Провалы

У каждого в жизни наступает момент, когда понимаешь, что у тебя не просто странности, а ты по-настоящему ебанутый. У кого-то это случается в тридцать, у кого-то — после второго развода. У Сэма Риордана — на втором курсе Годолкина.

****

Стоя у дерьмового вендингового автомата, с ненавистью глядя на застрявший между стеклом и полкой батончик, он слышит позади себя девчачий голос: — Помощь нужна? Он медленно оборачивается. Позади, переминаясь с ноги на ногу, стоит девчонка с растрепанными волосами цвета соломы и глазами, будто из мультфильма Пиксар, и предлагает помощь. Сэму, мать его, Риордану. Смешно. Сэм отворачивается и, одной рукой приподнимая вендинговый аппарат, слегка его встряхивает. Батончик срывается вниз и глухо падает в корзину выдачи, а позади раздается лишь смущенное «ох». В Годолкине никогда не знаешь, какой силой обладает твой новый приятель, но одного взгляда на ее сияющее дружелюбием лицо ему достаточно: внешка — на пять из десяти, суперсила — из разряда шевеления ушами. — Впечатляет, — присвистывает она. — А я думала, мне придется опять раздеваться. Сэм вяло приподнимает брови, и ее лицо вспыхивает пожаром. — То есть… Я имела ввиду… — ее объяснения звучат жалко, и сама она жалкая. Наверняка, ее уже запихнули на театральный. Наверняка, без шансов на медийку. — Я — Сверчочка. Эмма. Она смотрит на Сэма так, будто это должно что-то объяснять, а он чувствует только раздражение. Ему просто хочется уже, чтобы она заткнулась. — Поздравляю. Дальше что? На ее лице отражается мыслительный процесс и, кажется, он ее обидел. Боже, — думает Сэм. Она реально та девчонка, которая ставит Тейлор Свифт на рингтон и искренне плачет над документалками о животных. Это даже не пять, это уже четыре с минусом.

****

Сначала провалы длятся всего секунды, Сэм их особо даже не замечает. Когда он не может вспомнить, куда шел, списывает на заторможенность от транков. Когда из жизни вылетает по полчаса, он старательно запихивает беспокойство подальше. Ему не хочется обнаружить у себя раннюю деменцию, и на вопросы психиатра он отвечает, что все супер. Если сделать вид, что проблемы нет, то ее и не будет. Только вот она есть. Нехилая такая проблема, и очень скоро Сэм узнает, что у нее есть имя.

****

В очередной раз он открывает глаза после провала, на этот раз в библиотеке, и тёплая, маленькая рука сжимает его ладонь, а другая — ласково проводит по выступающим венам на его запястье. Эмма. — Всё нормально? — уточняет она, будто боится спугнуть. Сэм же вырывает руку, будто обжегшись. — Что ты делаешь? — мрачно процеживает он, стараясь скрыть подступающую панику. Он ебнулся, окончательно ебнулся. Что он вообще забыл в библиотеке? Да еще и с Эммой, самой кринжовой первокурсницей этого года. Но Эмма смотрит на него так, что внутри что-то протестующе царапается, рвется наружу горечью во рту и сбивающимся ритмом. — Но ты же сам… взял меня за руку. Сердце падает куда-то вниз. — Я? — хмыкает Сэм, вставая на нетвердых ногах. Лицо у него горит. — Да я бы скорее крысу поцеловал. Её губы подрагивают. Она отводит взгляд, пальцы тоже дрожат, как будто ей стало больно. — Да неужели? Сэм отворачивается и идет из библиотеки прочь, заталкивая подальше странные чувства, когда что-то внутри груди ноет, сквозит пустотой.

****

Телефон в его руках дрожит, когда он смотрит в галерею, и ему хочется выбросить телефон в помойку. Что ж. Он… записал вайбовый липсинк и не помнит, когда. А самое главное, зачем. Хуже всего то, что на видео он выглядит до омерзения… нормальным — как парень, который записывает каверы на Гриндей и покупает дерьмовые ароматические свечки в Икее. Он не знает, кто его снимает, но смех за кадром заставляет руки покрываться мурашками, потому что ему кажется, что он уже слышал этот смех. В кафетерии Эмма постоянно сидит с каким-то клоуном в свитере с динозавром. Серьёзно, динозавры? А еще она смеется. Громко. Искренне. Тем самым смехом, что Сэм уже слышал на записи. Ему мгновенно становится паршиво. Ему хочется сбежать, но взгляд будто приклеивается к Эмме намертво, а в ушах звучит, как она смеётся над шуткой того хрена. И ему плевать. Плевать.

