Ад эмпатии

      Центр выглядел эталонным образцом государственного учреждения: здесь обещали помощь, но предлагали папку, талончик с номером 845 и стул, к которому лучше не прикасаться без костюма химзащиты, чтобы не подцепить депрессию или чесотку. Свет был больничный, белый, давящий на макушку с немым укором: ты уже кому-то что-то должен, просто еще не знаешь сумму.       Тэхен сел ровно. Спина прямая, как его жизненные принципы. Он вообще всегда сидел так, словно его позвоночник был отлит из титана.       Тэхен — Альфа. С большой буквы. Стабильный. Спокойный. Из тех людей, у которых пульс не учащается даже при виде ядерного гриба на горизонте. Он не повышает голос, не дергает ногой, даже если очередь движется со скоростью эрозии горных пород.       Он пришел сюда, потому что так было логично. Три месяца отношений с Мингю — это чекпоинт. Пора переходить на следующий уровень: официальный статус «встречаемся», чтобы потом плавно, по графику, перейти к «съезжаемся» и «брак».       Мингю был милым. Теплым. Улыбался глазами. С ним было комфортно и предсказуемо, как с идеально отлаженным приложением: интерфейс понятный, багов нет, вылетов не случается. И Тэхен, сверившись с внутренним календарем, решил, что пора делать все правильно. Официально. По-взрослому. А для этого требовалась справка о прохождении курсов.       Программа называлась длинно, уныло и пафосно. Что-то вроде «Углубленная интеграция в психоэмоциональный конструкт омег в рамках долгосрочного партнерского взаимодействия».       В народе, судя по испуганному шепоту в коридоре, ее называли короче. — Ад эмпатии, — пробормотал кто-то за спиной с интонацией смертника.       Тэхену выдали планшет и стилус. На экране высветилась памятка, написанная шрифтом для людей с идеальным зрением и стальными нервами. ПРАВИЛА ПОГРУЖЕНИЯ: 1. Вы не можете влиять на события. Вы — призрак. 2. Вы не можете вмешиваться в решения. Рот заклеен, руки связаны. 3. Вы — наблюдатель. Смиритесь.       Логично. Принято.       Он пролистнул дальше. «Альфу помещают в сознание случайно выбранного омеги-добровольца. Совпадения, совместимость, знаки зодиака и ваши личные предпочтения в расчет не берутся. Рандом жесток». ВОЗМОЖНЫЕ ПОБОЧНЫЕ ЭФФЕКТЫ: — дезориентация в пространстве и времени; — эмоциональная перегрузка (риск перегорания предохранителей); — временная утрата чувства рациональности; — неконтролируемое раздражение; — экзистенциальный ахуй.       Тэхен на секунду завис на последнем пункте. Поднял взгляд на специалиста — девушку с лицом, выражающим абсолютное безразличие к судьбам человечества. — Это… официальный медицинский термин? — уточнил он вежливо.       Сотрудница даже не моргнула. — Внутренний. Но очень точный. Подписывайте.       Ладно.       Мелкий шрифт он читать не стал. В этом не было необходимости. Тэхен доверял системе. Он не ожидал подвоха от государственной программы. Если что-то идет не так — значит, так задумано, протестировано на фокус-группе и задокументировано в трех экземплярах.       Он поставил размашистую подпись.       В голове спокойно, почти лениво пронеслось: «Ну что может пойти не так? Это всего три дня в чужой голове. Справлюсь».       Тэхен был уверен в себе. Альфа на сто из ста. Уравновешенный. Нордический. Из тех, кто в стрессовой ситуации сначала делает глубокий вдох, потом анализирует риски, и только потом действует — если вообще сочтет нужным тратить калории.       Он еще не знал, что через несколько часов его понимание слов «логично», «проблема» и «бесит» будет пересмотрено коренным образом. И что его нордический характер столкнется с чем-то посильнее айсберга.       Пока что все выглядело очень цивилизованно. Стерильно. И почти не подозрительно.

