Кудрявая

      В Казани, как и по всей стране, в 80-е набирал силу так называемый «Казанский феномен». Молодёжь создавала уличные группировки по территориальному признаку: районы, кварталы, улицы. Группировки вели между собой жестокие войны, применяя арматуру и подручное оружие , в том числе гантани. Все об этом знали и молчали. Многие пытались бороться, но всё заканчивалось плачевно. Иногда казалось, что даже вышестоящие люди, призванные хранить порядок, были такими же бандитами. Подкупные твари.       К началу 90-х феномен переродился в откровенный бандитизм. Преступность была везде, но ситуация в Казани стала особенной. Участились вызывающие нападения на милицию и открытые демонстрации силы. Силовики изначально старались бороться, но ОПГ уже успели глубоко укорениться в городе. Единственное — группировки стали скрытнее, умнее и оттого опаснее. Это окончательно ухудшило положение людей. Многие милицейские участки теперь фактически подчинялись бандам, на чьей территории находились.       Самой влиятельной, одновременно страшной и — как ни парадоксально — лояльной, стала группировка «Универсам». Лояльной — к своим, потому что жила по «понятиям» 80-х и жёстко следила за их соблюдением. Страшной — для всех остальных. Свою репутацию непобедимых они заработали ещё до распада СССР. А в 90-е, когда идеалы рухнули, такие как «Универсам», стали смотреть на всё с точки зрения экономики и чистой выгоды.       Каждый, кто хоть раз слышал о них, знал: на их «исконную» территорию лучше не соваться. Здесь, в кварталах, где они выросли, по-прежнему правили дворовые законы. Но даже на их «земле» были «мирные островки»: ДК, школы, больницы, — где по умолчанию нельзя было устраивать разборки. Хотя к началу 90-х их настоящие интересы уже давно простирались далеко за пределы этих дворов — к банкам, рынкам и потокам денег. Начало 90-х можно было описать так: ходить стало еще опаснее из-за стычек между бандами, вечных отписок милиции и реалий «страшного времени».

***

Девушка бежала с театрального кружка, спотыкаясь на ровном месте: то об какой-то косяк, то о выступающую плитку, то о невидимые подножки. Она сильно опаздывала. Подруга, кажется, ждала её уже полчаса: у той уроки шитья закончились раньше. Мысленно проклиная некоторых своих одногруппников, она ускорила шаг. Надоели по сто раз переспрашивать: какой будет спектакль, что будут ставить и как. Терпения у неё, конечно, хоть отбавляй, но у девушки есть долг «старшей сестры» — присматривать за Кариной, своей лучшей подругой. В театральный кружок девушка пришла в восьмом классе, после того, как она посмотрела постановку «Горе от ума». Именно этот спектакль и решил её будущее. Иногда она жалеет об этом, иногда уже решается уходить, но всё равно продолжает — в надежде на главные роли и на то, чтобы её наконец, по-настоящему, заметили. Её часто ставили на второстепенные или же в массовку. В театре находили разные причины: невысокий рост, темно-русые до плеч кудри. Но главной «помехой» были ярко-голубые глаза. Именно из-за них, её якобы, нельзя было ставить вперед — мол, отвлекала она всех. А то что на дворе 91-й год и в каждом дворе такие же бродят — так еще и с такой же бледной кожей в веснушках — никого не волновало. Голос же, яркий и звонкий, словно звон колокольчиков, был идеальным для сцены, но на это вновь не обращали внимания.       