Дым над пеплом

***

Тишина вакуума сменилась нарастающим, всесокрушающим рёвом. Это был звук самой материи, не желающей уступать дорогу пришельцу. Атмосфера Земли разрывала спасательную капсулу, словно раскалённый нож. Запах озона и плавящейся обшивки просочился сквозь щели, напоминая о плавильных печах на корабле Квинтессы. Я не падал — меня сдирали с небес. Каждая молекула воздуха становилась абразивом, стачивающим фасад моей легенды до того, что лежало под ним. Вспышки плазмы зажигали саму тьму за иллюминатором. Внутри, пригвождённый к креслу искусственной тяжестью, я не чувствовал страха. Страх был роскошью для тех, у кого есть будущее. У меня была только миссия. Датчики заливали внутренний экран водопадом данных о целостности. Только холодную цепочку расчётов: угол входа, перегрузка, целостность корпуса. Числа плясали в алом свете аварийных индикаторов, бесстрастные и надёжные, как ритм моей собственной искры. Мой новый, слишком белый корпус скрипел под давлением, но выдерживал. Он был создан для большего. Быть может, даже для этого. Создан в тишине секретных отсеков, где плавили не просто металл, а саму суть, выковывая не солдата, а призрака. Удар о землю отозвался в каждом суставе. Это было не просто столкновение, а акт грубого творения, где земля становилась наковальней, а я — молотом. Сознание проскочило, как искра при плохом контакте. Всего на три десятых наноклика. Время — штука растяжимая, особенно для процессора на грани отключки. За эти три десятых догорело воспоминание. Не образ, а ощущение: леденящий холод криокамеры Квинтессы, пронизывающий каждую пластину, и её голос, вибрирующий в самой энергетической матрице:       «Ты — инструмент. Одна подлинная эмоция, один проблеск личности — и я сотру тебя. Дочиста. Твоя искра станет топливом для новых, более послушных орудий. Твой корпус — сырьём для тигля. Молчание — твоё согласие. Начинай». Ровно столько хватило нанокликов, чтобы пронестись воспоминанием о другом падении — неконтролируемом, в ледяные шахты Квинтессы, когда провал задания означал переплавку. Запах собственного страха, конденсирующегося на корпусе, смешанный с маслом и озоном. Свет погас, погрузив меня в тишину. Идеальную, безэховую, предшествующую небытию. В этой тишине не было даже эха моих мыслей — только пульсация аварийного маячка где-то в глубине систем, похожая на удары метронома. А потом, как щелчок выключателя, включилось сознание. Не пробуждение. Активация. Системы загружались с сухой, методичной последовательностью. Голосовые файлы прошивки пробежали перед внутренним взором и рассыпались цифровым пеплом. Осталась только оболочка и цель. Я поднялся из обломков с неестественной, пугающей плавностью. Каждое движение было рассчитано до микрона, сервоприводы пели свою безжизненную песню. Они работали бесшумно, как и задумывалось. Их тишина была громче любого скрежета — тишина совершенного оружия. Пока не время для слабости. Сначала оценка. Визуальный осмотр показал целостность корпуса на 94,7%. Приемлемо. Царапины и вмятины — это даже к лучшему, они добавляли истории правдоподобия. Бело-синий корпус с красными вставками, который должен был кричать о неопытности, в первые секунды был просто оболочкой. Сейчас же он был покрыт пылью и сажей, что идеально маскировало его девственную белизну. Земля уже начала свою работу по моей ассимиляции. Теперь корпус нёс на себе шрамы первого «боевого крещения». Основные системы оказались в норме. Оптика в загрузке. Помехи минимальны. Фоновый гул планеты, её магнитное дыхание, было новым, но не угрожающим. Аудиосенсоры принимали спектр. Фоновый шум ветра, треск остывающего металла. И нечто большее: далёкие разрывы, чужеродные энергетические сигнатуры. Они резали эфир, знакомые и ненавистные. Песня войны. Моя родная стихия. В радиусе трёх хайков — враждебное ЭМ-поле. Оно колыхалось, как ядовитое море, помечая врагов. Я отметил тип излучения: стандартные десептиконские маячки, с лёгкими помехами от земной атмосферы. Координатами моего нахождения оказалась Земля, США, Невада. Планета-убежище. Планета-мишень. Язык на данной территории - английский. Загрузил базовый пакет из захваченных спутниковых потоков. Отдал команду модулю: ассимиляция. Быстро подключился к примитивной сети, загружая языковые данные и доступ к здешней «базе данных». Услышав приближающиеся ЭМ-поля, быстро переместился подальше от места падения, в глубокий кратер, окружённый грубыми булыжниками и редкими искривлёнными деревьями. Замер. Пыль, взметнувшаяся за мной, медленно оседала, как занавес перед спектаклем. Поза была выбрана не идеальная для атаки, но идеальная для наблюдения — слегка сгорбленная, как у испуганного существа. Я вжался в тень, став частью пейзажа, камнем с наблюдающей оптикой. Внутренние сканеры методично рисовали трёхмерную карту. Каждый камень, каждый изгиб рельефа становился потенциальным укрытием или угрозой. Сигнатуры приближались с беспощадной точностью: десептиконы — явная, смертоносная угроза; инсектиконы — не менее опасные, хищные твари. Их энергоподписи были грязными, оборванными, полными статики голода и агрессии. Их сигналы рвали эфир, жаждущие насилия. Внезапно из открывшегося портала вырвались новые сигнатуры — автоботы. Портал разрезал реальность с болезненным зеленым сиянием, и на мгновение в его разрыве мелькнуло что-то вроде воспоминания: другая дыра в пространстве, ведущая не на поле боя, а в стерильный темный зал с операционным столом. Зеленоватая энергия портала осветила местность на мгновение, выхватив из темноты знакомые силуэты. В воздухе тут же затрещали выстрелы. Первые залпы окрасили округ в синий и фиолетовый. Началась перестрелка. Цветные трассы плазмы прочертили небосвод. Нужен был Прайм. Только он. Вся миссия, весь долгий путь изо льда и боли сводился к этой одной точке в пространстве и времени. Его сигнатура была устойчивой, как тиканье метронома в тихой комнате. Она была спокойной и чистой, без сбоев, без паники. Это раздражало. Остальное — фон, не стоящий искры. Пёстрая толпа, шумная и несущественная. Они были внешним гулом на этой сцене, и их роли не имели значения для финального акта. Выглянув из укрытия, заметил его среди автоботов. Он был не просто самым большим. Он был осью, вокруг которой вращался весь хаос боя. Он командовал, отдавая приказы жестами, каждый из которых был точен и экономичен. Ни одного лишнего движения. Солдат от кончиков пальцев до искры. Цель найдена. В голове будто щёлкнул переключатель, сменив режим наблюдения на режим охоты. В протоколе это называлось «установка визуального контакта с приоритетной мишенью». Перевёл голубую оптику на остальных. Взгляд скользнул по ним, быстрый и оценивающий, как луч сканера на конвейере. Фейсплейт, отражавшийся в мысленном интерфейсе, сохранял нейтральную маску. Внутри же данные лились рекой. Процессор тут же открыл базу данных и разложил их по полочкам. Это был не сухой список, а живой поток данных: частота импульсов, микродвижения, стиль ведения огня.       