Особенная

Так уж случается порой, что люди, не находящие себе места в том, что их окружает, чувствуют себя необъяснимо отверженными, одинокими, даже когда вокруг кипит, расплескиваясь, жизнь. Они пытаются построить что-то своё из того, что есть, маленький мирок, чтобы хотя бы в нем все работало по их правилам. И это вполне естественное стремление. Не всех устраивает тот свод правил, по которому живёт окружающий мир. Правда, не у всех из них получается заставить хотя бы частичку этого мира работать по своим собственным правилам. Хорошо, что кому-то посчастливилось найти ту тонкую границу с иной реальностью, прикоснуться к другой вселенной, пусть это и может звучать крайне абсурдно и глупо априори для тех, кто привык существовать, не ведая о чудесах. Не к каждому такое чудо приходит. Даже к тем, кому оно крайне необходимо, казалось бы. Много несчастных тонет в ощущении своей никудышности, никчёмности, осознавая степень того, насколько они не подходят миру, в котором родились. Но, чтобы чудо пришло, нужно не только в нём нуждаться, стоит соответствовать тому, о чём просишь. Лес шумит зелёной молодой листвой, о чём-то тихо шепчет, а порой и громогласно восклицает, когда ветер порывами ломает сухие ветви. Язык этого леса, такого большого, широкого и раскидистого, что заплутать в нем легче лёгкого, волшебный и завораживающий. Мало кто извлекает из этих звуков свой личный смысл. А все прочие утверждают, что это просто шелест, и нет в нём никаких значений. Кроны деревьев купаются в лучистом июльском солнце, лес не очень густой, потому между стволов часто виднеются небольшие полянки, что не спрятаны и ничем не укрыты от разжарившегося светила. Но в этих полянках нет ничего особенного. В этом лесу есть много мест, которые покажутся гораздо интереснее. Все они скрыты от людских глаз. Все эти завораживающие пейзажи, тихие пруды, заросшие мхом огромные валуны, искорёженные деревья, тёмные густые чащи и невысокие холмы — всё это по-особенному манит и притягивает, порою хочется часами смотреть на такие картины, хочется стать живописцем, чтобы рисовать всё это в той истинной красе, какую видят глаза, чтобы она никогда не исчезла, осталась навсегда на пожелтевших страницах дневника, даже если этого леса не станет однажды или же он поменяет свой облик до неузнаваемости. Князь Михаил не жалеет, что отдался всецело этим местам, посвятил им часть своей жизни, бросил почти всё, что у него было, поскольку ничего из обыденности княжьих дел ему не было истинно ценно. Очень ему хотелось заблудиться в этом лесу однажды, спрятаться в нём навсегда, не найти никакого выхода и понять, что лес вдруг стал бесконечным. Михаил принял бы это за счастье. Это его мечта, чтобы весь мир вдруг преобразился, зарос густо одними зелёными великанами, чтобы больше не было ни людей, ни городов, ни воин, ни междоусобиц, ни царя. Ничего и никого. Останется только Михаил и эти бескрайние просторы, которые он будет зарисовывать в своём дневнике, каждый день будет идти куда-то вперёд, не сворачивая, и будет находить всё больше нового и неизведанного. Навстречу ветру, навстречу новому дню и лучшей жизни. Не помня более о старой. Но лес изо дня в день остаётся неизменным. Схематическая карта его уже до мелочей зарисована давным давно, Михаил выучил все места здесь, потому его дневник ему уже и не нужен, он носит его с собой по странной привычке. Он всегда знает, куда и как ему идти, и это даже немного приелось со временем. Но покидать этот лес насовсем он не спешит совершенно. Как бы его душа не нуждалась в новых краевидах и впечатлениях, а всё-таки в этом лесу есть нечто особенное, ради чего хочется остаться. Михаилу по удаче приходилось иногда ночевать в самой чаще. Силы его порой покидали очень внезапно, будто волшебное существо на ухо шепнуло вдруг: "Спи!" — и