Bad Triangles go to Therapy

Билл Шифр с трудом выполз из одиночной «оздоровительной» пустоты. Он не знал, который сейчас час, с трудом мог сказать, где он находится и не понимал, кто этот психотерапевт, смотрящий на него сверху вниз. Он и без того был маленького роста, а теперь, когда он стоял на коленях, силуэт возвышался над ним словно монумент – величественное напоминание о его вечном наказании. – Мистер Шифр, вам помочь подняться? «Конечно, нет!» – яростно промелькнуло у него в голове, пока он едва мог удержать полусидячее положение. С анатомической точки зрения места сгиба его ног и коленями-то назвать было нельзя, но формально он сейчас стоял именно на них. И его просто бесила его внешняя беспомощность. – Мистер Шифр, помните, что это абсолютно нормально просить о помощи. Более того, мы всегда и всячески это поощряем! Мы понимаем, что ваше физическое тело требует особого подхода, и мы всегда здесь, чтобы удовлетворить все его потребности. Только если вы нас об этом попросите! Эта слащаво-приторная речь взбесила Билла настолько, что он нашёл в себе последние силы, чтобы встать. Его ноги уже подкашивались, как вдруг тёплая лапа схватила его за руку, удержав на ногах. Существо, кому принадлежала лапа, светилось всеми ослепительными цветами радуги, от которых у него невольно возникли образы бабочек и домашнего печенья. Так значит, этот терапевт была одной из тех отвратительных шаров исцеляющего света. Билл не мог понять, что такого может быть целительного в воображении инфантильных сцен, которые им ему постоянно удавалось навязывать. Но он знал, что если – КОГДА – ему удастся выбраться из этого места, он обязательно вернется и превратит всех их в кубы тьмы непроглядного безумия. По крайней мере, наблюдать вечность за тем, как они испытывают ужас, было бы куда забавнее. Он вырвал руку из её хватки и вытер её о свою форму. Только сейчас он разглядел, что та вся мятая, в пятнах, с одним подпаленным краем. А ещё его левый ботинок куда-то делся. – Вот ваша обувь, мистер Шифр, – пропел соловьиным ручьём шар исцеляющего света. – Вы потеряли её в драке с одним из наших охранников. Но, к счастью, теперь мы знаем, что новая защитная экипировка как по волшебству выдерживает укусы ваших зубов! Так что вам не стоит снова пытаться укусить Мистера Охранника, правда? Он выхватил ботинок из её рук и сердито надел его — в основном потому, что ему не нравится ощущение холода в ноге. Однако на её вопрос он не ответил. Он знал, что каждое его слово, кем-либо услышанное здесь, будет выпотрошено для психоанализа. Хотя бы обувь была на липучках, так что с возней долго не пришлось. Сейчас вызовут охрану, его отведут в палату, есть надежда, что подадут ужин, а затем заставят тащиться на групповую медитацию. Там-то он и придумает, как натворить дел — чтобы выгнали, но не настолько, чтобы снова швырнули в пустоту. Не успел он распланировать детали, как терапевт вторглась в его мысли своим раздражающе мелодичным голосом. – Сначала мы выдадим вам вашу новую форму. Затем вас хочет увидеть кое-кто очень важный. О нет. Всякий раз, когда начальство Терапризмы хотело его видеть, это не сулило ничего хорошего. Просто потому, что содержание его обходилось им дороже, чем «содержание семьи титанов-домоедов». Билл невероятно гордился тем, как искусно он выкачивал из Терапризмы последние деньги. Им несколько раз приходилось менять систему охраны, ведь Билл неизменно находил уязвимые места. Он уничтожил свою палату минимум сорок раз, исписал стены тысячами отборно оскорбительных граффити, спровоцировал бесчисленные массовые драки, заставляя богов крушить друг друга и всё вокруг… Этот список можно было продолжать до бесконечности. Признаться честно, гнев начальства был забавным, но он имел свои последствия, от которых его заточение здесь становилось ещё более невыносимым. Сначала у него была обычная комната с мебелью и ковром. Теперь его камера напоминала обитую мягким материалом психубойницу, сверху донизу, включая потолок, покрытую белой губкой, а пространства было