Арси. Тактик. Пессимизм как базовое состояние. Высокая бдительность — будет проблемой. Её ЭМ-поле вибрировало частым, тревожным ритмом. Её взгляд метался, анализируя углы, а не просто цели. Она видела поле боя как кристаллическую решётку алгоритма, и это делало её опасной.       Бамблби. Разведчик. Опасен не силой, а интуицией. Молчание и сигналы — его язык. Он был тихим пятном в радиоэфире, и эта тишина была красноречивее любых слов. Двигался не так, как другие, — тише, с предвосхищением следующих шагов противника. Как хищник, чувствующий потревоженную добычу.       Рэтчет. Медик и учёный. Самый опасный. Будет копать, искать изъяны. Его поле было холодным и аналитическим, словно луч лазера. Даже в пылу боя его действия имели методичность хирурга. Он ремонтировал, чинил, в то время как другие разрушали. Главный противник в этой игре. Он будет искать болезнь в организме команды. Мою болезнь.       Оптимус Прайм. Лидер. Бывший архивист. Опытный тактик. Угроза первого класса... и единственная причина моего присутствия здесь. Его аура была тяжёлой, как гравитация. В ней чувствовался возраст, опыт и та самая «глубина», которую не сымитируешь. В его стане была не только мощь, но и глубина. Это усложняло всё. С простым солдафоном было бы легче. С ним — интереснее. Протокол требовал легенды. Включил её. Это ощущение было похоже на погружение в густую, вязкую, гравитационную трясину. Острота восприятия притуплялась, реакции намеренно замедлялись, в голосовой модуль загружались шаблоны эмоциональных интонаций. Это было похоже на переключение режимов: боевой анализ сменился симуляцией нервных импульсов, имитирующих эмоции. В активный слой оперативной памяти загрузился пакет идентификации: «Смоукскрин». Имя лёгло на прошивку, как штамп на чистый чертёж — отпечаток чужой биографии, собранный из обрывков архивных записей. Идеально. Движения потеряли хищную грацию, став шире, чуть угловатее. Я заставил сервоприводы слегка подрагивать, будто от стресса. Позволил себе споткнуться о невидимый камень, сделав шаг из укрытия. Небольшой камешек, специально задетый стопой, полетел в сторону с дурацким прыжком. Выскочил из-за камней не как боец, а как растерянный юнец, попавший на передовую. Я широко распахнул оптику, сделал грудную пластину уязвимой мишенью. Поза кричала: «Я не знаю, что делать!» Стволы автоботов немедленно нацелились на меня. Чёрные отверстия, холодные и бездушные, смотрели прямо в мою ложь. Холодок металла, направленного в твою сторону, — это ощущение, которое не спутаешь ни с чем. Оно щекотало датчики угрозы, и мне пришлось вручную подавить импульс к немедленной контратаке. — Союзник? — услышал удивлённый голос Арси. В её тоне сквозила не просто настороженность, а раздражение от незапланированной переменной в её тактических расчётах. В её тоне было больше недоверия, чем вопроса. Идеально. Первый контакт установлен. Теперь — растерянность и неопытность. Сплошное «везение». Уворачивался от выстрелов с нарочитой, почти комичной неловкостью. Я делал это слишком поздно, слишком громко, с неправильным распределением веса. Падал, кувыркался, поднимался с преувеличенным усилием. Земля была жёсткой и неумолимой. Потом увидел лужу с сырым энергоном. Голубое пятно мерцало в пыли, как мина замедленного действия. Я помнил его свойства из протоколов по тактическому саботажу. Она поблескивала враждебным голубым светом, и её местоположение было слишком удачным, чтобы быть случайностью. Подарок судьбы. Или ловушка. В данном случае — и то, и другое. Выстрел был небрежным, почти случайным. Я выстрелил почти не глядя, с разворота и почти падая, будто бластер самопроизвольно дёрнулся на спуске. Искра плазмы ударила в метре от цели, осыпав землю искрами. Не целился. Просто пальнул. Трасса плазмы прошла метра полтора от лужи, что с любого ракурса выглядело как чистая случайность. Прайм, заметив это, отдал приказ об отступлении. Его команда прозвучала чётко, перекрывая грохот. Ринулся вслед за ними, сливаясь с общим движением. Бежал, спотыкаясь, оглядываясь через плечевой сегмент с наигранным ужасом — точная копия их панических движений. Рассчитано. Энергон отреагировал мгновенно. Цепная реакция началась с тихого шипения — и мир рухнул в грохоте. Оглушительный взрыв сотряс землю. Корпус дёрнуло от удара, стабилизаторы мигнули аварийным сигналом. И сразу же — жар, липкий и всепроникающий, обдавший спину как из раскрытой топки. Запах гари, озона и расплавленного металла въелся в сенсоры, густой и осязаемый. Прямо как в плавильных цехах, где перерабатывали брак. Я не моргнул. Синее пламя поглотило десептиконов. На миг их крики и сигналы смешались в один пронзительный визг, а затем оборвались. Тишина после бури была звонкой и давящей. Когда грохот стих, обернулся к автоботам, и на фейсплейте расцвела широкая, слегка смущённая улыбка. Я заставил уголки оптики прищуриться, сделал улыбку немного виноватой, немного восторженной, чуть асимметричной, чтобы выглядеть естественнее. Внутри — холодный, тихий триумф. Первый шаг. Первая жертва. Пламя было красивым. Вход осуществлён. Первый акт спектакля завершился овациями в виде их растерянных взглядов. Сценарий, написанный на языке полуправд и случайностей, сработал безупречно. Я больше не был призраком с небес. Я стал фактором. Переменной в их уравнении. И скоро стану его решением. — Твой друг? — резко бросил Рэтчет Бамблби, не отрывая взгляда. Его голос был сухим и безэмоциональным, как диагностический отчёт. А взгляд — будто луч сканирующего сенсора, который ищет трещины не на обшивке, а в исходном коде. Жёлтый разведчик ответил коротким, отрицательным гудком, активно махая манипуляторами. Его движения были резкими, почти тревожными. Язык жестов был красноречивее любых слов: «Не знаю. Опасно. Будь осторожен». Полезно. Бамблби не знает меня. Легенда чиста. — Хороший был план — поджарить десептиконов, да? — сказал, впустив в голос искорки наигранного бахвальства. Я даже фыркнул, будто от собственной удали. Чуть приподнял подбородок, изображая гордеца. Поза «героя», только что вышедшего из огня. — Только это был не план, — проворчала Арси, уперев манипуляторы в бока. Она вся излучала скепсис, от кончиков антенн до постановки сервоприводов. Её поза выражала раздражение и усталость одновременно. — Твой случайный выстрел чуть не превратил нас в жаркое. «Жаркое». В памяти всплыли файлы с данными о земной кулинарии: изображения туш животных на открытом огне. Файл с культурными отсылками землян определённо пополнился. Пригодится для поддержания легенды. — Главное — сработало же! — развёл манипуляторами, изображая простодушную радость. Широкий, открытый жест. «Смотрите, какой я простой и довольный». И тогда заговорил Он. Его голос, низкий и несущий в себе спокойствие целой планеты, на мгновение заглушил внутренние расчёты. В его тоне не было ни бахвальства, ни раздражения — только ровная, непробиваемая уверенность. Это был голос, вокруг которого хотелось выстроить оборону. Опасный голос. — Спасибо, друг автобот. Твоя отвага достойна восхищения. Он говорил это так, будто действительно верил в это. Смотрел не на результат, а на намерение. И в этой его глупости была странная сила. Это меняло уравнение.       