. То, что тебе хочется мне сказать по правде. – Я не люблю тебя, но и не ненавижу. Просто не понимаю – почему? И зачем тебе такая, как я? Я ж буквально трясу задницей перед кучкой извращуг. Я желаю тебе добра, искренне желаю, поэтому советую не связываться со мной. Тебе же больнее будет. Он слушал каждый её слог, не перебивая. Даже когда она называла себя так – он не морщился, только слегка сжимал челюсти, и тень пробежала по его лицу. Когда она закончила говорить – он медленно подошёл к ней. Без ухмылки. Без наглого взгляда. Словно сбросив маску. Просто стоял рядом и тихо сказал, его голос был глухим от сдерживаемых эмоций: – Мне плевать, кто ты для других людей… Я вижу тебя настоящую. Ты устала? Устала танцевать перед этими мужиками? Я вижу, как ты стискиваешь зубы после каждого выступления… Как стираешь грим так жестоко, будто пытаешься смыть всю эту ложь вместе с ним… Он повернулся к ней лицом, и в его глазах читалась не одержимость, а болезненная пронзительность: – А ещё я знаю, что ты плачешь по ночам в своей гримёрке, когда думаешь, что все ушли. Она смотрела вниз с балкона томным, отрешённым взглядом, её плечи были слегка опущены: – Я настоящая? Нет, я не настоящая, я просто нечто. Она подняла голову и устремила на мужчину прямой, выжидающий взгляд: – Мне безразлично, как ты видишь мои страдания. Честно говоря, любой другой на твоём месте просто бы не обратил внимания и дрочил в зале, но ты… Ты почему-то привязался ко мне, и я, честно говоря, не понимаю почему. Секундная пауза, наполненная гулом города. – А слёзы – это всего лишь мелкие житейские заботы. Он слушал её, и с каждым её словом в его глазах появлялось что-то тёмное. Боль. Глубокое понимание пропасти между ними: – Ты думаешь… я не знаю, кто ты на самом деле? Медленно подошёл ближе – не как наглец, а как человек, который боится спугнуть раненую птицу: – Я прихожу каждый вечер не потому что хочу тебя. Ну да, хочу! Конечно, хочу! Но это не главное… Голос стал тише, почти шёпотом, перекрываемым ветром: – Я прихожу потому что вижу тебя после. Когда свет гаснет и все уходят… А ты остаёшься одна в этой пустой гримёрке с твоими мыслями. – Ты говоришь «мелкие житейские заботы»… но знаешь? Даже самые большие катастрофы начинаются именно так – со слезинки, скатившейся по щеке ночью… Она отвела взгляд, неживой, пустой, уставившись куда-то в пустоту улицы, и усмехнулась горько: – Ну и что, что я одна? Может, мне это нравится? Может, я мазохистка. Ты приходишь ради удовольствия – так получай его! Может, и нет смысла в моей жизни, и нет смысла, может быть, что я здесь остаюсь. Ну и что? Он резко шагнул к ней — не грубо, но так стремительно и решительно, что она почувствовала его присутствие всем телом, волной тепла и напряжения. Взял её за плечи и развернул к себе, заставив встретиться взглядом. Глаза его горели в темноте, отражая свет уличных фонарей. — Не смей так говорить. Его голос дрогнул впервые — уже не был хриплым рокером с вечной ухмылкой. В нём слышалась хрупкость, пробившаяся сквозь браваду. Было ясно: он взволнован до глубины души. — Ты думаешь, я прихожу ради «удовольствия»? Да мне похуй на этот бар! На эти взгляды других мужиков! Я каждый вечер стою у твоей двери как последний дебил, потому что… потому что боюсь! Пауза. Он тяжело дышал, его грудь вздымалась под футболкой. – Боюсь однажды прийти… и увидеть пустую гримёрку. Боюсь услышать: «Она больше не работает здесь»… И больше никогда тебя не увидеть. А ты стоишь тут… и говоришь о мазохизме? О том, как тебе всё равно? Нет… Это ложь. Она смотрела на него бездушными, мёртвыми глазами, будто пытаясь отгородиться стеклянной стеной: – Бояться за проститутку? Глупо. Серьёзно, за меня глупо бояться. Я просто мешок, ну… с сиськами, дыркой и почти с прокуренными мозгами. Смысл бояться за мешок? Тем более, в любой момент