Она уже была одета в осеннюю дублёнку и сапоги, а от бега становилось жарко. Проклиная всю несправедливость бытия, Виталина быстро пронеслась мимо незнакомых учеников и уже свернула к лестнице, когда вдруг ноги подкосились на скользкой плитке. Не успев ничего понять, она врезалась головой во что-то твёрдое. Виски резко заболели от удара. Еле удержав равновесие, она ухватилась за перила и, испуганно приоткрыв один глаз, стала соображать: не убила ли кого-нибудь. Девушка потерла место ушиба и мысленно выругалась на чем свет стоит: и на скользкую плитку, и на свою спешку и на этого невидимого человека, в которого врезалась со всей дури. «Жертва» криво осмотрела её и выдавила что-то невнятное, но явно недоброе. Девушка, подняв голову, заметила молодого парня... Хотя нет, мужчину. На вид — лет двадцати, но во взгляде читалось что-то начисто лишённое юношеской мягкости. Высокий, с вьющимися волосами цвета тёмного шоколада, он стоял, расслабленно оперевшись плечом о дверной косяк. Несколько прядей чёлки спадали на высокий лоб, под которым скрывались усталые глаза, будто видящие девушку насквозь. Неширокая, слегка кривая переносица — кривая не от рождения, это было ясно видно — выразительный нос и губы, изогнутые в едва уловимую, но однозначно насмешливую ухмылку. Всё это складывалось в лицо, некрасивое по отдельности, но странно цельное и такое притягательное. Через секунду девушка осознала, что бессовестно пялится на мужчину. Она тихо буркнула извинения. Желание смыться отсюда пересилило даже её любопытство (а рассмотреть его хотелось, не отрываясь, прямо как запретную картину). Девушка уже хотела пройти мимо него, когда рука, обтянутая чёрным рукавом водолазки, перекрыла ей попытку «побега». Она кинула вопросительный взгляд и осознала, что пропала. Нет. Он точно не учитель — на нём чёрная водолазка, тёмные штаны, качественные зимние сапоги и, что главное, слегка потёртая кожаная куртка, служащая безмолвным показателем его достатка и статуса. Не каждый мог себе такое позволить — и эта мысль заставила что-то внутри похолодеть. Его длинные пальцы мертвой хваткой впились в перила. Намерения были предельно ясны: она никуда отсюда не уйдёт. Скользнув взглядом вниз, к его руке, девушка заметила стёртые в кровь костяшки, которые резко контрастировали с бледной кожей тыльной стороны ладони. Девушка почти сразу с ужасом предположила. А если он... член «Универсама»? Группировки, которая каких-то несколько лет назад смогла выйти на «верхушку пищевой цепи». Или, что ещё хуже, из «Дома быта»? «Универсам» уважают и знают, казалось, уже везде. Их «территория» больше, чем у других. Хотя бы раз в день девушка из разных углов могла услышать упоминание об этой группировке. Ее ноги слегка задрожали, а в встал холодный ком страха. Она попыталась что-то сказать, но не смогла — язык намертво прилип к нёбу. Говорят, когда-то среди пацанов существовал кодекс: не трогать стариков, беременных и своих девчонок. Говорят, когда-то они вели себя почти уважительно, даже бережно. Джентльмены хреновы. Но это было тогда. Года три назад, ей, тринадцатилетней и яро всё принимающей за любовь, возможно, и было бы интересно познакомиться с таким — опасным, красивым, романтично жестоким в проявлении своей привязанности. Прямо, как в тех романах, которых нет в школьной программе. Но три года назад ей было тринадцать. Сейчас — нет. А теперь… теперь всё иначе и сложней. Теперь приходится постоянно быть начеку. Не то чтобы тогда все могли свободно гулять по ночам, но сейчас стало в разы страшнее. Теперь каждая вторая говорит, что хотя бы раз к ней кто-то приставал. А каждая третья болезненно и тревожно молчит. Она видела тех девушек, которые боялись ходить одни, замечала, как они прятали руки или ноги, сутулились, опускали головы, страшась показать правду. Их взгляды навсегда гасли, оставляя после себя только пустоту. Изнасилование. За пару лет это слово стало для неё привычным, но страх от него не притупился, а лишь вырос. И самое ужасное — слышать его не из телевизора, а из уст подруг. Но мало кто признаётся