так мало, что он едва мог развернуться. За книгу, которую он тайком отправил во внешний мир, он расплатился правом пользоваться материалами для творчества. За каждую спровоцированную драку его срок в одиночной пустоте увеличивался. Он не помнил, что натворил на этот раз перед заключением, но если высшее начальство пожелало его видеть, он точно знал, что его ждало ещё больше санкций. Сфера исцеляющего света, чьё имя Билл нарочно отказывался запоминать, привела его в ближайшую комнату для персонала. Она всучила ему его новую форму и, словно пятилетнему ребёнку с повреждением мозга, велела переодеться за закрытой дверью. Он так ненавидел эту робу! Поначалу её шили из какого-то хлипкого материала, который он мигом научился раздирать в клочья. Однажды он устроил целое представление, раздевшись догола перед несколькими посетителями из измерения Целомудрия. Двое из них схватили инсульт, а третьего пришлось срочно поместить в здешнее терапевтическое отделение. Увы, после этого форму для Билла начали кроить из куда более прочного материала, который его маленькие коготки не могли распороть. Он пристально разглядел новую форму, прежде чем запихнуть старую в раковину. Биллу стало даже как-то грустно от мысли, что он не застанет засор и не увидит этого маленького хаоса, который он натворит. Он вылил туда немного мыла, чтобы потоп был знатным! Мыло отдавало миндалём. И Билл почувствовал, как он оказывается зверски голоден! Конечно, он не стал бы жрать это дурацкое мыло, но вся ситуация была до невозможности унизительной. Новую форму он натягивал, как проклятие. У Билла не было способностей, как и у всех прочих заключённых в Терапризме, но Билл сильно отличался от них. Он был евклидом — жителем Евклидии. Последним выжившим представителем её органического, живого мира. Животным. Мешком с мясом. Он был единственным органическим существом, когда-либо принятым в Терапризму, когда все здешние обитатели были космическими сущностями. Все смотрели на него свысока, считая ничтожным. Органическим. Жалким. Ему пришлось долго привыкать к множеству новых (по сути, старых) привычек и ощущений: боль, холод, голод, жажда. Его физическое тело вырабатывало гормоны и нейромедиаторы, которые значительно мешали ему контролировать свои эмоции. У него были мышцы, которые могли ныть и уставать. Его сердце стучало, оглушая в одиночной целительной пустоте. Много его потребностей делали его слабым. Билл был известен по всей Мультивселенной как король Царства Кошмаров, повелитель хаоса. Ему поклонялись как всесильному божеству! Но, как и всё в его жизни, это была ложь. Его силы были украдены и приобретены после бесчисленных сделок и уловок, которые он проворачивал на протяжении всей своей долгой жизни. За ним тянулась репутация безумца. Но стоило властям Терапризмы лишить его сил – он обратился в кучу бесполезной плоти и органов, аккуратно упакованных в треугольную оболочку ростом чуть больше полуметра. Поистине жалкая участь. – Ну вот, Мистер Шифр, посмотрите, какой вы теперь чистенький и опрятный! – приветствовала его сфера, сопровождая слова фальшиво-одобрительными хлопками. Он с нетерпением ждал её реакции, когда уборщики попробуют воспользоваться раковиной и зальют полкомнаты водой с пузырями. Она вызвала двух охранников. Те явились в своих дурацких розовых мундирах с выгравированной на налокотниках надписью «СЛАВА АКСОЛОТЛЮ». – Что ж, мистер Шифр, постараемся дойти тихо и без происшествий! Мы знаем, ваше воображение не имеет границ, но сегодня от вас требуется примерное поведение! В противном случае вас силком отнесут на ковёр. Билл содрогался при одной только мысли об этом. Он хотел содрать с себя кожу всякий раз, когда охранники хватали и насильно его утаскивали. Дело было не столько в нежеланных касаниях, сколько в чувстве тошноты и тревоги, которые они вызывали. Он предпочёл бы, чтобы его насквозь пронзили их энергокопья! Это несомненно больнее, чем вечно пульсирующая трещина на лице, но копья хотя бы были тёплыми. Скрепя сердце, он всё же поплёлся по бесконечным