Анализ: реакция положительная. Необходимо усилить эффект. Добавить удивления, почтительного восторга. — Я просто не верю! Вы — Оптимус Прайм? — с наигранным благоговением обернулся к остальным. Я сделал окуляры максимально круглыми, позволил голосу сорваться на полтона выше. Сделал шаг назад, будто ослеплённый величием. — Он — Оптимус Прайм? Те утвердительно кивнули, закатив оптики. Их движения были устало-синхронными, как у актёров, сыгравших одну и ту же сцену тысячу раз. Этот коллективный жест говорил: «Опять этот фанатизм. Сколько их уже было?» Хорошо. Роль неопытного новичка работает. — Как тебя зовут, солдат? — продолжил Прайм. — Смоукскрин, сэр! — отдал честь. Манипулятор метнулся к виску с безупречной, парадной чёткостью — лишь в последний миг локтевой шарнир дрогнул, имитируя естественную дрожь. — Добро пожаловать на Землю, Смоукскрин. — Это большая честь быть с вами! — голос дрожал ровно настолько, чтобы это сочли искренним волнением. Ворны холодного наблюдения за юнглингами сжались в идеальную симуляцию благоговения, загруженную в мой голосовой паттерн. Но скептицизм — их стандартная защитная реакция. Рэтчет выступил вперёд. Он сделал это не как воин, а как учёный, перекрывающий доступ к опасному образцу. Встал между мной и Праймом, не как щит, а как живой барьер из недоверия. — Мы же не можем взять его на базу. — Этот так называемый союзник может оказаться шпионом, — поддержала Арси. Она не просто говорила, а сканировала меня своим взглядом, будто пытаясь считать скрытые параметры, словно моё присутствие уже привлекло новые беды. Её параноидальная логика была, как ни странно, абсолютно верной. Оптимус изучал меня, его взгляд задержался на значке плечевого сегмента. Значок элитной гвардии Кибертрона — стилизованный щит автоботов — был слегка поцарапан при падении и покрыт копотью — идеальная деталь. Маленький штрих, добавляющий достоверности. — Я так посмотрю, ты учился в элитной гвардии Кибертрона. Вопрос-проверка. Процессор выдаёт выверенную дозу правды. — Верно. Когда я присоединился к ним, это был просто полевой лагерь. У меня даже выпускного не было... — опустил взгляд, изображая досаду на давно прошедшие события. Я позволил плечевым сегментам слегка сгорбиться, изобразив тень разочарования. — Война шла, знаешь ли, — буркнула Арси. Её фраза прозвучала как тупой удар молотка, прибивающий гвоздь в крышку моего склепа наивных надежд. Тон будто говорил: «Мы все тут прошли через это, не ной». Идеальный момент для вброса ключевой детали. — Эй, я всего лишь хотел быть солдатом, но меня отправили в отряд охраны Иакона. — Я вложил в эти слова горечь несостоявшегося воина, смешанную с юнглингским бунтом. Рэтчет насторожился, как и предполагалось. Его датчики, должно быть, зафиксировали микровсплеск активности при упоминании архива, словно я коснулся скрытой струны. Для него это был симптом, а не память. — В архив, не больше не меньше. Тебе не кажется, Оптимус, это слишком подозрительно? — Он обратился к Прайму, но его взгляд буравил меня, ища трещину в истории. Лидер автоботов смотрел на меня, и в его взгляде читалась не подозрительность, а попытка сложить пазл. Он видел не врага, а заблудшего. Это было и полезно, и оскорбительно. Он искал связь, логику, а не обман. И я дам ему эту логику. Красивую и обречённую. — Смоукскрин, скажи, чем ты занимался в архиве? Ключевой момент. Нужна правда, которая заставит поверить во всю ложь. Я позволил голосовому модулю дрогнуть, выдав лёгкую хрипотцу, будто от давно подавленных эмоций. Вложил в него горечь того, кем никогда не был. — Охранял Альфа Триона в последние циклы войны, — выдержал паузу, дав имени нависнуть в воздухе, как реликвии. Я смотрел не на Прайма, а куда-то в пустоту за его плечевым сегментом, будто вспоминая. На фейсплейте Оптимуса мелькнуло неподдельное изумление. Его обычно невозмутимые черты дрогнули, выдав искреннее потрясение. Оптические брови чуть приподнялись, а взгляд стал острее. В его окулярах отразилось нечто большее, чем просто удивление — проблеск чего-то личного. — Служил под началом мастера архивиста? Всё идёт по скрипту. — Назначение меня не обрадовало. «Охранять старика» ... — сделал паузу, изображая смущение. Потер тыльной стороной манипулятора лоб, будто стирая неловкие воспоминания. — А мне так хотелось бить фейсплейты десептиконам... — включить лёгкую досаду, но тут же смягчить её, — простите... Я тяжело провентилировал системы, и это вышло с искусственно добавленной дрожью. — Но старик определённо был хорошим учителем и хорошим другом. И затем — главный козырь. Посмотрел Прайму прямо в оптические сенсоры, вложив во взгляд всю серьёзность, на какую был способен. Отключил все симуляции эмоций, оставив только чистую, почти металлическую твердость. — Он голосовал за то, чтобы Верховный Совет присвоил вам звание Прайма. Тишина. Она обрушилась, как внезапный вакуум, заглушив даже отдалённый шелест ветра. Никто не пошевелился. Эта деталь была слишком специфичной, слишком личной. Эта крошечная, нефальсифицируемая частица истины сработала. Она была как ключ, идеально входящий в замок их подозрений. Это была деталь, которую не знал никто посторонний. Я выдержал эту паузу, наблюдая, как в их процессорах идёт обработка. Тень сомнения в глазах Оптимуса сменилась интересом, почти признанием. Его взгляд смягчился, в нём появилось что-то вроде уважения. Он медленно кивнул, и в этом кивке было решение. Приговор. Запросил земной мост. За его спиной пространство затрещало и разорвалось зеленым пламенем. — И всё? Этого достаточно, чтобы взять его в нашу команду? — не унималась Арси. Её голос прозвучал резко, нарушая наступившее молчание. Она не сдавалась, и в этом было что-то достойное уважения. Упрямая, как ржавый болт. — Если мой бывший наставник поделился с ним этой информацией, значит, считал Смоукскрина доверенным фейсплейтом, — спокойно парировал Прайм. Его тону не было возражений. Это был приговор, вынесенный на основе веры в старого друга. Его слово было окончательным. Спор окончен. Путь на базу был открыт.