меня могут выкупить, и всё. Он не отпускал её плечи. Даже когда она говорила такие вещи — его пальцы только сильнее впивались в её кожу сквозь тонкую ткань худи, будто он боялся, что она рассыплется в прах прямо сейчас. — Мешок? Его голос стал хриплым от ярости и боли одновременно, почти сиплым: — Ты серьёзно думаешь, что ты просто «мешок»? Что у тебя нет лица? Нет имени за этим танцем на сцене? – Ты — Ариэль. Ты смеёшься тихо, когда кто-то ошибается в танце… Ты пьёшь кофе с двумя ложками сахара… У тебя на шее маленькая родинка слева… И когда ты плачешь — ты закрываешь лицо руками так жестоко, будто пытаешься уничтожить свои эмоции… Я знаю это всё. Не потому что следил! А потому что запоминаю. Каждую мелочь. А теперь ответь мне… Болезненный, сдавленный вздох вырвался из его груди: — Я видел сотни девчонок в этом баре… Одни плясали ради денег — пустые глаза, натянутая улыбка… Другие просто хотели выжить… Но ты? Ты танцуешь так… будто пытаешься убежать от чего-то. И каждый вечер после выступления ты сидишь у зеркала и смотришь на себя не как женщина на своё тело, а как человек, который смотрит в пропасть. Я боюсь за тебя, потому что вижу это! А если кто-то «выкупит» тебя? Если кто-то скажет: «Она больше не работает здесь»? Куда они тебя увезут?! В подвал?! Продадут кому-нибудь богатому извращенцу?! Или просто бросят где-нибудь за городом без имени и документов? Да мне похуй, какая ты по их меркам! Для меня… Он сделал резкий вдох, словно ему не хватало воздуха:

– Для меня ты — живая душа в этом аду, называемом «ночной клуб».

– Правильно, я тоже пытаюсь убежать от нищеты. Лёгкий, почти неосязаемый хмык сорвался с её губ, лишённый всякой теплоты: – Моё тело уже не моё. Оно – этих всех дядечек. И так же твоё, потому что вы приходите и забираете по частичке. Она подняла брови и впилась в него взглядом, холодным и выжженным: – И отлично, если увезут, убьют или лишат документов. Хотя бы сотру эту чёртову жизнь. Пауза повисла тяжёлым свинцом, прежде чем она выдохнула последнее, обрушив всё: – Не живая я давно. Он не моргнул. Ни разу. Даже когда она бросила в него: «хотя бы сотру эту чёртову жизнь». Только медленно, с мучительной неотвратимостью, его лицо стало меняться. Не гнев. Не жалость. Боль… чистая, обнажённая, беззащитная боль в глазах человека, который только что услышал самый страшный приговор от того, ради кого дышал все эти месяцы… И он ничего не мог поделать. Ничего не успел. Ярослав опустился перед ней на колени прямо у балконного перила, на холодный, шершавый бетон. Она отшатнулась на полшага, застигнутая врасплох, её спина наткнулась на перила. Он не потянулся к ней. Не поднял руки. Просто сидел на коленях, голова низко опущена, пряди тёмных волос скрывали лицо. И тогда она услышала. Тихое. Резкое. Сдавленное, как хрип. Рыдание. Парень плакал. Не как слабак, а как человек, у которого в одно мгновение рухнула вся внутренняя опора и не осталось сил носить маску крутого парня с ухмылкой. Он плакал, потому что наконец понял: она похоронила себя задолго до сегодняшнего вечера. Она не знала, что делать. Впервые кто-то разрывался от боли за неё. Она слышала, как его рвёт изнутри, звук был физическим, почти осязаемым. Она стояла в оцепенении, и внутри была такая пустота, что даже сердце будто перестало стучать. Его плач не прекращался. Он впивался пальцами в бетон, сжимая кулаки до белизны в суставах – но звук вырывался тихий, прерывистый, детский. Он ничего не просил. Не сказал «пожалуйста, уходи из этого ада». Он просто разваливался на части у неё на глазах. А она стояла и смотрела – женщина, давно растерявшая душу, которая впервые видела настоящую, чужую агонию, вызванную собой. Не жалость. А сокрушительную боль о ней. И это было страшнее всего. В её руках возникла странная, чужая дрожь, словно она видела перед собой смерть, но