в этом прямо. Но девушка понимает всё без слов. По взгляду, по тому, как резко обрывается привычный смех, по нервному движению рук. И от этого осознания по жилам разливался ледяной ужас. Её губа едва заметно дёрнулась, но девушка взяла себя в руки, притворившись безразлично спокойной. Внутри же бушевала буря из смеси страха и паники. Именно этот момент она вспомнила все напутствия своей бабушки: показать хоть тень эмоций хищнику означало подписать себе смертный приговор. — Извините пожалуйста, — тихо выдохнула она, надеясь, что он наконец уберёт руку. Но, кажется, его пальцы только сильнее впились в перила.       Её покорный шёпот, видимо, лишь разозлил его. Резким движением он всё-таки оторвал руку от перил и вцепился в её локоть так, будто хотел не удержать, а сломать. Теперь она полностью в его власти — его вторая рука свободна и непредсказуема. Девушка непроизвольно посмотрела ему прямо в глаза, и весь её страх — страх быть тронутой, убитой или, не дай Бог, изнасилованной — выплеснулся наружу, вызывая тошнотворный ком в горле. Она панически боялась именого этого. Но тот лишь осмотрел ее с ног до головы, будто запоминая каждый сантиметр. — Имя скажешь? — спросил мужчина глуховато, без интереса, как будто оценивал товар на базаре. Его голос был низким, бархатным, с лёгкой сипотцой, как у того, кто много курит или просто мало говорит. Он звучал неожиданно устало, мягко и почти ласково, и от этого становилось в десять раз страшнее. — Виталина, — секунду спустя нехотя выговорила она.       Всё это время она раздумывала: обмануть или сказать правду. — Я могу пройти? — спросила она, пытаясь скрыть дрожь в голосе под маской равнодушия. — Свободна, — усмехнулся парень, поднимая руку, будто пропуская её, но не отходя от косяка. Так что в любом случае, девушке пришлось протиснуться вплотную мимо него — дверь была единственным выходом из ДК.       Протискиваясь мимо него, Виталина кожей чувствовала исходящее от него тепло и его пристальный, будто обжигающий взгляд на своей спине. Едва оказавшись на заветной улице, девушка засеменила по заснеженным ступенькам, не оглядываясь. Ноябрьский ветер бил в лицо, приводя в чувства испуганную девушку. Взгляд упёрся в знакомую фигуру подруги, стоявшую неподалёку. И лишь тогда, отдышавшись и почувствовав безопасность близкого человека, она позволила себе первую мысль, с самого начала не связанную со страхом: «Какой… странный». — Ты где была? Опять задержала Анна Александровна? Она мне не нравится и я это тебе говорила… — Карина еще что-то возмущенно тараторила, но Вита лишь молча шла рядом, поправляя платок на своей голове. В голове застрял мыльный образ мужчины с лестницы. — Ты меня слушаешь вообще? — уставилась она на витающий в облаках Виталину. — Я говорю, мне в магазин надо… или не сможешь со мной? — А? Да-да, пойдем, — машинально ответила Вита, судорожно перебирая пальцами лямки своего ранца. Внутри него остро чувствовалась папка со сценарием новогоднего спектакля. — Вит, что случилось? — настороженно спросила Карина, резко останавливаясь на дорожке. Она видела насколько её подруга бледная. Наверняка случилось что-то страшное. — Да так… На лестнице один тип пристал. Мелочь, бывает, — отмахнулась Вита, но голос её предательски дрогнул. — Ничего страшного. — Какой ещё тип?! — Карина схватила её за руку. — Что он сделал? Рассказывай всё!       