****

(нет).

****

Он думает о долбанной Эмме теперь постоянно.

****

С детства Сэм ненавидит просыпаться от того, что рядом кто-то есть. Чаще всего это чувство означало, что случился очередной срыв: и либо матери пришлось оставаться с ним, чтобы он не вытворил чего похуже, либо… Он действительно вытворил что-то ужасное, и его снова поместили в клинику. Сэм осторожно шевелит запястьями, с облегчением понимая, что он не привязан к кровати, и осторожно открывает глаза. Но то, что он видит перед собой, даже хуже. Эмма. Голая. Спящая у него в кровати. Сэм садится и выдыхает так, будто его ударили поддых. У него колотится сердце. У него желудок скручивает так, что он едва сдерживается, чтобы не вывернуться наизнанку. Что он сделал? Навязчивые мысли об Эмме превратились… Нет. Нет-нет-нет. Что он, блядь натворил? — Блядь, — вырывается у него приглушенно, и его тянет истерически расхохотаться. Эмма ворочается во сне, поворачивается к нему, приоткрывая один глаз, и смотрит так… нормально. Будто это — тот самый романтичный момент из хренового сериала по нетфликсу, а не самый кошмарный момент в жизни Сэма. — Привет… — хрипло выдыхает она и уголки ее губ подрагивают. — Что… это… — голос срывается. — Мы…? Она смотрит на него еще пару секунд и потом — ее будто тоже захлестывает ужас Сэма. Она отворачивается, закрывая на секунду лицо руками, а потом быстро спрыгивает с кровати, начиная одеваться. Эмма не говорит ни слова, не обращает внимание на Сэма и… нихрена не объясняет. Сэму становится холодно. — Эмма… — выдыхает он еле слышно. Она замирает, потом тихо, почти шёпотом, говорит: — Сэм… я… не могу сейчас. И она уходит, а дверь за ней захлопывается, оставляя Сэма один на один с самым главным вопросом. Что он сделал?

****

Три дня. Три ебанных дня Эмма его избегает.

****

Сэм видит, как она сворачивает в другой коридор, когда замечает его. Как делает вид, будто переписывается с кем-то в телефоне, хотя экран явно выключен. Как притворяется, что не слышит, когда Сэм пытается окликнуть ее в лекционном зале. И чем дольше это продолжается, тем сильнее внутри Сэма кипит что-то, похожее на ярость и… отчаяние? Круто. Теперь они в Эйфории, только без саундтрека Лабиринта?