***

Стоило мне переступить порог базы, как тут же начал сканировать и анализировать пространство, прикрываясь спарковским удивлением. Стоял, широко улыбаясь, впитывая всё вокруг. Внутренний голос, привыкший к стерильным коридорам станций Квинтессы, отметил примитивность и импровизированность данного убежища. Боевые протоколы давали о себе знать. Запах был густым и сложным: озон, раскалённый металл, пыль, сладковатый запах органики от людей, едкий аромат смазочных масел. Поворачивал головой с наигранным любопытством, будто спарк в музее. Я смотрел на ржавые балки, на импровизированные коммуникации, на следы ремонта на стенах — всё это говорило об отступлении, о выживании, а не о победе. Внешне — восхищённый новичок. Внутри — сканер, работающий на полную мощность.       Архитектура: стандартная. Основные коридоры, инженерный отсек, оружейная. Карта накладывалась на сетку координат в процессоре. Точки уязвимости: три. Я мысленно обвёл их: старая система вентиляции, несущая конструкция с видимой усталостью металла, распределительный щит с кустарной разводкой. Вентиляционная шахта за Рэтчетом, ослабленная несущая балка слева от входа, панель управления энергощитом. Достаточно одного точного удара, чтобы обрушить часть крыши или обесточить сектор.       Энергосистема: работает с перебоями, слабое место — северо-восточный щит. Ритмичное подмигивание лампочек выдавало нестабильную частоту. Нужны данные о патрулях. Расписание, маршруты, привычки. Моё «восхищение» прервала девушка-человек. Мико, так сказали, её зовут. Мой процессор мгновенно обратился к файлам об анатомии и психологии этих существ; зверя нужно знать в фейсплейт. Она двигалась с хаотичной, непредсказуемой энергией, совсем не как робот. Она появилась словно из ниоткуда, её маленькая фигурка мельтешила перед оптическими сенсорами. Она неслась на меня с потоком вопросов, её глаза горели любопытством. В её зрачках отражалось моё синее свечение, и это зрелище было... странным. В них не было страха, только чистое, необузданное любопытство. — А ты кто? Откуда ты? Ты тоже автобот? Как тебя зовут? Вопросы сыпались как падающие звёзды на Кибертроне. Они не ждали ответа, они были частью её возбуждения. Быстро, ярко и хаотично. Маленькое белковое существо имело явно очень много энергии. Её тепловая сигнатура была ярким пятном в инфракрасном спектре. Биоритмы были учащёнными, температура повышенной. Её голосовой паттерн не поддавался чёткому анализу — слишком много эмоционального шума. Моя база данных предложила 47 стандартных ответов для установления контакта с неразвитыми цивилизациями. Я выбрал шаблон №12: «Дружелюбный новичок».       Где-то в глубине матрицы, за слоями прошивки, мелькнул вопрос: задавал ли бы он, тот, кем я был до первой переплавки, такие же беспорядочные, живые вопросы? Файл не найден. Вопрос стёрт. Девочка эмоционально привязана к автоботам. Интересно. Учту. Слабое звено часто бывает самым полезным. Связь с местными формами жизни укрепит легенду. Полезно. Наклонился к ней, уменьшив свой рост, чтобы не пугать. Металлические суставы тихо щёлкнули. Сенсоры фиксировали ещё двое людей. Они стояли в тени, наблюдая. Один высокий, но ещё с юношескими чертами, и второй, поменьше, — все трое определённо были юнглингами. Их запах был проще, чем у взрослых людей — меньше пота, больше синтетики от одежды. В воздухе определённо ощущался запах ещё одного человека, более старшего возраста, но он был слабым, значит, этот человек присутствует не так часто. Родитель, наставник? Их запах — смесь органики и синтетики — был странным, но пока не опасным. Сладковатый запах кожи, ткань, пластик гаджетов. И ещё одно ЭМ-поле. Приглушённое, но присутствующее. Оно было почти фантомным, спрятанным за слоями металла и изоляции. Исходящее из глубины базы. Кто-то ещё. Скрывается? Возможно, ещё один автобот, не желающий показываться. — Вот эти формы жизни... мы должны их защищать? — спросил, обращаясь к Рэтчету. Я указал на людей широким, неуклюжим жестом манипулятора, полным искреннего недоумения, как будто впервые видел что-то столь хрупкое. — Они все такие? — К счастью, нет, — сухо ответил он. Его голос был похож на скрип ржавой двери. Он не стал развивать тему, его мысли явно были где-то ещё. Пауза. Воздух стал густым от невысказанных подозрений. Его аналитический взгляд вернулся ко мне. — Но мне всё же интересно, как же ты попал на Землю. — В капсуле десептиконов? — тут же вписалась Арси, её тон был острым, как бритва. Она подошла ближе, её ЭМ-поле мягко, но едко пыталось проникнуть в мою прошивку — узнать самую суть. Ощущение было до жути знакомым — так же, как щупальца сканеров Квинтессы копались в моей матрице после первой неудачи, выискивая дефекты для переплавки. Я подавил всплеск энергии в искре и позволил полю Арси проникнуть только на поверхностный уровень, показывая лишь то, что нужно. Их недоверие витало в воздухе. Оно было плотным, как туман, и таким же холодным. Почти осязаемым, как статическое электричество перед бурей. Усмехнулся. Лёгкая, беззлобная усмешка, которая должна была разрядить обстановку. — Всё ещё не доверяете, да? Трудно с вами. Время для правдоподобной истории. Не слишком много деталей. Достаточно для искренности. Сосредоточился на Арси. Она была камнем преткновения. Её нужно было обойти. Если убедить самого скептичного, остальные падут сами. — Бои шли в основном в двадцати хайках от архива, так что у нас было тихо, но ситуация быстро ухудшалась, — голосовой датчик звучал медленно, с расстановкой, будто доставая воспоминания из глубокой, запылённой памяти. — Город уже почти пал. Они разрушили последнюю линию обороны Иакона. Я был единственным, кто остался. — В голос вкралась хрипота — симуляция усталости и стресса. Опустил взгляд, разглядывая свои пальцы. — Признаюсь честно, мне было страшно. — Я сделал паузу, позволив этим словам повиснуть. Это была правда. Страх — это ресурс. Страх сохраняет, заставляет быть осторожным. — Я надеялся проявить себя в бою в первый же раз — стать героем. Но потом меня выключило. — Я сделал резкий, рубящий жест манипулятором у собственного шарнира шеи. — Десептиконы взяли меня в плен. — Я позволил голосу стать на этой фразе плоским и безжизненным, будто констатируя погодные условия. — Мне удалось перехитрить охрану и сбежать в спасательной капсуле, — здесь в тоне появилась расчётливая нота горделивости. — Очевидно, она была рассчитана на длинные дистанции, потому что я впал в стазис. Следующее, что я помню — это удар о землю. Сильный. — Закончил просто, без пафоса, сухой констатацией факта, обрывая историю на самом краю. Рэтчет кивнул, на время удовлетворившись технической логикой. Его процессор, привыкший к схемам и диагнозам, нашёл в этой истории внутреннюю последовательность. Сбой, плен, побег, долгий стазис — всё сходилось. — Должно быть, десептиконы уловили маяк на капсуле и направили