Пока они медленно шли в сторону магазина, Виталина, сбиваясь, выложила историю. Карина слушала, не дыша, и чем дальше, тем крепче сжимала её руку. — Господи, Вит, ты как себя чувствуешь? — она внимательным взглядом оглядела подругу. — Всё нормально, Кири, ничего страшного же не произошло, — быстро протараторила Виталина, стараясь сделать тон, как можно беззаботнее. — Просто удивилась немного, — девушка натянуто улыбнулась, лишь бы не пугать и так впечатлительную подругу. — Твою ж... — выдала Карина, бегая глазами по улице, освещенной несколькими слабыми фонарями. Ей нужно было собраться с мыслями. До этого ни она, ни Вита ни разу не сталкивались с этим, даже обычным свистом за спиной или попыткой знакомства. Чаще всего они старались уходить домой до темноты, чтобы не встретиться с пацанами. Но сейчас, рассматривая уже ночное небо, Карине становилось не по себе. Мало ли они кого могут встретить. Пока Карина что-то бормотала себе под нос и оглядывалась по сторонам, Вита в который раз рассматривала подругу. В её глазах девушка выглядела лучше всех, несмотря на то, что выбивалась из хмурой Казани: высокая, стройная, с чёрными, как смоль, волосами до поясницы и идеально ровной чёлкой, которая оттеняла смугловатую кожу с россыпью мелких родинок. Но главное — ее выражение лица. Узкие, чуть раскосые глаза светились такой ясной, неиспорченной добротой, что, казалось, она физически неспособна даже подумать о жестокости. Она всегда одевалась опрятно, даже нарочито строго, словно своим видом пыталась оградить себя от грязи внешнего мира 90-х. Только на кружке шитья позволяла себе яркие, уютные кофты с высоким воротником. Глядя на неё, Вите хотелось верить, что где-то ещё существует тот самый «кодекс», о котором говорила бабушка, и что люди вроде Карины имеют над ним какую-то мистическую защиту.       Добравшись наконец до магазина, они заставили себя переключиться от тревожных мыслей. Нужно было решить, что покупать, будто этот простой выбор мог вернуть всё на круги своя. В итоге небольшой пакет с покупками несла Виталина, оберегая пораненные из-за игл пальцы Карины. Наверное, было опрометчиво в такое время идти через гаражи, но это был самый быстрый путь до хрущевки Карины. Надеясь, что все местные уже разошлись по домам или собрались на «своих» точках, девушки быстро шагали по неровностям протоптанной людьми тропинке.       Едва они прошли несколько метров, их взгляд зацепился за силуэты, укутанных в густой сигаретный дым. Трое парней что-то бурно обсуждали, но тут же замолчали, заметив двух девушек.       Виталина инстинктивно схватила Карину за руку и повела её в другую сторону — к дороге. Пусть путь будет длиннее, пусть Вите теперь придётся идти до дома дольше, но так безопаснее. Не только для подруги, но и для неё самой. Карина хотела что-то прошептать Вите, но тут же замолчала, осознав, что сейчас не лучший момент. Сзади послышались ядовитые смешки и тяжелые шаги. Ахуенный день. — Эй! Телки! — донёсся громкий и отвратительный свист. От страха ноги переставлялись с трудом, а голос и вовсе пропал. Но Виталина всё же смогла прохрипеть Карине: «Не оборачивайся. Просто иди вперед».       Вита видела, насколько её подруга напугана. Хотя сама тоже не в лучшем состоянии. Сердце было готово выпрыгнуть из груди, а впившиеся в ладонь ногти — она даже не заметила, как сжала пакет — оставляли на коже белые полумесяцы.       Виталина лихорадочно соображала, как улизнуть, сбежать от навязчивого внимания. — Если что — бежим, — тихо бросила она Карине, сворачивая между домами.       За спиной нарастал топот. Больше некуда было деваться. Но Вита рванула быстрее, таща за собой Карину, и понеслась к её дому, петляя по тёмным переулкам «Лишь бы эти гиены сбились со следа», — мысленно молилась Виталина, стараясь оставаться спокойной. — Эй, кудрявая! Куда рванула! — блять, догнали твари. — Мы может помочь хотим. Дамы же всё-таки, — после этих слов компашка разразилась громким смехом.       