серым коридорам Терапризмы к кабинетам начальства. Он даже парить не мог! Пожалуй, для него это был самый сильный удар по его самолюбию. Он так долго не ходил пешком, что ему пришлось заново этому учиться, что было невыносимо неловко. Но получалось у него неплохо. Он даже мог бегать на четвереньках, что не на шутку пугало некоторых пациентов, страдающих арахнофобией. Пугать их так было очень весело, пока кто-то из них не наступил на него со всей дури. После того случая он перестал так делать. Офисный сектор Терапризмы представлял собой унылый, бесконечный ряд серых дверей. Как и всё в этом месте. Терапевты объясняли это тем, что серые и белые тона в учреждении призваны успокаивать и настраивать пациентов на самоанализ и осознанность. Для Билла же, который большую часть своей жизни провёл в окружении красочного хаоса Царства Кошмаров, это был всего лишь очередной метод его личной пытки. Они высасывали из него все жизненные силы! Именно поэтому его так удивила одна-единственная дверь, выбивавшаяся из этого монохромного ада. Именно у неё охранники и шар исцеляющего света остановились. Дверь была кричаще-розовой, помещённой в массивную золотую раму и усыпанную тысячами звёзд, что мерцали, словно настоящие. Билл уже не сомневался, кому именно принадлежит эта дверь. Шар исцеляющего света постучала, и из-за двери раздался спокойный голос, разрешавший войти. Дверь открылась сама собой, и Билл оказался лицом к лицу (точнее, лицом к основанию стола) с Аксолотлем. Божество парило за большим столом, заваленным бумагами, одну из которых оно на данный момент читало. Вероятно, в ней была информация о Билле. Больше всего Биллу в его новой физической форме не нравилось, что он больше не был всезнающим. Теперь он видел только то, что прямо перед глазами, и ничего больше. Привыкать к догадкам и неспособности читать мысли было, честно говоря, даже тяжелее, чем заново учиться ходить. – Входи, Билл, – пригласил его Аксолотль, – Остальные, можете идти. Терапевт и охранники отдали поклон, и дверь закрылась прямо за спиной Билла. Он нервно поправил бабочку, стараясь взять себя в руки и не показать, как он в ужасе от того, что с ним хочет побеседовать сам, блять, Аксолотль. – Так-так-так! – напускная бравада зазвенела в его голосе. – Посмотрите-ка, кто снизошёл до визита! Сколько лет, сколько зим, Оборка! – Как бы я хотел сказать, что также рад тебя видеть, Билл. Билл перебил, прежде чем Аксолотль успел что-либо сказать: – Наконец-то хоть кто-то здесь обратился ко мне по имени! Если бы не этот дурацкий бейджик на этой уродливой форме, я бы уже давно забыл своё собственное имя! Одно сплошное: „Мистер Шифр, не портите плакаты в палате“, „Мистер Шифр, не ломайте мелки“, „МИСТЕР ШИФР, вам пора в оздоровительную пустоту!“ Это же унижение! – А тебе не кажется, что твои обидные прозвища, цепляющиеся к одной черте внешности, тоже своего рода унижение, Билл? – О, так вот зачем ты меня вызвал, ОБОРТЫШ», – вложил он в прозвище максимум яда. – Это что, очередной сеанс терапии о том, как мои слова ранят чувства окружающих и мне следует быть более чутким и заботливым? Знаешь что? МНЕ ВСЁ РАВНО! Мне никто не нужен, я презираю каждого, а уж тебя и твои жалкие трюки, из-за которых я в этой дыре оказался, – так и вовсе в гробу видал! Аксолотль тяжело вздохнул, и его жаберные оборки, сотканные из звёздной пыли и туманностей, дрогнули. – Я здесь не как терапевт, Билл. Я пришёл узнать, как ты, и сделать тебе небольшой подарок. Билл в мгновение оживился. Его никто никогда не навещал. Не то чтобы это его волновало — ему не нужно, чтобы какие-то неудачники навещали его. Но каждый раз ему было больно, когда эти подонки с счастливыми улыбками срывались с групповой терапии, чтобы повидаться с семьёй, друзьями или близкими. Билл списывал эти чувства на постэффект от перенесённой травмы и на слабую оболочку. Аксолотль протянул ему коробку. Самая обычная прямоугольная коробка, которая совсем не похожа на подарок. Но Билл всё же взял и открыл. Это были шоколадные конфеты. Всевозможные