её на Землю. — Это объясняет комитет встречающих, — фыркнула Арси. Она скрестила манипуляторы, её поза выражала скептическое принятие. Показательно отвернулась, но её окуляры были всё ещё направлены на меня. — Полагаю, десептиконы разочарованы, что внутри не союзник. Оптимус же задал самый важный вопрос: — Смоукскрин, а что случилось с Альфа Трионом после падения Иакона? Вот она. Истина, которую нельзя говорить на данный момент. Её вкус был горьким и металлическим, как энергон на глоссе. Её нужно было заместить полуправдой. — Хотел бы я знать. Но больше я его никогда не видел. — Произнёс это тихо, почти шёпотом, глядя куда-то мимо Прайма, в пустоту, где остались тени прошлого. Я не лгал, просто не уточнил где его оставил. Вернулся в роль, развёл манипуляторы с показным энтузиазмом. — Вот она, моя история. У меня не было шанса прославиться... до сих пор. Присоединиться к команде Прайма... Я знал, что мне суждены великие свершения. — Я выпрямился во весь рост, и моя тень легла на стену, огромная и резкая. — Теперь, когда я с вами, вместе мы победим! — Поднял кулак в драматическом жесте. И в этот момент в ангар вошёл он. Его появлению предшествовал тяжёлый, мерный стук, от которого дрожала металлическая решётка пола. В проёме стояла гора зелёного металла, испещрённая шрамами, с повреждённым правым коленным шарниром. Каждый шрам мог рассказать свою историю, каждое повреждение говорило о том, что он выживал там, где другие сдавались. Он хромал, но в этой хромоте была угроза раненого зверя. Его оптика, узкая и оценивающая, сразу нашла меня. Внутренняя база данных сразу выдала историю и имя этого бота. Балкхед. Бывший разрушитель. Его психологический профиль всплыл перед внутренним взором: агрессия, территориальность, глубокая преданность своему «стаду» и ненависть к чужакам. Его файл был полон записей о тактических победах и дисциплинарных взысканиях. Типичный солдат-зверь. Его ЭМ-поле ударило по сенсорам волной чистой, немотивированной неприязни. Оно было тяжёлым, давящим, как предстоящая буря на ржавом море.       Анализ: огневая мощь — тяжёлая артиллерия. Его манипуляторы были модифицированы орудийными стволами и громоздкими булавами. Мобильность снижена. Хромота выдавала слабость. Повреждение сустава ограничивало манёвренность на 23%. Психологический профиль — прямолинейный, агрессивный, территориальный. Он видел мир чёрно-белым: свои и чужие. Я был явно «чужим». Угроза при близком контакте: высокая. — Посмотри, как следует, юнец, — его голос был похож на скрежет камней в дробилке. Он говорил медленно, растягивая слова, будто пережёвывая их. Запах оружейной смазки, пыли и старой стали ударил в обонятельные сенсоры. Он всем видом показывал, что мне здесь не место. Его плечевые сегменты были развёрнуты, корпус слегка наклонён вперёд — поза доминирования. В моей базе данных автоматически открылся файл с тактикой против тяжеловесов: слабое место — повреждённый шарнир, метод нейтрализации — серия точных ударов в одну точку с последующим опрокидыванием. Я стёр файл. Пока что. Ангар затих. Разговоры смолкли, даже Мико замерла. Тест. Не на силу. На характер. Он проверял, смогу ли я выдержать давление, не сломаюсь ли и не полезу в драку. Выдержал его взгляд, позволив лёгкой, неконфликтной улыбке остаться на лице. Я сделал её простодушной, даже немного глуповатой. Слегка наклонил голову, как бы в знак того, что принимаю его предупреждение к сведению. Жест подчинения, но без страха. Пусть думает, что я не понял вызова. Глупость — отличный щит. За щитом же холодная сталь анализа ждала своего часа. Все напряжение разрешил Оптимус. — Смоукскрин, я полагаю, тебе нужно время, чтобы освоиться. Начать можно с экскурсии по базе. — Конечно! — воскликнула Мико, но сразу смолкла, почувствовав тяжёлый взгляд Балкхеда. Она инстинктивно прикрыла рот рукой и съёжилась. Её глаза всё ещё прыгали от меня к Балкхеду и обратно, горя явным интересом. — То есть... Джек может рассказать много интересного. Мягко склонил голову в сторону указанного человека — Джека. Он стоял чуть в стороне, его поза была менее напряжённой, чем у остальных. Он выглядел более сдержанным, чем Мико, но не менее любопытным.       Заслужить доверие этих хрупких существ — логичный тактический ход. — Буду рад.

***

Экскурсия началась. Джек вёл по коридорам базы, рассказывал об артефактах. Его голос был спокойным, монотонным, но в нём угадывалась гордость коллекционера, показывающего свои трофеи. Я кивал, делая вид, что слушаю, в то время как периферийные сенсоры работали на полную мощность. Отмечал толщину стен, качество сварных швов, маркировку на трубопроводах. И тут оптика зацепилась за знакомый силуэт в отсеке — фазовый переключатель. Он лежал среди груд другого хлама, но его изящные линии и характерный изгиб корпуса были узнаваемы с первого взгляда. Сердце устройства мерцало тусклым синим светом, говорящим о низком, но стабильном уровне заряда. Устройство с Иакона. Полезная вещь. Очень. Идеально для незаметного проникновения или диверсии. Я знал его принцип работы до мелочей. С его помощью можно было пройти сквозь любую стену. На мгновение перед внутренним взором промелькнул образ: я пользуюсь таким же устройством, чтобы пройти сквозь энергощит на орбитальной станции «Коготь». Задание по ликвидации. Тишина, только жужжание девайса и моей собственной вентиляционной системы, холод титановых стен и начинающаяся паника в эфире, когда охрана обнаружила труп. Тогда это устройство спасло мне искру. И почти стоило её, когда аппарат дал сбой на выходе, и я на долю секунды застрял между фазами, чувствуя, как материя пытается разорвать меня на атомы. — ...мир тесен, большинство из... — говорил Джек. — ...из архива Иакона, я их помню, — перебил, не отводя взгляда от прибора. Позволил голосу прозвучать с ностальгическими оттенками. Нужно показать осведомлённость, но не чрезмерную. Просто юнец, узнавший знакомую деталь. Затем сенсоры уловили слабое, но зловещее ЭМ-излучение из боковой камеры. Оно пробивалось сквозь толстую дверь, вибрирующее, голодное, полное нереализованной агрессии, приглушеное полями стазиса. Я знал эту сигнатуру. Десептикон. Сильный. Внутри, в стазисе, находилась Эрахнида. Её имя всплыло в базе данных вместе с пометкой «особо опасна». Её силуэт был скован энергетическими путами. Угроза. Но угроза, которую можно использовать. Интересный актив автоботов. Возможно, козырь на будущее. Наивный новичок должен спросить. — Ух ты, а это что за артефакт? — подошёл ближе, наклонив голову со спарковским любопытством. — Её лучше не трогать, — быстро ответил Джек, и в его голосе прозвучала напряжённость. Он даже сделал шаг вперёд, как бы заслоняя камеру. Его биоритмы участились, в голосе появились защитные нотки.       Эта фембот явно доставила ему хлопот. Интересно. Файл в моей памяти пополнился новой записью, помеченной как «источник проблем».