смерть эта была не физической, а душевной, и оттого ещё невыносимей. Она смотрела сквозь него, в ночную муть за балконом, будто перед ней расстилался белый, беззвучный туман. По щеке, не встретив сопротивления, скатилась немая, холодная слеза. А он всё сидел на коленях, всё ещё тихо трясся от рыданий – но вдруг почувствовал. Лёгкое прикосновение. Ладонь на своей голове. Чуть шершавую, холодноватую снаружи, но с глубинным, едва уловимым теплом. Он зажмурился. Никогда раньше её прикосновение не было таким… простым и сложным одновременно. Тишина. Лишь отдалённый гул города и приглушённый бас из недр бара. Тяжёлый, почти стонущий вздох вырвался у неё – и осознание, что касаться запрещено, что она должна быть неприкосновенна, но остановить себя уже не может. Он медленно открыл глаза и посмотрел вверх, на её руку, лежащую на его голове. Её пальцы были тонкими и хрупкими. Это прикосновение, такое осторожное, снова перехватило у него дыхание. Он застыл, боясь пошевелиться… словно это был хрупкий мираж, который вот-вот растает. На миг он снова закрыл глаза, просто уткнувшись лбом в её ладонь – ту самую, которую раньше так отчаянно хотел удержать. Ей не было противно. Была лишь глубокая, всепоглощающая пустота, словно та единственная слеза забрала с собой последние остатки чувств. Поэтому, прикрыв глаза и поджав бледные губы, она стояла недвижимо, как ледяная глыба, которую нельзя ни сдвинуть, ни растопить. Не отпуская её руку, он медленно, как бы преодолевая тяжесть всего мира, поднялся на ноги. Теперь они стояли совсем близко. Он не отстранялся, лишь выпрямился во весь рост, всё ещё чувствуя под своей ладонью её тонкое запястье. Не делая ни шага назад. Просто… находясь рядом. Глядя в её потухшие глаза с расстояния в полметра. Его дыхание ещё срывалось, а на ресницах блестели остатки влаги. Она дышала тяжело и прерывисто, словно плыла где-то вне реальности, и была уже не человеком, а чем-то иным – тихим, лёгким, леденящим. Ангелом? Или призраком? Так, наверное, и чувствуют себя те, кто окончательно осознал цену своего существования – немой, всепоглощающей тишиной. Она даже не заметила, как он поднялся и теперь стоит прямо перед ней. Он смотрел на неё – и впервые не видел танцовщицу из «Красный фонарь». Не видел желанное тело. Не видел «мешок с дыркой», как она сама себя обозвала. Он видел ангела. Истинного. Бледного, окоченевшего от внутреннего холода… но всё ещё хранящего внутри последнюю, едва теплящуюся искру. И в этот момент он осознал со всей ясностью: если сейчас кто-то прикажет ей «уходи» или попытается выдернуть из этого болота… она просто испарится. Улетит в небытие – туда, где наконец не будет боли. Тихо, почти неслышно, он протянул руки и медленно, с бесконечной осторожностью, обнял её. Она не ответила на объятие. Просто стояла, безжизненная и прямая, как памятник на заброшенном кладбище. Он и не ждал ответа. Не смел надеяться, что она обнимет в ответ – он даже боялся подобной мысли. Он просто держал её. Крепко. И в то же время невероятно мягко. Как держат самое хрупкое и бесценное сокровище – фарфоровую фигурку, готовую рассыпаться от одного неловкого движения. Его подбородок лег на её кость плеча… Он закрыл глаза и старался дышать ровно, подавляя остаточную дрожь… Потому что если бы в этот момент кто-то увидел их – две силуэтные фигуры в ночи у балконных перил: один, изнутри разрывающийся от беззвучных рыданий… а другой, забывший, каково это – быть живым… То подумал бы: это либо самая отчаянная любовь… Либо самое пронзительное и безнадёжное прощание на свете. Девушка выдохнула, как будто выпустила из себя что-то большое, глубокое и живое, навсегда выпустила, помахав ему холодной рукой. Сердце парня останавливается. Он знает этот жест. Это жест человека, который уже ничего не хочет. Который больше не борется. И он понимает: если