он послушно устраивался под каким-нибудь раскидистым деревом и ложился спать, хотя и мог за пару часов добраться назад, в Чердынь. Летом было особенно хорошо лежать под небесным покрывалом, смотреть на яркие говорящие звёзды и думать о том, как же восхитителен каждый такой момент. Михаилу нравилось оставаться в лесу на долгие дни, он не хотел возвращаться в своё княжество, ему не хотелось больше видеть ни людей, ни домов, ни самого себя. Он жаждал лишь купаться в лучах солнечного света, сидя у какого-нибудь пруда в этом лесу, бросать в воду камни, слушать пение птиц и следить за тем, как солнце медленно ползёт по небосводу. Его душу тяготило и рвало на части, ведь он всё никак не мог полноценно сделать выбор: ни остаться здесь, бросив все свои княжьи дела, ни вернуться к этим самым княжьим делам и отдать им всё свое время. Душу метало меж двух огней. С одной стороны были его обязанности, а с другой — отдушина и счастье. Не получалось найти золотую середину. Княжество требовало постоянного присутствия и контроля жесткой руки. А душа — долгих дней в лесу, без людей и лишних мыслей. В лесу время всегда шло по-разному. То оно бежало слишком быстро, то плелось медленно и неспешно. Но это было для Михаила не так уж и важно. Его ничто не тяготило, он добровольно отказывался от своей прошлой жизни, временно снимал с себя оковы, избавлялся от своего бремени. Быть вечно недопонятым чудаком-князёнком, который не хочет войны и крови, слишком тяжело, когда все вокруг думают лишь о том, как подчинить себе целый мир. Никому не было дела до его мыслей и стремлений к гармонии и миру, поэтому Михаил единомвшленников себе так и не нашёл. И тем не менее, он не один. У него есть лес, с которым посчастливилось наглухо сродниться, и он сам. Где-то там, в Чердыни, куда он возвращается лишь из чувства долга, как правитель, пусть и не может на самом деле сделать свое княжество таким, каким хотел бы его видеть, он чувствовал всегда лишь точку. А здесь, в лесу — он как птица, выпущенная из золотой клетки, он ощущает, как парит над землёй и буквально летает, не имея никаких видимых крыльев. У него душа с крыльями. И она пархает всё выше и дальше в поднебесной. Михаил рад, что привязан он совсем к другому. Что полюбился ему не человеческий общинный шум, что влюблён он не в суету смертную, что манит его не людская сложность. Его радость и счастье, как и душа, где-то там, уносимые ветром в глубину чащи, купаются в солнечном свете и звонко смеются, утопая в природном нерушимом спокойствии. Статичное умиротворение манит. Природа вся целиком прекрасна, это и притягивает, это и заставляет Михаила вновь и вновь возвращаться в эту глушь. Кроме того, этот лес открыл ему маленькую щёлочку, сквозь которую князь смог заглянуть по ту сторону целого мира и собственного естества. Это место позволило ему невесомо прикоснуться к чему-то волшебному, потустороннему, прочувствовать это целиком и полностью. Но даже это чудо являлось не всегда. Пусть Михаил и выучил все дороги в этом лесу, а всё никак не мог понять, какая тропинка вела к тому самому месту. Возникала она всегда в разных частях леса, и неизбежно исчезала, как только он покидал это самое место. Но тропа всегда неизменно вела его к одному и тому же пруду, который был совсем не похож на другие, что Михаил видел в этой чаще. Как только он замечал эту дорожку — смело шёл по ней, ведь ему было хорошо и душевно спокойно попадать в это место раз за разом. Над его головой смыкается купол из верхушек раскидистых, высоких деревьев. Солнечный свет с трудом пробирается сквозь ветви и листья, но отдельные особо игривые лучики всё-равно преодолевают препятствия и достигают водной глади, от которой отражаются и ярко, задорно поблескивают. С одной стороны пруда вода мягко касается мелких камешков, которыми