***

Когда мы возвращались, аудиосенсоры уловили нарастающий гул споров. Голоса доносились из центрального ангара, приглушённые, но различимые. ЭМ-поля были полны недовольства. Поля Арси и Балкхеда пульсировали раздражением, поле Рэтчета излучало холодную аналитическую тревогу. Определённо обсуждают своего подозрительного новичка. Моё появление было гвоздём, вбитым в их устоявшийся быт. План работает — они говорят обо мне, значит, я уже в центре их внимания. Мы вошли как раз в момент, когда Прайм объявлял миссию: добыча красного энергона. Интересно, красный энергон. Сразу всплыли характеристики этого «чуда» — ускорение скорости и взрывоопасность. Вспомнились давнейшие отчёты: нестабильный, опасный, но дающий огромное тактическое преимущество. Да, неплохо. Фигура Оптимуса возвышалась над остальными, карта с координатами светилась перед ним. Идеальный момент для демонстрации рвения. Отказ Прайма укрепит мой образ нетерпеливого новичка. — Вот это дело! — оживился, нарочито ударив кулаком о манипулятор. Удар получился громким, металлическим, привлёкшим все взгляды. «Энтузиазм. Безрассудство. Всё как у молодых». — Разделаем десептиконов на винтики! — Мои слова прозвучали слишком громко, слишком наигранно бодро. Оптимус посмотрел на меня со строгостью родителя, а не командира. В его взгляде не было гнева, только усталое понимание и тень сожаления. Он видел перед собой не солдата, а юнглинга, рвущегося в бой, не понимая его цены. — Учитывая твою неопытность, я считаю, что тебе стоит поучиться. Самое время для юношеского возмущения. — Оптимус, со всем уважением... — даже выпрямился, изображая готовность спорить. Вскинул подбородок, изобразив обиду. — Помимо этого, — продолжил он со всей строгостью, не дав договорить, — мы роботы под прикрытием. Нам нужно выглядеть как земные средства передвижения. — Его голос стал твёрже, в нём зазвучали нотки непреклонности. Он обвёл взглядом всех, давая понять, что это не обсуждается. Арси тут же подхватила со своим фирменным скепсисом, окидывая мой белый с синими вставками корпус оценивающим взглядом. Он скользнул по мне, как по бракованной детали. — И выглядеть как можно незаметнее. Если ты на это способен. — Её взгляд говорил: «Твой цвет кричит как сигнальная ракета». Они ждали оправданий, нытья, доказательств, что я не такой уж и зелёный. Я дал им не это. Посмотрел на свои манипуляторы, затем на них, и фейсплейт озарила решимость, смешанная с долей азарта. Позволил оптике блеснуть, изобразил мимику того, кто только что принял вызов. — Если для этого нужно встать на колеса, то не проблема. Я готов. В ангаре на секунду повисла тишина. Это была не просто пауза. Это была тишина недоумения. Они обменялись быстрыми, недоуменными взглядами. Даже их ЭМ-поля на мгновение смешались в клубок удивления. Даже Балкхед приостановился. Его массивная фигура замерла, процессируя этот простой и прямой ответ. Они ожидали чего угодно, но не такой простой, почти радостной готовности принять их правила игры. Ждали конфликта, а получили согласие. Это выбивало их из колеи, и это было прекрасно. Арси слегка приподняла оптическую бровь. Её скептицизм дал трещину, уступив место чистому, неподдельному удивлению. Рэтчет что-то пробормотал про «безрассудный энтузиазм». Но в его ворчании уже не было прежней остроты. Это был уже скорее рефрен, чем обвинение. А в окулярах Оптимуса промелькнула та самая тень одобрения, которую я и рассчитывал увидеть. Не полного доверия, но начала принятия. Он увидел не проблему, а потенциал, который можно обтесать. И в этом была его ошибка. Я стоял, улыбаясь, с открытым, глуповатым выражением на фейсплейте. Позволил улыбке быть чуть шире, чем нужно, чтобы подчеркнуть наивность. Внутри же был холод и тиканье невидимого секундомера. Он отсчитывал время до следующего шага, до следующей лжи, до момента, когда эта игра станет по-настоящему опасной. Я не просто стоял на пороге — я уже сделал шаг внутрь. Переступил порог. Теперь предстоит самое сложное — не просто войти, а стать частью этой стены, камнем в их обороне. Мне нужно было не просто быть среди них, а стать тем, на кого они будут опираться, кому будут доверять свою спину. Стать Смоукскрином настолько убедительно, чтобы они сами забыли, что это всего лишь имя, данное стариком в тёмном архиве. Чтобы маска приросла к фейсплейту настолько, что снять её можно будет только вместе с головой. В конце концов, я пришёл сюда не для того, чтобы быть слабым звеном. Я пришел, чтобы завершить сделку. Договорённость, скреплённая честью, холодным расчётом и страхом. Цена в этой сделке мне уже была оплачена. Моей свободой. Прошлым. Будущим. А для выполнения своей части нужно сначала стать нерушимой частью команды. Нужно втереться в их доверие, стать своим. Их братом по оружию. Доверенным лицом. Последней линией обороны. Что ж, приступим. Тиканье секундомера в голове участилось, переводя отсчёт на новый виток.

***

Выход из базы был не освобождением, а сменой клетки: с тесной, наполненной давящими взглядами, на огромную, под открытым, враждебным небом. Воздух пах пылью, выхлопами и тоской этой примитивной планеты. Вместе с Джеком я отправился на поиски подходящей альт-формы. «Нужно выглядеть как земные средства передвижения». Приказ Прайма висел в процессоре, как директива на понижение. Я сканировал поток машин. Седаны — утробные, сонные капсулы из стали и стекла. Внедорожники — неповоротливые, горделивые туши. Каждая — памятник неэффективности, коробка с сотней точек отказа: хрупкие стёкла, мягкие покрышки, уязвимый радиатор, легковоспламеняющееся топливо. Биологическая мимикрия самого низшего порядка. У Квинтессы нас вытравливали от такой слабости.       «Твоё тело — это шлифованный клинок, а не чехол для него», — голос инструктора звучал чётко, заглушая рёв двигателей. Любая альт-форма была добровольным надеванием оков, сознательным ослаблением своей боевой матрицы. Но здесь это называлось «протоколом». Выживанием. Их правила игры. Я должен был не просто выбрать оболочку — я должен был выбрать персонажа. Смоукскрин, наивный юнец, жаждущий славы, не мог превратиться в унылую хозяйственную тележку. Ему нужен был пламенный шлейф. Позёрство. – Покажи мне что-нибудь... с характером, — сказал я, и Джек, оживившись, все же нашел мне подходящие модели автомобилей. Его энтузиазм был трогательным и глупым. Пообщавшись с Джеком всего цикл, я все же учел, что он, в принципе, интересный персонаж. Его привязанность к артефактам, его гордость за базу, его попытки быть полезным — всё это делало его предсказуемым. Получить его доверие было бы неплохо. Через него можно было выходить на людей, а через людей — глубже внедряться в жизнь автоботов. Он был удобным мостом. Думает, что помогает товарищу найти себя, и не подозревает, что помогает снаряду выбрать самый эффектный раскрас перед выстрелом. И тогда я увидел его. Chevrolet Corvette Стингрей. Агрессивные линии, хищный наклон носа, рёв двигателя, обещавший скорость, а не незаметность. Идеально. Это был крик, а не шёпот. Позёрство, высеченное на металле. Машина, которая кричала: «Смотрите на меня!» — что идеально маскировало того, кто должен был оставаться невидимым. Ирония была восхитительна. В этой нелепой, расточительной форме был свой извращённый расчёт. Они будут видеть яркую оболочку, а не того, кто скрывается внутри. Я кивнул. – Да. Это... я. Слово «я» обожгло глоссу, как ложь, которая слишком близка к правде. Потому что это и был он — Смоукскрин. Не я. Персонаж. Следующий слой камуфляжа. Балласт был выбран. Теперь предстояло научиться тащить его на себе, не спотыкаясь. И ждать момента, когда этот яркий, громкий «чехол» можно будет сбросить, выпустив на волю отполированный до бритвенной остроты клинок, который прятался внутри. Пока что — играем в машинки.