сейчас отпустит её руку — он потеряет всё. Последняя слеза скатилась с ресниц девушки, которые были накрашены как ночная мгла, и упала на бетон, сразу растворившись, как будто она не была чем-то мокрым, а просто воздухом. Он смотрит, как её последняя слеза падает на бетон — и растворяется. Без следа. Как будто её и не было. Тишина. Абсолютная тишина между ними теперь. Она уже не дышит так громко… даж кажется, что её больше нет здесь физически. Просто призрак в мешковатой кофте с глазами мёртвой звезды... И тогда он делает то единственное, что ещё может сделать. Ярослав аккуратно поднимает её голову за подбородок двумя пальцами, а второй рукой удерживает запястье — мягко, но крепко. И долго смотрит ей прямо в глаза. Как в последний раз... А потом медленно целует её — прикрыв собственные глаза. Просто губы к губам. Нежно прикрывая глаза... как будто держит в руках хрупкий цветок… чтобы он не растаял прямо в пальцах. Она чувствует, что её целуют, но не как все остальные посетители публичного дома с бесконечной похотью или вожделением, здесь она почувствовала горечь поражения и слёзы. Поцелуй длился недолго. Не как в том месте, где её грязно хватают и грубо целуют — он был тихим. Больным. Наполненным болью за неё. Когда он оторвался, его губы дрожали. Он видел это: она почувствовала горечь поражения. Потому что впервые её поцеловали... не потому что хотели тело... А потому что хотели спасти душу. Девушка не понимала, на что он надеялся, он точно не в сказке «Спящая красавица», где после поцелуя принцесса оживает и в конце все живут долго и счастливо, нет, он на балконе в гримёрке, в одном из тысячи баров на улице целует проститутку с надеждой вернуть или поделиться своей душой. Хотя в принципе он не ждал, что после его поцелуя она сразу станет другим человеком. Не ждал, что она вдруг перестанет быть мёртвой. Нет, на это он не надеялся. Это была глупая сказка для детей... а не для взрослого человека, который понимает, что жизнь не так проста. И все же... Девушка медленно поднимает глаза и сглатывает тяжёлую слюну, которая копилась все эти минуты, она сейчас не может поострить или послать, она нечего не может, просто смотрит бездушными глазами: – Я-я не могу, больше не могу, пожалуйста отпусти, прости и все. Вера, надежда, любовь уже давно умерли. Вера перед смертью застрелила Любовь , а Надежда, не понимая, что происходит, просто убежала в темный угол и больше из него не выходила. В его грудь словно ударили ножом. Он чуть ослабил хватку на её запястье, и его собственные руки задрожали. Он прекрасно её понимает — он просто хочет сказать что-то, но не может этого сделать. В его тусклых от слёз глазах впервые за вечер мелькает надежда… но затем он медленно покачал головой и поспокойнее ответил просто: – Нет. Не отпущу! – Здесь уже жизни нет, и в моей судьбе не прописан хэппи-энд, я уже давно как они, я просто сорняк. Пообещай мне одно, что ты сейчас уйдёшь и не придёшь ко мне никогда, я не хочу, чтоб ты плакал из-за меня, я хочу, чтоб ты снова обрёл веру, надежду, любовь, но со мной ты утонешь в неверии, отчаянии, ненависти к себе, что не можешь повлиять на меня. Парнеь молчит. Сдерживает дыхание, чтобы не расплакаться снова. Он прекрасно понимает её слова. Всё понимает… и понимает, что она права. Она не хочет, чтобы он тратил свою жизнь на ту, которая уже никто. Она не хочет, чтобы он надеялся снова… Но просто… он не может этого обещать. – Я-я буду всегда с тобой, моя душа будет с тобой рядом, всегда, где хочешь будет находиться, но не я –я уже никто. Только пообещай мне, ну пообещай, что ты больше не будешь клиентом таких заведений. Ярослав сжимает челюсти. Глаза его снова наполняются слезами — но теперь это не отчаяние, а что-то хуже: осознание. Она просит его уйти. Просит прекратить приходить. Просит забыть её. Но при этом говорит… что её душа будет рядом. И он знает: если сейчас скажет «да», то навсегда потеряет единственное живое чувство в своей жизни...