усыпан весь берег, с другой же стороны к воде не подобраться никак, пруд будто бы ограждён огромными валунами и поваленными деревьями. Всё это замерло давно и заросло мхами и густой травой. Нога человека в этом месте не ступала никогда. Даже тропинка, и та была вытоптана не человеческими ботинками, она была искусственной подделкой, если не иллюзией вовсе. Громкий шум или пение птиц здесь прекращаются, запахи становятчя менее ощутимыми, вместо них появляются другие, более родные и домашние, хотя Михаил и не помнит, чтоб у него дома так когда-либо пахло. В этом месте не бывает холодно или жарко, не бывает пронизывающего ветра, потому вода в пруду даже не шевелится. Она замерла, кажется, век тому назад, и её уже ничего не потревожит. Воздух здесь тоже замер. И все это в совокупности так кардинально отличается от всего остального леса. Это и уверило Михаила в том, что именно этот пруд — загадка. Не смотря на всю неизвестность и бесконечное множество вопросов, Михаил не боится идти сюда снова. — Ты тут, — знакомый ласковый голос снова окутывает разум. Михаил уверен, что эти звуки волшебные, иначе он не может объяснить, от чего так широко улыбается каждый раз, когда их слышит. — Как и ты, — он шагает медленно по россыпи маленьких камней. Ещё издалека завидел любимое создание, которое восседало на огромном камне и ждало его. Всегда ждало в этом месте, и нигде больше они не находили пересечения. — Без меня ты бы сюда не попал, Михан, сам знаешь, — сияющее едва уловимым магическим блеском создание мягко ему улыбается, отчего излучает ещё больше тепла и нежности, хотя, казалось бы, куда ещё больше. Михаил подходит к камню и заманчиво раскрывает руки, чтобы поймать в объятия. — Прыгай, Тича, — Михаил мягко улыбается и, кажется, сердце его трепещет от предвкушаемой нежности. Его любимая Тичерть. Та, в ком он души не чает. Та, кто дороже ему всего на свете. И всего света. И пусть пропадут пропадом княжества, пусть города сравняются с землёй, пусть люди творят там что хотят. Михаил не может ничего сделать с ними. Зато он знает, что нужен здесь, как никто. Тичерть не похожа на нечисть из старых легенд и сказок, её тело человеческое, красивое, худое и невесомое, оно кажется таким хрупким и нежным, голос чарующий, а глаза сверкают, словно два чистых изумруда. Обычно они серые, но стоит солнцу в них отразиться, как они начинают блестать зелёным цветом. Тичерть выглядит так, словно она покровительница этих мест, даже запах её — это амбре, полностью и во всех красках отражающее всю суть лесной природы. Когда она сидит на камнях и ждёт своего князя, вся её стать окутана тоской, но стоит Михаилу появиться на зримой части тропинки-иллюзии, как вся печаль испаряется, с лица падает занавес мнимого безразличия и его снова украшает тёплая лучезарная улыбка. Тичерть смотрит на него, как на героя, таким взглядом Михаила ещё никто не награждал. Тичерть со смехом, что отражается в чаще и эхом разносится по всему простору, падает в крепкие объятия и тёплыми руками окольцовывает шею. Платье её, идеальное, белое, струится вдоль по ногам, пряча их, и неизбежно касается земли. Ткань эта гораздо длиннее, чем ей следовало бы быть, но Михаил привык к тому, что так и нужно. Мужчина обнимает её осторожно, трепетно, будто боясь навредить. Хотя Тичерть только кажется такой хрупкой и нежной. В ней сил гораздо больше, чем кажется. Михаил об этом прекрасно знает. И всё же Тичерть с ним словно забвает о своей божественной природе, становится совсем простой женщиной. Он прижимает её к себе изо всех сил, и всё его тело из-за этих объятий окутывается пеленой наслаждения. Тичерть смеётся всё громче, когда они кружатся на месте. — Я скучал, — шепчет ей Михаил, осторожно ставит на землю невесомое тельце, не имеющее почти никакого веса, и проводит руками по