***

Вернувшись на базу, мы увидели, что у команды проблемы со Старскримом. Воздух в ангаре снова был наэлектризован, но теперь тревогой иным — не из-за меня, а из-за внешней угрозы. Старскрим. Десептикон. Правая рука Мегатрона. Подлый, коварный. Его профиль в памяти сопровождался длинным списком тактических побед, достигнутых чаще хитростью и жестокостью, чем грубой силой. Подумал, что если удастся отобрать у него красный энергон или сверхброню, которую автоботы благополучно упустили, то подкреплю свой образ новичка, который рвётся в бой. Это был риск. Большой риск. Но и награда могла быть велика — не только укрепление легенды, но и возможность изучить красный энергон или броню поближе. Возможно, найти в них изъян для будущего использования. Тот фазовый переключатель прекрасно подойдёт для этого. Он лежал там, в отсеке, почти звал меня. Инструмент, созданный для скрытности, в манипуляторах того, кто должен играть роль громкого и недалёкого юнца. Ирония была восхитительна. Одна проблема — Рэтчет. Он был стражем порядка и протоколов на этой базе. Не думаю, что он дозволит мне самовольничать без команды Оптимуса Прайма. Его аналитический процессор сразу заподозрит неладное. Но попытка не пытка, нужно прощупать почву, а дальше уже сделать по своему усмотрению. Если не пустят — найду другой способ. Если пустят — действую. — Старскрим? Я слышал об этом мерзавце ещё на Кибертроне. Рэтчет, отправь меня, — начало было неплохое. Я вложил в голос жёсткие, «военные» нотки, будто готовясь отомстить за старые обиды. — Если Оптимус запросит подкрепление, я у него спрошу, — как и ожидалось, Рэтчет упёрся и не будет действовать без одобрения главного. Его ответ был быстрым, как щелчок замка. Отлично, мне это только на манипулятор. Его отказ стал моим алиби. Я «пытался» сделать всё по правилам. Я продолжил отыгрывать свою роль, добавляя в голос нужные ноты глуповатого нытья. — Да ладно тебе, я могу трансформироваться. Выехать могу прямо сейчас. Моё рвение быстро осекли. — Эй-эй, ты что, плохо понял слова Оптимуса насчёт опыта? — недовольно произнес Рэтчет и тут же отвернулся. Его терпение лопнуло, и в этом было раздражение, но не подозрение в злом умысле. Просто раздражение на глупого новичка. Прекрасно. Пора показать смекалистость. Ту самую «смекалистость», которую позже они назовут безрассудным энтузиазмом. Пока Рэтчет пытался связаться с командой, я пошёл за фазовым переключателем. Коридоры были пусты. Двигаясь быстро, но не скрытно — нарочито торопливой, решительной походкой того, у кого в голове созрел «гениальный план». Тактическая близорукость — не использовать доступные инструменты. Я взял устройство с полки. Оно было прохладным и удивительно лёгким в манипуляторе.       Хотя не удивительно, они смотрели на мир сквозь призму веры — в союзников, в принципы, в «правильность» пути. Я же видел лишь цели, угрозы и вероятности. Наше мировоззрение разделяла пропасть, и через неё не перекинуть мост слов. Только действие. И обман. Мысль промелькнула холодной искрой.       Они сражались с одним затвором в дуле — их мораль. Мы стреляли из всего, что было. В войне нет места чистоте, есть только эффективность. И пока они спорили о методах, мы уже брали цели. Мои размышления прервал Рэтчет. Его шаги были тяжёлыми и быстрыми. Он, конечно, хватился меня. Застал меня как раз у отсека.       Мгновенный анализ: расстояние — три метра, его реакция замедлена беспокойством, моя боевая готовность — 97%. Ликвидация заняла бы две секунды. Но это не входило в план. Мне пришлось изложить ему суть плана. Я жестикулировал, выстраивая в воздухе схемы манёвров, говорил быстро, с неподдельным, казалось бы, энтузиазмом. На его фейсплейте сменялись недоверие, раздражение и, наконец, холодная, расчётливая оценка. Он видел логику. Несовершенную, рискованную, но логику. Его неохотное согласие было тактической победой — оно закрепляло мой образ упрямого, действующего из лучших побуждений юнца.       Хотя было бы проще, если бы я сразу сказал, кто я. Мысль, как шип, вонзилась в процессор. Но у Альфа Триона свои планы. Планы, в которых я был разменной монетой, пусть и острой. Автоботы никогда не приняли бы правду. Их система строилась на доверии и протоколах — хрупкой архитектуре, красивой, но негибкой. Они были слишком… цельными. Именно эта цельность делала их такими предсказуемыми. И такими уязвимыми. Убедив Рэтчета в своём плане, я пересек портал земного моста, и на той стороне моя форма уже была обтекаемым силуэтом машины. Преобразование прошло гладко, двигатель взревел низким, мощным рёвом. Скорость была непривычной, почти хаотичной после отлаженной точности робоформы. И почти сразу же в общий эфир ворвалась знакомая частота — Арси. Её ЭМ-поле резонировало привычным раздражением, а голос прозвучал сухо и без радости: — Очевидно, незаметно — это не для него. Её голос в эфире был колким. Каждая её язвительная ремарка делала мой образ ярче, а её собственные подозрения в глазах других — лишь брюзжанием. Трансформировавшись, я увидел Старскрима, который в одиночку доминировал на поле боя. Он легко уворачивался от их атак, тогда как автоботы, будто застрявшие в устаревшей тактической программе, не могли ни предугадать его манёвры, ни эффективно на него воздействовать. Их методы против его апгрейда оказались бесполезны. Старскрим отреагировал мгновенно. Его внимание тут же переключилось на меня, узкие красные оптики сузились ещё больше. — Итак, у автоботов новичок. В его голосе звучала знакомая ядовитая уверенность — он уже видел себя победителем. Такая самоуверенность делала его слепым. Нужно было просто подтолкнуть его в эту слепую зону, заставив действовать на эмоциях у всех на виду. Эмоциональный противник теряет контроль. Контроль — это преимущество. — Ты, должно быть, Старскрим. Я думал, ты выше, — я произнёс это громко, с пренебрежительной усмешкой, специально чтобы все услышали. ЭМ-поле Старскрима вспыхнуло яростным вихрем. Едва эта волна покатилась по эфиру, как её перебил сухой, раздражённый голос Арси: — Это плохо кончится. — Её голос прозвучал ровно, без злости, с проблеском усталости.       Плохо — понятие относительное. Иногда оно зависит от точки зрения. Для кого-то это уже плохо кончается. Прайм отреагировал мгновенно, его голос прозвучал с привычной, не терпящей возражений твёрдостью: — Смоукскрин, отступай. Ты не справишься со сверхброней Старскрима.       Легенда работала безупречно. Он видел перед собой лишь хрупкого юнца, нуждающегося в защите. Старскрим видел то же самое — лёгкую цель. Цель, которая могла бы ликвидировать его за три наноклика без всяких уловок. Достаточно было одного точного удара в энергораспределитель. Но вспышка истинной боевой эффективности сожгла бы моё прикрытие дотла. Оставался лишь путь банальной хитрости. Примитивный, но безупречно вписывающийся в ожидания. Они примут эту победу именно такой — как удачную импровизацию неопытного, но сообразительного новичка. И это было важнее сиюминутного триумфа. Старскрим тут же воспрял духом, его голос наполнился ядовитой сладостью затянутой угрозы. — Последние слова, Смоукскрин? Он явно наслаждался ситуацией, что делало его предсказуемым и уязвимым. Мысленно я уже рассчитал траекторию. Идеальные условия для «смекалки». — Четыре слова: попрощайся со своей бронёй. Я произнёс это с наигранной бравадой, словно цитируя пафосную строчку из старого тренировочного модуля. Включил фазовый переключатель и устремился на Старскрима. Устройство жужжало в моём захвате, и мир вокруг поплыл, стал полупрозрачным. Самоуверенность Старскрима ослепила его, превратив в идеальную мишень. Неподвижность под атакой была грубейшим нарушением протокола. Настоящий воин не замирает на прицеле — он уходит с линии огня, контратакует, использует укрытие. В реальном бою такая пауза стоила бы ему искры. Вспомнился инструктор на станции Квинтессы, его холодный голос: «Неподвижная цель — мёртвая цель. Даже если ты в броне. Особенно если ты в броне.» Столкновение со Старскримом было жёстким, но расчётливым. Его крик ярости —чистый сигнал успеха. Протокол выполнен. — Это было по плану! — для пущей убедительности указал пальцем на то, как упала броня. Жест был театральным, глупым, идеальным для Смоукскрина. Старскрим рухнул, пропахав в грунте борозду поражения. Его оптика застыла в чистом, немом шоке. Я услышал фырканье Арси, уловил всплеск её раздражения в эфире. Они видели только фасад — дерзкий удар, слепое везение. Никто не смотрел глубже, в безупречную механику этого «везения». Моя искра не вспыхнула триумфом. Она ровно пульсировала, как и должна была, питая расчёт. Где-то в стёртых секторах памяти мог существовать тот, кто ликовал бы сейчас. Но пустота — тоже форма камуфляжа. И сегодня она работала безупречно. Старскрим зашевелился и поднял взгляд на красный энергон. Его взгляд стал хищным, расчётливым. Он проиграл мелкую стычку, но не войну. — Не только у тебя есть красивые украшения, — и направил манипулятор с ракетой в сторону цистерны с красным энергоном. Разумный тактический ход с его стороны — сочетать месть с пользой. Моя же задача была завершена. Броня снята, образ закреплён. Дальнейшее развитие событий стало проблемой автоботов, а не моей. Любое лишнее действие рисковало сорвать прикрытие. Вместо вмешательства требовалось лишь одно — правдоподобно изобразить растерянность. Со словами «Думай быстрее!» Старскрим выпустил ракету. Она прошила воздух резким, воющим свистом. За доли секунды процессор прочертил радиус поражения и оптимальную траекторию ухода. Взрыв разорвал тишину. Огненный шар поглотил цистерну, раскалённая волна ударила по корпусу. В грохоте и дыме, среди падающих обломков, я отпрыгнул назад — с нарочитой неловкостью, споткнувшись о камень, изображая чудом избежавшую жертву. Дым начал рассеиваться, обнажая последствия взрыва. Автоботы стягивались в кольцо, их силуэты в клубящейся копоти казались придавленными и уставшими. Я поднял взгляд, оценивая ущерб — масштабный, но несущественный. Мой план был выполнен. Броня — в моих манипуляторах. Всё остальное, включая утраченный красный энергон, было переменной в их уравнении, а не в моём.