****

На четвертый день Сэм срывается. Она сидит в пустом коридоре возле аудитории, ковыряясь в телефоне. Когда он подходит, она дёргается, чтобы сбежать, но он оказывается быстрее и хватает ее за рукав безразмерной толстовки. — Нам надо поговорить, — решительно тянет он ее за собой в пустой класс. Оказавшись в кабинете, она тяжело сглатывает, упираясь в дверь спиной. Глаза бегают. — Давай… Давай не сейчас. — Нет, — рявкает Сэм и бросает рюкзак на стол и присаживается на него рядом. — Нам нужно поговорить. Им нужно поговорить, хотя бы до того, как его проведут в наручниках через весь кампус и бросят на поводок в Альмире. Пожалуй, он даже не станет особо сопротивляться. Её плечи напрягаются, и она устало трет переносицу. — Сэм… пожалуйста… — Нет, не «пожалуйста», — перебивает он резко. — Мы должны это обсудить. Она сжимает руки до побеления костяшек. — Я знаю. — И? — хмурится и отводит глаза. В горле рассыпается песком Сахара. Он нервно сглатывает.— Что это было? Я тебя… заставил? Её глаза удивленно распахиваются. Сэм вдруг чувствует себя стоящим на краю пропасти, полшага — и всё. Она прикрывает глаза, делает глубокий вдох. — Сэм, ты не заставлял. Все было по согласию. Просто это был… не ты. — Хочешь сказать… я был пьян? Обдолбан? Она поднимает глаза, и в них Сэм вдруг видит страшную уязвимость. — Нет, — выдыхает она. — Ты… был собой. Но… другим. Другим тобой. Сэм замирает, а внутри что-то обрывается. — Говори уже нормально. — Сэм… Я думаю, у тебя… есть субличность. Он фыркает нервно. — Я что ебучий Билли Миллиган по-твоему? Она не улыбается, только отводит глаза и нервно дергает молнию на толстовке. А Сэма сковывает тревогой. Он слишком хорошо знает, что это может быть правдой. Он достаточно ебанутый на голову, чтобы да. — Ну… И… — Эмма трет глаза. — Мы типа… встречаемся. — Мы не встречаемся, — оторопело качает головой Сэм. Он же должен был о таком знать. — Мы с тобой — нет, — в ее голосе впервые проскальзывает раздражение. — Но Сэмми, он другой… — Сэмми? — резко перебивает ее Сэм. Сэмми, блядь! — Ты и имя мне придумала? Какой к черту Сэмми? И он должен был… понять? Принять? Ха. Нет. Внутри у него бьёт искрами. Слова срываются до того, как мозг успевает их отфильтровать. — Значит, ты ходила ко мне за… версией получше? — бросает он с кривой усмешкой. — Типа подписка на премиум-душечку без шизофрении и социальной дезадаптации? Эмма медленно выдыхает. — Нет, все было не так, — шепчет она, нахмуриваясь, сжимает пальцы. — Сначала… я думала, что это ты. Что ты… просто настоящий ты. Глаза у нее подозрительно блестят, и это почему-то выбешивает ещё сильнее. — А когда поняла? — шипит Сэм. — До или после того, как трахнула меня? Она закрывает глаза. — Все было… не так. — А как? — он приближается ещё на шаг. — Расскажи, ведь только ты здесь помнишь это. Она не отвечает, просто… смотрит на него с молчаливым надрывом, будто все это ей тоже причиняет боль. — Я не… — он щелкает пальцами перед ее лицом. — Не твой эмо-Бойфренд Сэмми. Её губы дрожат, но голос остается ровным: — Я знаю. И да. Это… неправильно. Я виновата. — Виновата? — нервно смеется Сэм. — За то, что трахалась с парнем, который был в отключке? Браво, Эмма. Она закрывает глаза на короткую болезненную секунду, но всё ещё не защищается, не оправдывается. Сэм чувствует, как внутри что-то хрупкое, о существовании чего он даже не подозревал… ломается. — И знаешь что? — его голос становится тихим, холодным. — Ты мне вообще не нравишься. Даже до всего этого ты меня бесила. Диснеевская принцесса, которая считает, будто мир можно починить, если достаточно раз переслушать десятиминутную версию «All Too Well». И это бесит ещё сильнее. Сэм смотрит на неё долго, наверное, слишком долго, а в ее глазах он читает только усталость. — Не приближайся ко мне больше. Сэм отступает на шаг. — Ничего не было. Поняла? Сэм разворачивается и уходит, а внутри всё будто ржавеет, сжимается, царапает от каждого вдоха. Он все сделал правильно. Ему плевать. Плевать. Плевать.

****

(по-прежнему нет).

****

Провалов больше нет. Ни одного. Ни минуты исчезновения. Ни странных сообщений, видео, фото, где он выглядит… нормальным. И это именно то, чего он хотел.

****

Тогда почему так паршиво?

****

Теперь в его голове слишком много пространства, слишком много тишины и… слишком много мыслей о человеке, о котором он не должен думать.

****

Эмма сдерживает слово: больше не подходит, не ищет встречи, иногда ловит взгляд — и отшатывается, будто Сэм включённый тостер в ванной. Все чудесно. Все правильно. И Сэма это должно устраивать.

****

Блядь, но нет же.