белоснежному хлопку, из которого сделано это платье. А девушка-ламия в нём смотрится так гармонично и красиво, что дыхание прерывается. — От чего же ты не приходил ко мне так долго? — Тичерть кладёт на крепкие ладони, что покоятся на ее талии, свои руки и смотрит прямо в глаза, притягивая каждым своим действием мужчину поближе. Она не просто ламия, она настоящая обольстительница, обворожительным чарам которой никто не в силах противиться. А Михаилу и вовсе не хочется оказывать сопротивление. Его крылатая душа уже давно отдана в волшебные руки этого прелестного создания. — Случилось кое-что, что теперь уже не имеет значения, — князь понуро усмехается, хоть и знает, что это создание, стоящее рядом с ним, чувствует и знает его искренние эмоции, и даже более. Михаил сжимает в руках чужую талию. Этот волшебный запах щекочет ноздри, не приедается и не теряет силу, даже когда князь намертво утыкается носом в чужую шею. Ему от этого так хорошо, его ведёт, он очарован всем происходящим и совсем не хочет думать ни о чем плохом. — Что случилось? — любопытствует Тичерть, склоняя голову на бок и делая шаг назад чтобы заглянуть снова в глаза Михаила, — Кто смел идти против води моего князя? — сквозь слова слышится животный рык, она на злится, это видно, и даже эта худоба и миниатюрность не мешают ей выглядеть устрашающе. — Ты ведь обо всём знаешь. Для них, — Михаил кивает куда-то за спину, где виднеется тропинка, по которой он сюда пришёл, — я никто. Я действительно ничего не добился и ничего так и не смог сделать для своего княжества, — кажется, будто что-то конкретное, какое-то значимое событие действительно его зацепило за живое и вспороло едва затянувшуюся рану снова. Тичерть только и делает, что залечивает её, убеждая Михаила в том, насколько его жизнь дорога и ценна. — Ох, Михан, что ты! Ну что ты! — Тичерть его снова крепко обнимает за шею и прижимается к щеке своею на несколько мгновений. Михаил чувствует, что волосы её пахнут чем-то сладким, но тоже лесным, какими-то дикими ягодами и липой, — Ты заслуживаешь больше, чем можешь себе представить! И всё это ждёт тебя в будущем, ты ведь знаешь об этом, — девушка говорит чуть тише, едва прикасаясь при этом губами к уху, словно это очень важный секрет. — Я даже тебя не заслуживаю, — Михаил отстраняется на пару сантиметров и опускает глаза куда-то вниз, где его взгляд натыкается на босые ступни, скромно выглядывающие из-под ткани платья. На это заявление Тичерть только ухмыляется. — Если тебе нужно что-то заслужить поступком, то... — она внезапно отталкивает от себя князя и оборачивается, поднимая подол платья выше и сжав его в кулаках, — Поймаешь меня — тогда поцелую, — Тичерть хихикает и уже вовсю несётся прочь босыми ногами по густой траве, которая почти достаёт ей до колен. — Снова эта нечестная игра! — Михаил сокрушается, но не долго остаётся на своём месте. Он оставляет свою походную сумку и бежит в след за чудесным созданием, хоть и понимает, что проиграет очередной раз и никакого поцелуя не будет. Тичерть всегда ускользает от него, дразнит, завлекает, манит, но не поддаётся. А волшебному существу всегда проигрываешь, если оно играет в полную силу. Михаил вполне смирился с этим, но никогда не отказывался бежать по следам. Ему всегда нравилось слышать, как Тичерть смеётся, скрываясь от него. И, даже когда Михаил её нагонял, изловчившись каким-нибудь способом, та всегда пользовалась своим козырем — умением обратиться зверем. На этом игра обычно и заканчивалась. Михаил бежит за нею следом, так, будто он ещё совсем ребёнок, ему хорошо и легко следовать за белым платьем, которое перед ним так естественно развивается. Хоть оно и длинное, тонкое, а никогда не рвалось и не пачкалось. В этом месте Михаил и сам не переживал за сохранность своей одежды. Здесь не могло быть ни