***

Едва мы вернулись на базу, Рэтчет встретил меня потоком ворчания, будто я и вправду попытался стащить его драгоценный артефакт. Его голос, резкий и недовольный, эхом разнёсся по металлическим стенам, заставив всех присутствующих застыть в ожидании неизбежного разбирательства. По протоколу требовалость встать в защитную позицию. — Я же сказал, что просто одолжу его ненадолго, — оправдывался я, не выпуская устройство из манипулятора. На моём фейсплейте застыла идеальная маска обиженной невинности. — А ты сразу решил, будто я собрался его украсть. Рэтчет одним резким движением выхватил переключатель у меня из манипулятора. — Ты должен был объяснить мне свой план, а я его одобрить. Это называется протокол. Он сжал переключатель в манипуляторе. Взгляд — праведный гнев бюрократа. Их протоколы напомнили мне бюрократические цепи Иакона — всё должно быть согласовано, одобрено, внесено в журнал. У Квинтессы такого не было. Там был только результат. Цель, средства, итог. И ни одного лишнего движения. К диалогу немедленно подключился лидер автоботов, подтверждая позицию своего старого друга: — Рэтчет прав. Каждый член команды должен выполнять стандартные процедуры... — Голос звучал ровно, но сквозь спокойствие пробивалось глухое раздражение — усталость от необходимости вновь повторять столь очевидные истины. Пока его голос вибрировал в воздухе словами о долге и порядке, мой процессор параллельно прокручивал три альтернативных сценария ликвидации Старскрима, которые были бы возможны, если бы они действовали на опережение, а не ждали «разрешения». Все три имели вероятность успеха выше 80%. Их протокол снизил её до 41%. Их вера в систему была статистической аномалией, погрешностью в логике войны. Но именно эту погрешность мне теперь предстояло симулировать. Их процедуры позволили Старскриму уйти с красным энергоном.       Каждый раз, когда они начинали спор вместо действия, мой процессор выдавал ошибку «логический конфликт». Я привык к чёткой иерархии: приказ — исполнение. Здесь же каждый был сам себе командир. И это могло их погубить. Возможно, так и было задумано. — Однако думаю, тебя стоит и похвалить, — продолжил Прайм, и в его ровном голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдалённо напоминающего похвалу. — Ты быстро учишься и умеешь думать, а не только хвалиться. Он смотрел на меня. В его взгляде — та самая смесь строгости и одобрения, которую я рассчитывал получить. Это был бы классический пример их неэффективности — бесконечные дебаты по протоколу вместо действия. Старик видел это. Видел разобщённость, устаревшие догмы, слабость, прорастающую из самых основ. И он позвал на помощь. Он ждал спасителя. Героя. Но получил лезвие, отточенное в других войнах, для других целей. И теперь это лезвие смотрело на команду, в чьи разборки ему было поручено временно ввязаться. Разобщённую. Скованную процедурами. С лидером, который верил в наставничество там, где был нужен приказ. Возникло мгновение чистой, ледяной логики: выдать координаты Альфа Триона. Оставить их с их идеалами и хаосом. Вернуться к чёткой, ясной работе по прежним протоколам. Мысль была безупречно рациональной и потому невыполнимой — она означала бы откат системы к состоянию до сделки. Миссия оставалась неизменной. Потому что договор с Альфа Трионом был не просто приказом — он был единственным активным протоколом, переписавшим все предыдущие. Нарушить его значило не просто предать слово. Это значило стереть единственную новую инструкцию в своей прошивке и снова стать тем, кем был раньше. А этого не хотелось даже мне. Однако сенсоры зафиксировали всплеск недовольства в ЭМ-поле Арси, последовавший за словами Оптимуса. — Теперь нам от него житья не будет. Она бросила это в эфир, но её голос звучал уже без прежней ярости. Скорее с предчувствием тягостной обязанности. Её слова были точны, как выстрел. Она не верила, и в этом была права. Прайм верил, и в этом была его слабость. А я стоял между ними, идеально сбалансированный инструмент. Миссия выполнялась. Протокол «Инфильтрация» перешёл в фазу «Консолидация». Всё шло по плану.       Почему же тогда ритм искры в грудной пластине на 0.3% замедлился, имитируя то, что в устаревших файлах называлось «тяжесть»? Сбой? Или ещё не до конца вытравленный заводской брак личности? Неважно. Сбой будет подавлен. Брак — устранён. В конце концов, тигель Квинтессы ждёт всех несовершенных орудий. Даже тех, чья сталь, проходя через пламя, на миг вспомнила, что когда-то была рудой. Прайм обвёл взглядом собравшихся, и его голос приобрёл формальные, но тёплые нотки. — У нас здесь всё не так торжественно, как в элитных войсках. Но добро пожаловать в команду Прайма. Он сделал широкий жест манипулятором, представляя своих подчинённых. Взгляды были разными: у Рэтчета — всё ещё настороженный, у Арси — раздражённо-смиренный, у Бамблби — любопытный. Мой же взгляд задержался на Балкхеде. Он стоял в стороне, массивные манипуляторы скрещены, взгляд — сплошная стена немой неприязни. В его позе читалось не просто недоверие, а территориальная угроза. Солдат, почуявший конкурента. С ним нужно будет выстроить отношения — или, как минимум, иллюзию их наличия. Задача сложная, но неизбежная. Маленькая девочка сразу же устремилась к своему зелёному другу. Она что-то шептала ему, и краем аудиосенсора я поймал конец фразы: — ...старина Смоуки быстро узнает, кто здесь самый сильный... В её голосе звенела спаркская уверенность. Наивная, прямая, как удар током. Любопытно. Пока их внимание было занято обсуждением произошедшего, процессор систематизировал оперативные данные: уязвимости базы, психологические профили команды (агрессия Балкхеда, скепсис Арси, доверчивость Джека, привязанность Мико) и местонахождение ключевого артефакта — фазового переключателя. Требовалось разработать протокол получения к нему постоянного доступа. Глава завершилась. Секундомер в процессоре неумолимо отсчитывал новый ритм — быстрее, опаснее. Я был внутри. Принят, но не свой. Следующий ход требовалось просчитать немедленно. Миссия вступила в следующую фазу.