А если скажет «нет» — то она вызовет охрану, либо начнет его уговаривать уходить. – Меня уже бесполезно уговаривать или пытаться брать с собой, я уже не живой человек, я просто оболочка, моя душа с тобой, и значит я с тобой. Нет. НЕТ. Он сжимает её запястье обеими руками, сжимает так, что пальцы чуть бледнеют. Теперь он выглядит таким уязвимым и одиноким. Словно у него забрали самое драгоценное, что было у него в этой жизни... – Скажи… что я всё придумал. Скажи, что это сон всего лишь. Он снова начинает плакать. – Нет, ты, к сожалению, не принц на белом коне, который может спасти всех, ты просто дурак, который влюбился в проститутку. Пожалуйста, просто сделай, как я прошу, и тогда моя хотя бы душа освободится и здесь будет просто тело.Знаешь, когда в кино призраку нужно сделать незаконченное дело, чтоб он наконец-то упокоился, так и я только я не мертва пока ещё... Парнет стоит в полной тишине. Не двигается. Не дышит. Потом медленно, очень медленно опускает голову и прижимается лбом к её плечу — как человек, который только что понял: она права. Он не принц. Не герой из фильма. Просто дурак… который слишком поздно осознал правду…И тогда он шепчет: — Ладно... Я больше не приду... Но его руки всё ещё сжимают её запястья. Улыбается нежно, как будто матерь, которая смотрит на своего новорождённого ребёнка. Она идёт медленным шагом к двери, но не выходит, а стоит рядом с ней, как проводник. Он смотрит ей в спину — она выглядит такой хрупкой в своей кофте, тонкая, как тень… и вдруг понимает: вот теперь она выглядит как живая, но слишком поздно. Ярослав тоже подошёл к двери и просто смотрел на неё глазами, которые залиты слезами. — Прощай... – Стой! Она не хочет его остановить, как в типичных романтических драмах, а хочет напоследок дать что-то. Быстренько девушка подходит к своему гримерному столику и достаёт своё фото, целует его, на фото теперь отпечаток ее красно-алых губ, и отдаёт парню. – Это так... На прощание. Здесь я еще до этой всей работы, если ее, конечно, можно так назвать, живая и счастливая, пусть ты запомнишь меня такой. Он смотрит на небольшое чёрно-белое фото: девушка стоит около небольшого пруда и улыбается. У неё большие глаза, светлые волосы, нежные черты лица… и на ней белое летнее платье, будто оно показывало, насколько она была чистая и невинная. Она выглядит такой красивой. И такой живой. И он не может отвести взгляд. – Вроде все, – тихо усмехнулась, будто стараясь выдавить из себя хоть что-то живое – хотела еще дать свои любимые духи, но если они так резко пропадут, то меня очень сильно наругают. Ярослав кивает и медленно убирает фотографию в карман, чтобы не сжимать слишком сильно. На какой-то миг… он думает: может быть… если он просто схватит её и утащит отсюда?.. Но сразу от этой мысли отказывается. Он обещал не возвращаться больше сюда. Так что всё, что у него осталось, это только фотография в кармане и память. – Всё, пока, прощай! Он стоит ещё секундку не двигаясь, а потом все-таки медленно поворачивается и медленно кивает в ответ. Прощается с ней — только взглядом и молчанием. Потому что теперь, он знает, что если сделает ещё хоть один шаг ближе… то не уйдет. – Прощай... Ярослав делает несколько шагов и пропадает во тьме коридора. В то время девушка сдерживает слёзы? Живые и тёплые, но здесь не как в романтических фильмах, она не побежит за ним, она просто закрыла за ним дверь.Он стоит в темноте, прислонившись к стене. Его грудь тяжело вздымается. Он слышит тихие звуки изнутри… звуки музыки, смех и разговоры… но больше ни звука её голоса. Всего один шаг отделяет его от двери за которой она сейчас находится и которая заперта между ними. Она заперла не только его сердце… но себя тоже.