***

      Сознание включилось резко, как свет в туалете посреди ночи: без прелюдий, без нежности, сразу ебануло по глазам на полную мощность. Первым пришло раздражение. Физическое, липкое, назойливое, словно кто-то тыкал пальцем в плечо каждые две секунды, напоминая о своем существовании.       Губы. Они были сухими. Не просто «надо бы попить», а сухими до такой степени, что это ощущение заняло весь эфир, вытеснив мысли о глобальном потеплении, смысле жизни и том, какой сейчас год. Каждое микродвижение ртом отзывалось настойчивым, царапающим дискомфортом. Омега сглотнул, провел языком по шероховатой коже и поморщился, как от зубной боли. «Надо купить бальзам».       Мысль простая. Нормальная. Логичная. Из категории задач, которые в мире Тэхена решаются за десять секунд, включая время на оплату.       Аптека встретила агрессивной стерильностью. Свет бил с потолка, как на допросе в гестапо. Полки стояли ровно, аккуратно, до тошноты идеально. Все вокруг будто орало: «Выбери что-нибудь и проваливай, не задерживай очередь из своих неврозов!». От этого начинал подгорать пердак.       Рука омеги потянулась к первому тюбику — яркому, обещающему увлажнение уровня «тропический ливень» — и тут же замерла.       В голове возникло отчетливое, почти телесное фантомное ощущение: липкость. Мерзкая, жирная пленка, после которой хочется вытереть рот салфеткой, потом еще раз, а потом сжечь салфетку, потому что она тоже стала заразной.       Омега нахмурился, вернул тюбик на базу.       Следующий выглядел безобидно, минималистично. Но стоило откинуть крышку, как запах ударил в нос хуком справа. Приторно-сладкая ваниль. Такой бальзам мог принадлежать только людям из параллельной вселенной — тем, кто просыпается в пять утра без будильника, с улыбкой пьет смузи из сельдерея, теребит свои фалафели, никогда не опаздывает и вообще существует как-то слишком правильно и бесяче.       Внутри неприятно, завистливо кольнуло.       Тэхен наблюдал за этим процессом с холодным интересом ученого, уверенного, что эксперимент вот-вот закончится. — Это предмет, — спокойно транслировал он самому себе. — Маленький. Недорогой. Функциональный. Смазка для губ. Просто, блядь, возьми любой.       Омега взял третий. Потом четвертый. Потом снова вернулся ко второму, понюхал, скривился. В груди начало скапливаться напряжение — глухое, тяжелое, как перед грозой. Хотелось дернуть плечами, сбросить этот груз и выдохнуть сквозь сжатые зубы.       Мысль о том, что неправильный выбор гигиенической помады за три копейки испортит весь день, сначала показалась Тэхену бредом. Потом — навязчивой идеей. А через минуту она ощущалась как непреложный факт. Аксиома. Мир действительно держался на этом сраном тюбике. Ошибешься — и все пойдет по пизде. Глобально.       Тэхен ощутил, как у него самого — призрачного наблюдателя — фантомно дернулась челюсть. — Нет, — твердо сказал он. — Так не бывает. День не может пойти по пизде из-за отсутствия запаха клубники. Это иррационально.       Но тело омеги имело свое мнение. Пальцы подрагивали, дыхание участилось, сердце стучало где-то в горле. К панике добавился стыд — горячий, липкий, совершенно неуместный: «Я взрослый человек, я не могу выбрать помаду, что со мной не так?». От этого становилось только хуже.       Когда в корзину наконец полетел бальзам — самый скучный, нейтральный, без запаха, без обещаний вечной молодости и уверенности в завтрашнем дне, — облегчение накрыло мгновенно, как морфий. Плечи опустились, ком в горле рассосался, мир перестал давить на черепную коробку.       Тэхен почувствовал этот кайф вместе с ним и мысленно охуел. — Окей, — зафиксировал он в протоколе. — Один тюбик ценой в доллар. Минус ад в душе. Я не знал, что эта опция вообще существует в базовой комплектации человека.       Он даже не успел толком проанализировать этот феномен, потому что дальше по курсу был магазин одежды. И там начинался настоящий Вьетнам.       Футболка выглядела белой. Самой обычной, сука, белой футболкой, каких китайская промышленность штампует примерно миллиард в секунду. Она висела спокойно, никого не трогала, не излучала радиацию и не намекала на грядущий апокалипсис.       Проблемы начались, когда рядом обнаружилась еще одна.       Тоже белая.       А потом еще. И еще ряд.       И каждая из них была белой по-своему, с издевательским нюансом.       Одна — холодная, стерильная, как больничная простыня или улыбка стоматолога. Другая — слишком мягкая, с желтоватым подтоном, словно пытается быть уютной бабушкиной скатертью и лезет не в свое дело. Третья была ослепительно-белой, создавая ощущение, что ты стараешься выглядеть лучше, чем есть, и тебя обязательно за это публично осудят и закидают грязью.       Омега стоял перед стойкой и чувствовал, как внутри медленно, но неотвратимо разворачивается пиздец — тягучий, липкий, как пролитый на клавиатуру сироп.       Мысль о том, что стоять полчаса перед вешалкой с куском хлопка — это тупо, пришла сразу. И, разумеется, сделала только хуже, добавив к неврозу щепотку самобичевания.       Тэхен наблюдал за этим из партера своего сознания и впервые за день почувствовал настоящее, беспримесное бессилие. Он был призраком. Он не мог ускорить процесс, не мог рявкнуть, не мог ткнуть пальцем в первую попавшуюся тряпку. Его привычные инструменты — логика, структура, дедлайны — здесь не работали. Они разбивались о скалы «ощущений». — Это футболка, — упрямо транслировал он, пытаясь достучаться через вату чужого восприятия. — Хлопок. Размер М. Белый цвет. Тысячи людей носят такие каждый день, надевают их не глядя и не устраивают из этого гребаный Болливудский блокбастер с драмой и танцами слонов.       