шоколадные трюфели и пралине разной формы! Билл в глаза не видел шоколада с тех пор, как попал в это, к сожалению, богом не забытое место. Пустой желудок судорожно нытьём требовал впихнуть в глотку всю коробку разом, но он должен был кое-что проверить. Билл моргнул несколько раз, касаясь шоколада ресничками – это он так понюхал, – однако ничего ядовитого он не учуял. Но всё же… – Они, типа, напичканы каким-то новым лекарством, а меня вызвал как подопытного кролика? Аксолотль хихикнул: – Нет, конечно, Билл! Я принёс их, чтобы отметить твою первую крупную веху. Поздравляю с первой четвертью миллиона земных лет в Терапризме! Билл мог поклясться, что сердце его на миг остановилось. Кровь застыла в жилах. Он едва не выронил шоколад. Четверть миллиона. Двести пятьдесят чёртовых тысяч лет. За это время на Земле могли рухнуть цивилизации. Чёрт, да всё человечество, наверняка, уже вымерло! А его надгробная статуя в Гравити Фолз уже давно истёрлась в пыль. Самого Гравити Фолз уже даже нет. Всё и все, кого он когда-либо знал, уже мертвы. Фордик – мёртв. И на что он тратил драгоценное время? Писал книжонку? Как ребёнок подшучивал над терапевтами? Он мог столько всего свершить! Но не мог. Был бессилен. Ничтожество. И теперь никто его никогда отсюда не выпустит. Один выход – превратиться в какой-то кусок мха! Тремор только нарастал, а он не мог унять дрожь во всём теле. – Билл, да всё в порядке, расслабься! Садись. – Аксолотль материализовал под ним стул, приподняв его на уровень стола. Он поставил перед Биллом его коробку шоколадных конфет и взял его за руку. – Успокойся. Давай, считая до четырёх, сделай глубокий вдох, а затем медленно выдыхай в течение шести секунд. Билл сделал, как было велено, и полностью отстранился от жестокой действительности. Аксолотль дышал с ним в унисон, успокаивая – словно понимал, насколько это сильный удар для Билла. И, что удивительно, это действительно помогло. Тремор постепенно сходил на нет. – Вот так, уже лучше. – Аксолотль выпустил руку Билла и вложил в неё один шоколадный трюфель. – Поешь. Сахар – хорошее средство от сильного стресса. Билл сначала посмотрел на трюфель в руке, а затем перевёл взгляд на божество перед ним. Он отчаянно хотел его съесть, правда! Но слёзы текли сами собой, а Билл не мог заставить себя выдвинуть зубы из век, когда он плачет, и… Да почему он вообще плачет?! Он пытался вытереть слёзы, заставить их остановиться, но не мог. На данный момент это было выше его сил. – Поч-чему ты не сказал мне, когда Шестопал ум-мер? – Даже произнося это вслух, что-то внутри него окончательно его сломало. Аксолотль медленно, непонимающе моргнул своими прекрасными, мерцающими глазами: – Стэнфорд Пайнс не мёртв. ЧЕГО?! Билл бы многое сказал ему, если бы не застрявший ком в горле. Ни слова, ни звука не мог произнести! Аксолотль наконец понял причину, почему Билл в таком замешательстве: – Ой, Билл, ты разве не знаешь, как работает время в Терапризме? Это место создано, чтобы максимально продлить твоё пребывание здесь, вплоть до вечности! Но остальная Вселенная движется совсем иначе. Стэнфорд Пайнс сейчас жив и здоров. Ему 65 лет, а с момента твоего поступления в Терапризму прошло всего-то пять с половиной земных лет. После нескольких секунд осмысления новой информации Билл рассмеялся. Да, часть его рвалась выпустить когти и разнести эту переросшую саламандру в клочья, но её затопила волна какого-то дикого облегчения. Шестопал жив. Его статуя всё ещё на месте, а Гравити Фоллс всё ещё полон лохов, которые, вероятно, когда-нибудь пожмут ей руку. Жизнь налаживалась! Билл вскочил на ноги, встал одной ногой на край стола и захохотал: – Ха! Ты что, правда думал, что я не в курсе? Очухайся, Оборка, возьми себя в руки! Это было так наивно с твоей стороны! Смотреть противно, как ты переживаешь за тех, кого сам же и мучаешь! – Билл слизнул слёзы, положил одну конфету на кончик языка и проглотил не разжёвывая. Да, жизнь таки налаживалась! Аксолотль с лёгкой грустью вздохнул, подперев пухлую щёку ладонью. Двести