разрушений, ни травм, никаких утрат, никакой слёзной горечи, ничего плохого. Здесь Михаил забывает о материальном. Потому просто бежит следом за белесой тенью, которая, казалось, украла его покой. Хотя не всё так просто. В истинном значении Тичерть подарила ему этот самый покой, настоящий, пусть и временный. Волосы её тоже колышутся и разлетаются в разные стороны, они у неё длинные, тёмные, углянистые, блестящие немного. На человека она, конечно, очень похожа, но Михаил воспринимает её как сущность, которую ни в коем случае нельзя подгонять под человеческие стандарты. Она особенная, она одна такая, не человек совсем — ламия. Так зачем же вешать на нее свои ярлыки? Тичерть забегает за поваленное дерево, а в след за нею туда же летит и Михаил, ожидающий увидеть вновь лишь отдаляющуюся спину. Но звонкий смех вдруг исчезает. Это сильно настораживает. Он ищет взглядом белый подол платья где-то вдалеке, а Тичерть оказывается совсем близко, рядом, и вдруг невесомо прикасается к его плечу. — Ты победил, — она заводит обе руки за спину и немного покачивается, перекатывается с пяток на носочки, загадочно ухмыляясь. Михаилу не верится. Он чует, что здесь есть какой-то подвох, ведь это совсем не победа, а Тичерть просто позволяет ему так думать. — Ты ведь поддаёшься, — Михаил небрежно стирает со лба испарину и неловко смотрит исподлобья на кокетливую улыбку. — Если я не поддамся сейчас, то твоего поцелуя вовек не дождусь, — Тичерть невесомо вскакивает на носочки и серые глаза её вновь освещаются малахитовым блеском, отражая в себе всю лесную красу. — Правда можно? — ладони Михаила вдруг потеют от смущения, он робко тянется ими к любимой, дабы притянуть поближе к себе, а та никак и не противится, наоборот, она тянется к нему навстречу и кладёт ладони на щетинистое лицо. Михаил в это не верит, а зря, ведь тонкие и тёплые губы через мгновение накрывают его собственные, и именно это их нежное соприкосновение выбивает почву из-под ног. Он и не мечтал об этом никогда. Ему казалось, что поцеловать её, ламию, он не имеет права, пока не заслужит это самое право, а догнать её было просто невозможно. Но девушке все эти прелести человеческих плотских утех были тоже не безразличны. И именно в этот день она решила наградить Михаила этим чувством, этим осознанием — он её заслуживает, он её достоин. Тичерть стала покровительницей его души очень давно. Она всё понимала, она всё знала, хоть и не жила рядом с людьми уже довольно давно. Они всегда расходились в разные стороны, Михаил в своё княжество, а Тичерть в свой мир. Но это место, этот лес всё-равно сводил их, снова и снова, каждый раз, когда они оба этого хотели. Тичерть ждала его на том же камне, глядя в воду пустыми глазами, и Михаил всегда приходил именно в ту минуту, когда ей так хотелось видеть его рядом с собой. Тичерть стала для него свежим глотком воздуха, стала его личным искусством, стала целью, средством, путём к счастью и самим счастьем. Михаил готов был сделать всё, только бы это чудесное создание, дитя природы и магии, никогда не покидало его. Он искренне был влюблён в эту хитрую, могущественную и влекущую натуру, он подчинялся ей добровольно, и не было необходимости использовать чары, поскольку Михаил сам себя сковал своими чувствами. Она ластится к нему ещё сильнее, когда её языка касается чужой язык. Тело всё целиком дрожит от нежности, она ведёт указательным пальцем по едва заметной щетине и улыбается в поцелуй. Ей очень хорошо с этим человеком. Она ему доверила всю себя, ведь очень хорошо понимала, что он этого заслуживает. Михаил часто твердил ей о том, насколько он бесполезен, но всё это было обманом, сущей ложью, которую придумали другие, вбили в голову этого замечательного человека и заставили его сомневаться в себе. Тичерть очень хотела его переубедить. Поскольку