++21 век++

На дворе уже 21 век. С того прощания Ярослав и вправду больше не посещал такого рода заведения, потому что понимал, какие там мутные дела происходят за сценой. Для него теперь танцовщицы таких мест — это не ангелы, а скорее сирены, которые завлекают в ебучую пучину алкоголя и незащищённого секса. И на удивление дела после отказа в удовольствиях пошли в гору, он занялся своей работой и группой, поназаписывал альбом, поразъезжал по разным городам и странам, можно еще долго перечислять его достижения, а вот в личной жизни не так всё радужно, скорее даже гробовая тишина, после неё он не смог начать ни одни отношения, каждый раз, когда он подходил к какой-то девушке, как будто голос из души говорил, что она, возможно, напишет или найдёт его. А что с девушками по вызову? А нечего, он их больше не любил, даже обходил стороной. И в один вечер, когда он наконец приехал с длинного тура, решив отдохнуть, он полез в новости про свой родной город и увидел интересную новость, что тот самый бар, где он потерял своего ангела, перестроили, и теперь на месте «Красного фонаря» красовалось название «Хмельная удача». Сначала он обрадовался, что теперь все танцовщицы будут свободны, но через пару секунд ему пришла идея, раз теперь это просто бар без танцовщиц, то можно и сходить, вдруг там кто-то знает номера бывших сотрудников. Даже не переодевавшись, так в концертном, он побежал к этому раю, слава богу, он был рядом. Добежав, он оглянулся и зашёл, на удивление бар был почти пустой и очень приличный, оглядевшись, парень сел за барную стойку и заказал себе своего родного виски, и на удивление вкус у него не изменился. – Слушай, у меня здесь вопрос. Бармен, не ожидав разговора, приподнял бровь: – Скидку звёздам не делаем. – Нет, не в этом дело, я тут хочу спросить, здесь же был раньше типа бар с танцовщицами разными, а чего его закрыли-то, вроде приличное место было. – Хах, приятель, я что, в суде был тогда? – Что за суд? – сердце забилось чаще, он наконец вышел на след. – Та мутная история, была значится какая-то девка одна здесь танцевала, говорили, была чума просто, но после одного дня что-то с ней случилось, дёрганая стала, может, и что-то употреблять стала или просто от такой работы устала. Постоянно говорила имя какое-то, не помню... Яр... – Ярослав... – лицо и руки побелели, он сразу поняла, про кого речь шла, про его звёздочку. – Это моё имя, она его повторяла. Бармен удивился, но все же продолжил: – Оу, ну тогда держи себя сейчас в руках. Твоя-то девушка умерла, после очередного танца решила выйти на балкон, как думали закурить, а в итоге она с него же и скинулась, вроде что-то еще написала на стене... Она умерла... Звезда его жизни больше не горела и навсегда потухла. Он медленно потянул руку в карман его штанов и достал то самое фото, уже, конечно, не самого лучшего качества, но всё же чистое и молодое лицо девушки было видно, её улыбку, руки, за которые он тогда держался, и губы, которые он не хотел отпускать. Бармен оглядел бар и шепнул на ухо парню: – Эй, я вообще не должен этого делать, но раз это твоя, могу тебя провести в ту самую комнату, где ну сам понимаешь... У меня есть от неё ключи. Ярик медленно кивнул, встав из-за барной стойки. Он шёл медленно, почти падая, за мужичком, который аккуратно вёл его в полностью покинутое место. Наконец, та самая дверь, которую она закрыла, она открывается, и парень заходит внутрь. Ничего не изменилось, диван, на котором он постоянно сидел и наблюдал за ней, её столик, откуда она достала фото, шкаф и полуотклеенные постеры на стенах, и самое главное, виновник всего — балкон, откуда она спрыгнула. – Ты эт, Ярик, зайди и на стены взгляни, когда я сюда зашёл, чуть сознание не потерял. Он медленно зашёл туда, только не как антихрист в церковь, а как ангел на небеса. А на стенах виднелись следы ногтей, в каких-то местах просто обоев не было, а на стене возле балкона был текст, он был написан черным маркером и, скорее всего, дрожащими руками. «Любовь моя, ты был всем. Потом пришла пустота. Во мне умолкло всё, что пело. Остался лишь камень на сердце. Я устала его носить. Я так и не смогла выбраться из своего кошмара. Я не убегаю — я отпускаю. Отпускаю боль, память, себя. Шагну из этой пустоты в другую. Может, там найду ту, кого ты любил. Тихо теперь всегда будет. Прощай». И в конце был поцелуй той самой помадой. Повисла гробовая тишина. Как будто время остановилось, птички не пели, и резкий треск в сердце Ярика. Он упал на пыльный пол, где когда-то она ходила на её красных каблуках. – Эй, мужик, ты это здесь не умирай только, – к отчаявшейся фигуре подошёл бармен. – А ты не помнишь, например, её имя, вдруг хотя б родственников ее найдёшь? С ними поговоришь? – Какое у нее может быть имя, если она это всё...?

💋