****

На лекции Эмма сидит у окна, слушает преподавателя… ну, по идее. Сэм со своего места видит, что на самом деле она рисует в тетради какую-то глупую рожицу — круглая морда, огромные глаза, зубастая улыбка — она беззвучно смеётся сама с себя. Боже. Она — идиотка. Серьёзно. Кто так смеётся над собственным рисунком? И всё же… Уголки губ Сэма двигаются сами собой, а в груди как будто… теплеет. А потом Сэм видит, как рядом с Эммой снова приземляется какой-то шкаф и заглядывает ей в тетрадь. На спине его толстовки снова мультяшные динозавры, и сам он с первого взгляда выглядит таким простым, добрым парнем, про которого говорят «лабрадор», что становится тошно. Хуже становится, когда Эмма вдруг сдавленно смеется над тем, что он ей говорит, тыча пальцем в ее тетрадь. Сэм мгновенно напрягается, улыбка исчезает. Он быстро поворачивает к Руфусу, залипающему в тиндер рядом повыше. — Кто этот чел? — Че? — непонимающе щурится Руфус в сторону, куда указал Сэм. — А, Нейт. Классный чел, летает как электровеник. — А выглядит настоящим лузером, — бубнит Сэм, даже не стараясь скрыть недовольства. — Потому что тащится по Сверчочке? — понимающе хмыкает Руфус. — Ну, у нее большой фанклуб вообще. А по мне, так ноги коротковаты. Злость поднимается с новой силой. Потому что… у Эммы нормальные ноги, и это не его собачье дело. Эмма, кажется, чувствует взгляды, поворачивается, и их глаза встречаются всего на секунду, но Сэму кажется — вечность. Сердце пропускает удар. Он с трудом отводит взгляд, а внутри — хаос. Нет. Нет-нет-нет.

****

Он же её ненавидит. Она навязчивая. Она использовала его. Но в голове у него ее заразительный смех, а еще… её взгляд, когда она уходила.

****

А если бы он не был сломанным? Он не дает себе домыслить. Смешно. Он же не умеет быть нормальным. Когда звонок разрывает тишину лекционной, он почти вскакивает и несется к выходу.

****

Он возвращается в свою комнату, хлопнув дверью так громко, что картонные стены общаги дрожат. Он глубоко вдыхает, грудь отчего-то болит. Сэм снова думает о ней. Он подходит к зеркалу и смотрит на себя. Глаза у него злые, с красной сеточкой порванных сосудов от недосыпа, а плечи напряжены так, будто на них бетонный блок. Он лучше тебя. Сэмми. Сэм прищуривается в попытке увидеть его чертового тёплого, доброго, нормального двойника. — Ну что, клоун, — шепчет он зеркалу. — Почему ты не выходишь? В ответ только молчание. — Давай, — говорит он тихо, почти умоляюще. — Забирай контроль или как там это работает. В тишине слышно только его сбитое дыхание. В какой-то момент он даже… пытается улыбнуться. Мягче. Теплее. Безопаснее. Как мог бы улыбнуться Сэмми. Но получается только гримаса, как у Чарли Ханема из «Монстра Эда Гина». — Класс, — выдыхает Сэм и прикрывает глаза раздраженно, — как ты вообще мог ей понравиться? Ответ очевиден: он ведь ей и не нравился. Наверное, и никогда не мог. И тогда он сдавленно шепчет: — Вернись. И самое страшное — не то, что Сэмми молчит, а то, как сильно Сэм теперь хочет, чтобы он вернулся.