Михаил единственный, тот самый особенный человек, который пришёл к ней однажды, и больше не покидал на долго. Тичерть с ним теперь всегда и она ему верна. Больше никто и никогда не проникнет в это место, у этого пруда их будет всегда только двое. Солнечные лучи игриво чертят вокруг них круги, словно отгораживая от остального мира этот тесный кусочек земли. Михаил притягивает её поближе к себе и едва слышно мычит от наслаждения, ведь этот поцелуй наполнен чем-то большим, нежели обычный человеческий поцелуй. Михаил будто пьёт из деревянной кружки самый сладкий берёзовый сок, который играет у него во рту привкусом сочной мяты и кедровой шишки с ноткой горечи сосновой коры. Всё земное и неземное, но неизменно лишь природное, слилось воедино в этой мистической натуре и у князя появилась возможность испить этот чудесный напиток. Вот такими были на вкус эти тонкие губы. А ведь он и не надеялся их прочувствовать. Но его чудо наконец позволило ему вкусить подобную сладость. Михаил всё сильнее сминает крепкой хваткой мягкую ткань. Кажется, что они уже не могут быть ближе, но хочется целиком и полностью расствориться в этом поцелуе, упиваться им до последнего вздоха, не чувствовать больше ничего, кроме запаха и вкуса её. Тёплые пальцы ласково вычерчивают невообразимые узоры на щеках Михаила, чем околдовывают ещё крепче, ещё сильнее, и кажется, будто назад дороги уже нет. Вот-вот князь совсем в этом потеряется, расстворится целиком. И одному небу известно, что с ним дальше будет, но ему совсем не страшно. За это он и умереть готов. — Ну, довольно, — Тичерть отстраняется и кладёт палец на чужие губы, которые настойчиво требуют больше, — Опьянеешь ещё, — хихикает и рукой своей невесомо гладит по плечу в попытке ободрить и заверить, что это далеко не последний их поцелуй. — С ума меня сводишь, — Михаил с улыбкой выпускает её из крепких объятий и они вместе возвращаются к открытому берегу озера, где обычно и проводили всё совместное время. У них не было никогда никакого интереса уходить куда-то далеко, они ничего не искали, ведь всё, что им было нужно — это они сами. Тичерть присбирает подол своего платья и садится на мелкие гладкие камни. Её ноги совсем немного касаются воды, а вот Михаил садится от неё немного дальше. Тичерть еще давно запретила ему прикасаться к воде в пруду, и Михаил послушно следовал её указаниям. Он знал, что это важно. Если бы это было не так, то никто бы ничего не говорил. Но раз уж было озвучено такое правило, значит так надо. — Я никому по-настоящему не буду нужен, кроме тебя, — Михаил смотрит на свои руки и поднимает глаза только тогда, когда замечает, как Тичерть собирает свои локоны в небрежный пучок, оголяя тонкую шею. Ей очень идёт с такой причёской. Этот вид вызывает очередную улыбку, Михаилу проще было бы вообще не прекращать улыбаться в присутствии этого создания, поскольку почти каждое её действие вызывало такую реакцию. — А тебе нужен ещё кто-то? — Тичерть оборачивает голову и смотрит с интересом. Нет, она не ревнует. Она и так уверена в том, что её одной вполне достаточно. — Нет, вовсе нет, — Михаил рукой осторожно проводит по оголённому плечу, по бархатной коже, которая дышит жизнью даже больше, чем весь лес, — Я о том, что ты для меня особенная, — он отводит взгляд на пару мгновений, но всё-равно взвращается глазами к этому лицу, оно слишком притягательное, чтобы долго смотреть по сторонам. — Я знаю, — Тичерть немного поднимает подбородок и гордо усмехается. Михаил плавно убирает руку с чужого плеча, едва заметно прикасается к предплечью кончиками пальцев, и ощущается это так, словно он оглаживает лепесток невинного цветка. Он её любит. Он её очень сильно любит. Тичерть лукаво улыбается и по-звериному мурлычет. Она подползает ближе к Михаилу, так, чтобы прижаться спиной к его груди, а