пятьдесят тысяч лет и никакого результата. Билл Шифр всё так же глубоко в отрицании — прямо как сейчас в этой коробке с шоколадом. Никогда, за всю свою историю Терапризма не встречала существа более упрямого, чем Билл. Справедливости ради, он был первым органическим существом здесь, и терапевтам потребовалось немало времени, чтобы понять, что его нужно кормить и поить. Не в качестве лакомства, не иногда, а каждый божий день! Иначе он бы действительно умер. Это явно его обидело, хотя в Терапризме смерть невозможна в принципе. Положение усугубляло то, что почти все его сокамерники-космические сущности и божества считают его чем-то меньшим, не стоящим. Просто потому, что его тело теперь построено из молекул. Многие методы, помогавшие богам достичь мира и душевного равновесия, казались бы пыткой для существа вроде него. Билл прожил достаточно долго, и его нельзя назвать чисто органической инопланетной формой жизни, но и богом его тоже не назовёшь. Всегда уникальный. С самого рождения. Было грустно видеть его таким одиноким. – Что ж. Ну, как тебе шоколад? – прервал Аксолотль Билла от увлекательного слизывания остатков глазури с коробки. Билл тут же поставил коробку и скрестил руки. – Я пробовал и получше . – Я не сомневаюсь, – довольно ухмыльнулся Аксолотль. Удивительно, какое чудесное влияние оказывает вкусная еда на живые организмы. Взбалмошный Билл, после лакомства, превратился в комочек чистого умиротворения, стал более уравновешенным и собранным. Теперь он был готов выслушать остальные новости. – Ты знаешь, что ты – единственный пациент за всю историю Терапризмы, который достиг нулевого прогресса на протяжении всей четверти миллиона лет? Нижнее веко Билла расплылось в гордой ухмылке. Вот это да, неожиданно! Выходит, никто так и не смог сломить Билла Шифра! (Хотя у него всё ещё трещина вдоль лица, так как его буквально раскололи, НО МЫ ЖЕ ОБ ЭТОМ НЕ ВСПОМИНАЕМ, ПРАВДА?) – Похоже, я был не прав. Стоп, погодите, ЧТО?! Биллу не послышалось? Хотя ушей-то у него и нет, но его барабанные перепонки отчётливо уловили каждое слово, и мозг с блаженным удовольствием разобрал их смысл! ЕСТЕСТВЕННО, он был НЕ ПРАВ! – Терапризма – это не то, что тебе нужно, – с лёгкой грустью вздохнул Аксолотль. – Я не выполнил свою часть сделки, за что мне очень жаль. Билл готов был кричать и плясать на столе от радости, но держал себя в руках и просто снова поправил свою бабочку. Он ехидно и с напускной элегантностью протянул руку космической саламандре. – Мы ведь всегда можем заключить ещё одну, Оборочек! – О, нет-нет, ни в коем случае! – Аксолотль мягко, но твёрдо оттолкнул руку Билла. – Тебе, Билл, нужна… компания! Тебе нужен кто-то, с кем ты сможешь открыто поговорить, кто-то, с кем ты будешь вести себя честно и непринуждённо. У тебя, конечно, уже был Стэнфорд Пайнс, с кем ты мог так поговорить, но вместо того, чтобы поддерживать эту связь, ты предпочёл использовать его, мучать, угрожать его семье и уничтожить его родное измерение. – О, да ладно! Что за чушь? Фордик простит меня однажды. – Нет, Билл. Не простит. Ты не вернёшься. Никогда. Билл сжал свои крошечные кулачки так, что когти впились в кожу: – Ты ни черта не знаешь о моём Шестопале! АБСОЛЮТНО НИЧЕГО! – Возможно. Но есть кое-кто из его семьи, кто, я верю, возможно, мог бы, что полностью зависит от твоего поведения и готовности к сотрудничеству, не исключено, но с малой долей вероятности, простить тебя и составить тебе компанию. Билл раздражённо закатил глаза: – Ммм. Ну, и кто это? Аксолотль достал устройство, похожее на гигантский АйПад, и включил его. На экране появилась юная девушка с короткими кудрявыми каштановыми волосами, в большом сером свитере, украшенном сотнями вышитых вручную разноцветных сердечек. Она сидела в аудитории колледжа и конспектировала что-то, используя множество разноцветных блестящих ручек. Хоть она уже и была взрослой, перепутать он её ни с кем не мог. – Падающая звезда? – Да, внучатая племянница Стэнфорда Пайнса. Восемнадцатилетняя первокурсница колледжа, Мейбл Пайнс.