****

Вечер в кампусе странно тихий: люди либо на тренировках, либо на вечеринках. Сэм сидит на ступеньках возле пустой аудитории, спиной к стене, глядя в телефон. Лента тиктока крутится, он пальцем лениво листает видосы. И вдруг на экране возникает её лицо. Эмма. На зум-картинке она крошечная, сантиметров десять, а на фоне — ринг для микросупербоёв. Перед ней какой-то жирный хомяк, пушистый, злой, с мини-перчатками на лапах. Она машет кулачками и говорит комичное боевое: — Ладно, мистер Пушистик, сейчас ты пожалеешь о своих словах. Сэм растерянно моргает. Хомяк подпрыгивает и пытается её схватить, но она уворачивается, проползает под канатом и бьет его по морде. Сэм прислушивается и понимает, что музыка на фоне — ремикс «Look What You Made Me Do» вперемешку с радостным визгом хомяка. Интересно, Эмма это сама эдитила? И Сэм… глупо улыбается. Он смотрит видео ещё раз. И ещё. И ещё. Он не замечаю реальную Эмму, пока она не оказывается слишком близко. — Сэм? Он вздрагивает. Экран гаснет, когда Сэм быстро блокирует телефон. — …Эмма. Она кажется неуверенной, и смотрит на него, словно пытается что-то угадать. — Не уходи, — решается он. Её глаза едва заметно меняются, становятся мягче, теплее. — Ты как? — тихо спрашивает она, присаживаясь рядом с ним. — Паршиво, — усмехается Сэм. Она коротко кивает. — Это… нормально. Слова сами вырываются сами собой: — Ты… встречаешься с тем придурком? — Каким придурком? — озадаченно уточняет она. — Ну таким… реактивным задротом с театрального, — он машет рукой куда-то неопределённо. — Тот, который смеётся над твоими шутками так, будто слушает стендап про котов и политику. Она чуть фыркает. — Ты про Нейта? — Ага. Про него, — чуть морщится Сэм. — Так… он тебе нравится? Длинная пауза ему совсем не нравится. — Ну… он… хороший, — неопределенно отвечает она. Хороший. Хорошим Сэм вот никогда быть не сможет. Но он фыркает, пытаясь сделать вид, что ему всё равно: — Прекрасный выбор. Да у тебя вкус хуже, чем у людей, покупающих NFT-картины. — Если ты злишься, — медленно выдыхает она. — Я понимаю, но… — Я? — перебивает и закатывает глаза Сэм. — Да с чего бы? Это же ты теперь встречаешься с парнем, который выглядит так, будто до сих пор слушает Imagine Dragons и считает это прогрессивным. Её щёки розовеют, кажется, он неожиданно попал в точку, и гребанный мистер совершенство слушает дерьмовый поп-рок. Она поднимает взгляд, и они просто смотрят друг на друга. Эмма — невесомой грустью, Сэм — растерянно. И Сэму впервые… спокойно. Мир вокруг впервые не давит, не шумит, не рушится. И когда он пытаюсь подобрать слова, наконец сказать хоть что-то про то, что внутри у него всё гниёт, когда ее нет рядом, Эмма шагает ближе и кладет руку ему на голову. Теплые пальца перебирают волосы, ласково гладят кожу головы. И это… ломает. Он больше не думает, просто обнимает её так быстро, будто боится, что она растворится в воздухе, а она не отталкивает, крепко обнимает в ответ, впиваясь пальцами в ткань его толстовки, сминая ее. Он утыкается лицом в её грудь, чувствуя мягкий, немного сладкий запах ванильного кондиционера для белья, и впервые за все недели ему не больно. Он поднимается чуть выше, губами почти невесомо касаясь её шеи, и Эмма шумно выдыхает. Сэм разворачивается к ней, поднимается еще выше, сантиметр за сантиметром, и почти целует ее в губы, когда она шепчет: — Сэмми, так больше нельзя… И мгновенно реальность возвращается ударом в солнечное сплетение. Сэмми. Он резко отшатывается. Её глаза расширяются, она понимает все слишком поздно. — О, — почти беззвучно срывается с ее губ. Сэм открывает рот, но слов нет, внутри — пустота. Он просто отступает назад. Не оглядываясь, он сбегает прочь от Эммы, потому что если оглянется — увидит ее и разочарование в ее глазах.

****

Сэм врывается в свою комнату и закрывает дверь на ключ. Сердце всё ещё бьётся слишком быстро, а глаза упираются в собственное отражение. — Ладно… — выдыхает Сэм. — Хорошо. Давай по-честному. Он полетает к зеркалу и смотрит напряженно в отражение, будто ищет кого-то спрятанного между рамой. — Ну? — хрипит он. — Давай. Вылезай. Ты же идеальный, да? Ты знаешь, что сказать. Ты нормальный. Сэм до скрипа сжимает зубы. — Ты же это все устроил. Эмма думает о тебе, не обо мне. — голос срывается на смех, циничный и отчетливо болезненный. — Ну же, уебок. Выйди. Хоть на минуту. Он даже задерживает дыхание. Ничего. Сэм ударяет по зеркалу кулаком. Трещина расходится по зеркальной глади, отражение дробится. — Выходи, — тише, отчаяннее шепчет Сэм. — Пожалуйста. Ничего. И вдруг он слышит смех, но звучит он так, будто в нем сразу живут два разных человека, но ни один из них не здоров. Сэм снова бьет. Ещё раз. Зеркало сдаётся и осыпается стеклом на пол. Сэм отходит от зеркала и падает на кровать, не снимая ботинок, глядя в потолок, пока дыхание не становится ровнее.