тот мог обнять крепко и прислониться носом к шее. Михаил так и поступает, глубоко вдыхает дурманящий запах и закрывает глаза, чтобы представить в своей голове огромный бескрайний сад, в самом центре которого он сидит вместе со своим чудесным цветком. — Ты без меня теперь и жить не сможешь, — Тичерть вдруг печально улыбается, глядя куда-то в даль, в грубокую тёмную чащу, где ничего не шевелится даже, — Проклятье. — Ты права. Не смогу, — Михаил окольцовывает её талию, не давая возможности к побегу, шепчет на ухо и отчаянно дышит этим прекрасным ароматом. У Тиче в глазах копится отчаянье, ведь, как ни крути, а их связь временная, и когда-нибудь ей придётся оставить князя одного с разбитым сердцем. Но Михаил с этим совсем не согласен. Ему важно лишь то, что есть сейчас, — Ты — моё благословение. — Как бы мне хотелось не влюблять тебя в себя, — Тичерть глубоко вздыхает и вовсе теряется, ведь ей совсем не хочется причинять кому-то боль, а особенно такому человеку, который отличается от всех остальных. Она чувствует, что просто не имеет права губить эту душу. — А мне хочется влюбляться в тебя с новой силой каждый день, — Михаил почти незаметно прикасается губами к худой шее, а после несколько раз целует в затылок, — Всё это когда-нибудь закончится. Я знаю. Но пока ты со мной, будущее меня не будет пугать. Без тебя мне нет смысла жить в этом мире. И когда тебя не будет со мной, я не буду долго мучиться. — Постой, как ты сказал? — Тичерть вдруг оживляется и поворачивает голову к Михаилу, хлопает глазами и поднимает руку в воздух, чтобы подкрасить свои эмоции жестами. — Что именно? — князь следит за зелёными искрами в чужих глазах и сразу становится серьёзнее в попытке понять, какие конкретно слова требуется повторить. — "Мне нет смысла жить в этом мире" — Тичерть сама повторяет его фразу и всем телом разворачивается на месте. Она вдруг крепко хватается своими тонкими пальцами за плечи Михаила, — Если ты не хочешь жить в родном краю, может... может настало время со всем распрощаться? Хочешь остаться со мной? Хочешь пойти вместе со мной? — С тобой я пойду куда угодно, душа моя, — князь ловит эти искры, что буквально сыплются из чужих глаз цельными изумрудами, от них он так же загорается. — Я ведь обещала тебе раньше, я говорила, что тебя ждёт мой мир. Там не будет боли и страха. Да, может быть, тебе будет недостаточно человеческих радостей, но я обещаю, я дам тебе их столько, сколько пожелаешь, — Тичерть берёт одну крепкую ладонь в свои руки и подносит к лицу, целует осторожно, любовно, бережно, а после прикладывает её к своей щеке, — Тогда нам больше не придётся расставаться. Никогда больше. Там ты будешь нужен мне, всегда. — Я на всё согласен, Тича, я пойду туда, куда ты меня поведёшь, — Михаил смотрит на чужие действия с особой нежностью и трепетом, он млеет от этого, но всё трезво воспринимает. И он уже давно понял, что уходить ему отсюда хочется с каждым разом всё меньше, ведь нигде больше он не чувствует себя нужным, не чувствует, что находится на своём месте. Только здесь, под крылом у любимой он мог себе позволить просто быть и не думать о прочем. — Я рада! О, я очень этому рада! — Тичерть вскакивает на ноги и тянет за собой любимого, — Я буду твоею всегда, только твоею, я клянусь тебе, — она словно опасается, что за ней не пойдут без долгих уговоров, но эта клятва отнюдь не пустой звук. Она была верна Михаилу всё то время, сколько была с ним знакома, они выбрали друг друга и безоговорочно хранили верность. А там, далеко, где-то за гранью этого мира, Тичерть тем более будет хранить её, она будет верна их призрачной связи. Михаил поднимается на ноги, он готов следовать в любом направлении, только бы Тичерть его вела за собой. Этот сладкий запах, исходящий от её волос, от её шеи, от её губ, от всего