Осталось перебежать только двор. Но Вита резко поняла, что Карина физически не успеет. Её подруга уже еле дышала, спотыкаясь на каждом шагу. «Твари догонят её первой», — молнией пронзила мозг ужасающая мысль.       Она рванула быстрее, почти волоча за собой бедную Карину, и, резко остановившись у нужного подъезда, втолкнула её внутрь, отдав пакет. — Беги! Закрывайся! — выдохнула она, не давая опомниться ни себе, ни ей.       Карина, не в силах вымолвить ни слова, исчезла в темноте парадной. Вита прислушалась к звуку щелчка замка и только тогда развернулась, тяжело сглатывая. Она знала, что гиены уже стояли сзади неё.       Виталина медленно развернулась, будто это могло оттянуть неминуемое. Их было трое. Трое парней, которые явно не на чай хотели пригласить. Их взгляды, наполненные угрозой и злобой, были яснее любых слов. Вита остолбенела, не в силах сдвинуться. Она вжалась спиной в холодные двери подъезда, надеясь, что её не тронут. — Да черт вас подери… — пропишела она себе под нос, отойдя от подъезда. Собрав последние силы, девушка рванула в сторону, надеясь на эффект неожиданности. Но она была слишком уставшей после «марафона», этого хватило, чтобы самый грузный из троицы (видимо, предводитель) успел ухватиться за её ранец и дёрнуть на себя. Вещь тут же поддалась и соскользнула со спины хозяйки, упав на землю.       «Там же сценарий!» — вспыхла мысль. Но также быстро погасла от осознания того, что её жизнь намного дороже, чем бумажки.       Виталина попыталась сбежать от этой троицы, но на этот раз на её локте сомкнулась твёрдая рука, не давая даже попытки вырваться. Но помощь пришла откуда не ождал никто: — Чё опять тут забыли, чушня?       Все, включая Виту, резко обернулись. Из темноты улицы вышли двое. Впереди шёл лысый, высокий парень в тонкой куртке, с сигаретой в зубах. Следом за ним, неспешно, с тем же знакомым Вите усталым безразличием — тот самый мужчина с лестницы в ДК.       Наступила мёртвая тишина. Трое гиен буквально остолбенели. Руку Виты наконец-то освободили. — Мы… девушке ранец вернуть хотели, — залепетал самыц высокий из троицы, подбирая сумку. — Она… рванула, мы… — Съебались отсюда, — перебил его лысый, даже не повышая голоса. Этого было достаточно. Троица, не сказав больше ни слова, бросилась наутек, растворившись в темноте переулка, оставляя девушку один на один с (уже!) двумя универсамовскими.       Лысый поднял ранец, отряхнул снег и протянул его своему товарищу. Тот, не глядя на Виту, взял его. — Опять ты, — сказал мужчина, смотря с явным раздражением. — Ты же знаешь, что не стоит ходить по тёмным переулкам одной? — Могу сказать тоже самое, — сквозь зубы буркнула Вита, скрещивая руки на груди, то ли для мнимой защиты, то ли для тепла. — Что ты там вякнула? — переспросил лысый парень, не меняя своего тона. От этого становилось ещё страшнее. — Н-ничего. Говорю: спасибо, — торопливо оправдалась Вита, не отрывая испуганного взгляда от спавших её группировщиков. — Не за что, Виталина, — включился мужчина, медленно подняв взгляд с ранца на замершую девушку. То, как он произнёс её имя — растягивая слоги, с этой бархатной хрипотцой — заставило Виту ещё сильнее похолодеть внутри. Она уже была готова рвануть с места, куда глаза глядят. — Вы знакомы? — удивлённо встрял товарищ, уставившись на друга. — Замолкни уже, — отрезал мужчина, закатив глаза от досады. Вся эта ситуация была до идиотизма тупой. — Можно… я ранец заберу? — робко протянула к сумке руку Виталина. — Мне уже домой пора. — А ты чё так поздно шляешься? — мужчина тут же впился взглядом в Виталину. — Это разве имеет значение? — Ещё как. А если тебя в следующий раз не мы, а кто похуже тронет? — на этот вопрос ответом стало лишь тяжёлое молчание. — Запомни. Если что — говори, что ты с «Универсамом». С Турбо. С Валерой. Со мной.