****

Какой же он ненормальный урод. Ведь только ненормальный урод будет ревновать к самому себе. Сэм осекается. Не к себе. К человеку, которого, вероятно, никогда не станет.

****

Студенты в коридоре сонные, усталые, как будто всю ночь тусили, хотя, скорее всего, просто смотрели сериалы или думскроллили новости про какой-то очередной суд над Трампом. Он замечает Эмму у вендингового аппарата. Она нажимает кнопку, прикладывает карточку к магнитному считывателю, и батончик падает… застревая на половине пути. Эмма всплескивает руками возмущенно, стучит по стеклу, бормоча сквозь зубы: — Кто-то должен поджарить владельца этих автоматов! Сэм не смеется, но уголки губ сами дергаются наверх. — Давай я, — ровно произносит он за ее спиной. Она вздрагивает, явно не ожидая его увидеть. — Сэм? — на всякий случай осторожно уточняет она. А Сэм устало кивает и ставит руку на бок металлического ящика, наклоняя его одной рукой — так, будто это коробка из-под обуви. Батончик падает. — Вот, — бросает он ей. Проще простого. Если бы все в этой жизнь можно было решить вот так. Она неуверенно моргает, а потом опускается вниз — доставать батончик. — Очень конструктивный подход, — с невесомой иронией бубнит она, глядя на него снизу вверх. — Может, если бы ты не тряс его постоянно, он бы работал лучше. Сэм равнодушно пожимает плечами. — Твое предложение поджарить владельца тоже отличалось конструктивностью. Хотя бы ты оставила мысли о раздевании. Она краснеет и хмурится, но, кажется, без обиды — скорее пытаясь понять его. — И что дальше? — Не знаю, — Сэму хочется увернуться от вопроса в ее глазах. Получается даже хуже, чем когда DC попытались сделать хороший приквел. — Может заберешь свой батончик? Она закатывает глаза и достает батончик из корзины. — Эмма… — втягивает воздух Сэм. — Вся эта фигня… с тобой, со мной, с ним — дико стремная. — Я уже извинилась, — перебивает она раздраженно. — Я, знаешь ли, первый раз живу, ты — второй? — Я не об этом, — морщится Сэм. Подбирать слова так сложно. — Я о том… Что мы все похерили. Мы. Не Эмма, не Сэмми… А мы. Эмма — когда ничего ему не рассказала, а он — когда… Да в общем-то все их общение с Эммой — было сплошной попыткой все похерить. — И я не знаю, как это исправить, — получается даже грустнее, чем он чувствует на самом деле. Во всем, что он говорит сейчас, так отчетливо слышится одиночество, а внутренности скручивает так, будто в них запустил руку Патриот. Будто ему реально не наплевать. — Но… если можно… просто… Слова теряются, но она ждёт. Черты ее лица неуловимо расслабляются, и это дает некоторую… надежду? — Дай мне шанс, — наконец выдыхает Сэм. — Я, наверняка, не такой ванильный смузи, как этот твой Сэмми, и я не умею летать, как твой Нейт. Я… ну… иногда мудак. — Иногда? — ее брови подлетают наверх, и Сэм закатывает глаза. — Окей, довольно часто. Но я достаточно далеко умею прыгать, явно быстрее чем твой летающий гусь. — И какой шанс ты хочешь? — уточняет Эмма, скрещивая руки на груди. Сэм неопределенно пожимает плечами. — Свидание? — Свидание? — уточняет она, будто не знает значение этого слово. Хотя скорее уж проверяет знает ли его Сэм. — Хочешь типа… в кино сходить? И что-то в груди снова сжимается, но на этот раз не больно, скорее… освобождающе. Сэм уверенно кивает в ответ. А потом хмурится, встряхивая головой. — Только… Я, наверное, должен предупредить. Со мной… не получится писать липсинки и носить парные футболки. Взгляд Эммы становится серьезнее. — Я знаю. И ты нравишься мне таким. — Круто, — хрипло выдавливает Сэм, чувствуя, как к щекам неумолимо подбирается краска. — Тогда… увидимся? Эмма чуть наклоняет голову и улыбается ему на прощание. Сэм достает телефон, открывает браузер и набирает: «купить зеркало с быстрой доставкой».