тела, усиливается, Михаил чувствует, как этим амбре наполняются вся его грудь, и есть риск задохнуться. Но нет ничего лучше, чем упиваться подобным, пусть даже до смерти. Тичерть оставляет наконец чужие руки, делает шаг назад и оборачивается к князю спиной. Она слаба, поскольку сама становится более человечной с ним, спина её открыта, её ничто не защищает, но она бездумно доверяет, и очень давно. — Расстегни моё платье, пожалуйста, — на спине есть лишь несколько маленьких пуговиц, девушка могла бы справиться сама, но от чего-то просит об этом Михаила. Он медленно подцепляет их едва подрагивающими пальцами, одну за одной, и лишь тихо ахает, когда Тичерть сбрасывает с плеч тонкое платье, эта ткань в одно мгновение спадает с тела и небольшим белым пятном своевольно укладывается на камнях. Нагой Михаил её никогда не видел, это зрелище сбило его сердце с привычного ритма, щёки побагровели от смущения, ведь он нашел истинное наслаждение в созерцании такой картины. Тело её смуглое, без единой родинки или веснушки, без шрамов или синяков, оно идеальное, чисто и невинно. Тичерть не дает ему и минуты на то, чтобы опомниться, она обернулась, переступила через смятую ткань и приблизилась к Михаилу. Её тонкие руки потянулись к чужой одежде. — Тебе тоже нужно, — от этих слов щёки ещё ярче воспылали, Михаилу словно перекрыли воздух, ведь запах этот заполнил всё пространство вокруг, в нём можно было бы спокойно утонуть. В лице напротив не читается ни капли страха, стыда или мнимого смущения. Только чистое и наивное стремление оголиться, — А потом полезем в воду. И когда эта вода тебя коснётся, знай, ты уже не сможешь вернуться в свой мир. Одежда Михаила поддаётся так же быстро, Тичерть ловко лишает его тело всякой защиты, оставляя ткани одиноко лежать на берегу. Без лишних одежд их тела довольно похожи, в этом чувственном обнажении они нашли способ стереть какие-либо различия. Михаил поддаётся любому действию, и когда его, полностью голого, тянут за руку к воде, он послушно идёт, даже не думая отступить и на один шаг. Он оставляет всё позади, даже свой дневник с картой, который вдруг стал совсем безразличен. Шагает вперёд, нога в ногу со своей спутницей и покровительницей, слушается её, подчиняется ей. И вода необычайно ласково щекочет кожу. — Не бойся, Михан, даже если начнёшь задыхаться. Можешь крепче сжимать мою руку, можешь сжать целиком моё тело, тогда тебе не будет страшно, — Тичерть смело шагает вперёд, пруд становится всё глубже и вскоре дно обрывается прямо под ногами, и обоим приходится замолчать на время и задержать дыхание. Михаил верит. Он крепко сжимает руку, чувствуя, как вода становится чуть холоднее, она проносится перед ним, а его тело безвольно тонет. Он не барахтается, но приходится впустить воду в лёгкие. Тогда его тело окончательно тяжелеет и всё стремительнее погружается на дно. Он всё чувствует. Ему не страшно и не больно, значит он именно там, где должен быть. Тичерть прижимается к нему и крепко обнимает, цепляясь за плечи и шею. Михаил взаимно цепляется за худое тело, окольцовывает талию и пальцами немного сжимает бока. Их ноги сами переплетаются между собой, ведь им хочется быть друг к другу поближе. Осталось потерпеть совсем немного без воздуха, всего пару минут в этих объятиях, и тогда всё будет хорошо. Они смогут вынырнуть и подышать где-то там, в совершенно ином месте. Тичерть ещё раз целует его в губы. Это не прощальный поцелуй, просто так им будет проще подождать ещё немного. Она целует робко, сминает чужие уста, очень мокро и на вкус совершенно иначе, нежели это было на воздухе, но это на самом деле не имеет никакого значения. Михаил уже ею опьянён до потери памяти, под толстым слоем воды ему очень хорошо, когда его целуют, ему совсем страшно. Он ничего не потерял. Зато приобрёл всё, чего ему хотелось.