Но омега, судя по всему, смотрел индийское кино на завтрак, обед и ужин, запивая текилой.       Усталость накрыла его резко, как будто кто-то выдернул шнур из розетки. Выбор был сделан почти автоматически, в состоянии аффекта, без участия коры головного мозга. Какую именно футболку он схватил — уже не имело значения. Важно было только одно: закончить эту пытку.       Хотелось сесть. Или лечь прямо здесь, в проходе. Или забраться к кому-нибудь большому и сильному на ручки, уткнуться носом в шею и скулить. Или хотя бы перестать, наконец, принимать эти ебаные решения.       Когда тело, шатаясь, двинулось к кассе, Тэхен поймал себя на том, что чувствует себя выжатым как лимон в баре в пятницу вечером. Как будто это он весь этот час выбирал, сомневался, страдал и держался на честном слове и одной морально-волевой. — Обычный, сука, день, — мрачно констатировал он. — Поход за хлебом, наверное, будет приравнен к крестовому походу.       И если это только начало, то дальше его ждал очень, очень увлекательный аттракцион.       После магазина омегу накрыло осознанием: он голоден. Не просто «хотелось бы перекусить», а голоден так, словно еда — это единственный способ выжить в ближайшие пять минут. В желудке тянуло, скручивало, внутри было пусто и одновременно мутно. Организм, похоже, не мог определиться с приоритетами: он хотел жрать или блевать. В идеале — делать эти два действия одновременно. Фу, блядь.       Кафе, к счастью, оказалось рядом. Обычное сетевое заведение с ламинированным меню и яркими фотографиями, сделанными специально для идиотов, чтобы даже последний дебил понял, что именно окажется у него в тарелке.       Омега упал на стул и уставился в список блюд.       Все выглядело… неправильно. Преступно неправильно.       Салат был агрессивно зеленым. От одного взгляда на эти глянцевые листья во рту разливалась фантомная горечь, словно их только что накосили газонокосилкой у трассы и забыли помыть. Сэндвич казался сухим, как песок в пустыне Гоби, еще до первого укуса. Паста на фото лоснилась от жира, и мысль о том, как маслянистый соус обволакивает язык, вызывала отчетливый позыв к рвоте.       Тэхен наблюдал за этим гастрономическим анализом и мысленно включил режим «Взрослый Адекватный Человек». — Ты голоден, — напомнил он строгим голосом внутреннего родителя. — Твой организм требует калорий. Еда — это топливо, а не повод для психоанализа. Ты ел такое тысячу раз и не умер.       Омега пролистал меню еще раз. Потом вернулся назад. Напряжение в груди нарастало, как давление в скороварке. Раздражение цеплялось за каждую строчку, как репей. Почему везде крайности? Либо утоплено в соусе, либо сухое как подошва. Почему мясо выглядит подозрительно влажным, словно оно все еще живое и потеет? Почему супы вообще существуют как класс блюд? Кому пришло в голову варить еду в воде?       Тэхен сжал несуществующие челюсти до скрипа. — Да ты заебался, малыш, — логично заключил он, теряя терпение. — Ты накрутил себя так, что скоро лопнешь, как перетянутая струна.       Но тело омеги имело свое мнение, и оно не совпадало с мнением Тэхена. От одной мысли о горячей еде бросало в лихорадочный жар, от холодной — пробирал могильный озноб. Запахи с соседних столиков — жареное масло, дешевый кофе, чьи-то духи — смешивались в плотную, удушающую кашу. Хотелось отодвинуть тарелку еще до того, как официант ее принесет.       Когда заказ наконец прибыл — обычные, безобидные манду с кимчи, — стало только хуже.       Запах. Он оказался не просто запахом, а оккупантом. Он заполнил все пространство, влез в нос, застрял где-то в носоглотке, между вдохом и выдохом, отравляя воздух.       Омега с опаской взял вилку, словно это был саперный щуп.       Первый укус стал фатальной ошибкой. Текстура оказалась предательской. Не отвратительной, нет. Неожиданной. Слишком мягкой, склизкой там, где хотелось упругости. Слишком плотной там, где ожидалась воздушность. Язык тут же послал сигнал в мозг: «Нас наебали. Выплюнь это немедленно».       В груди вспыхнуло раздражение — быстрое, ядовитое. Следом накрыло стыдом и виной: еда нормальная, повар старался, люди в Африке голодают, а он сидит тут и корчит из себя принцессу на горошине.       Тэхен смотрел на это шоу и отказывался верить в реальность происходящего. — Это нормальная еда, — упрямо твердил он как мантру. — Обычное тесто. Обычное мясо. Люди едят это миллионами тонн каждый день и не устраивают греческую трагедию из нихуя! Жри давай!       Омега отложил вилку.       Голод никуда не делся. Наоборот, он обострился, превратившись в ноющую пустоту. Желудок требовал пищи, урчал, умолял, а рот и горло объявили забастовку.       Руки лежали на столе безвольными плетьми. Плечи снова закаменели. В голове мелькнула спасительная мысль: «Встать и уйти». Но следом пришла другая: «Это будет выглядеть странно, люди будут смотреть». А потом накрыло желанием просто заплакать — от бессилия, от голода и от того, что даже просто встать со стула сейчас казалось задачей уровня покорения Эвереста.       Тэхен впервые за день выругался вслух, хоть его никто и не слышал. — Да ты издеваешься, нахер. Чувак, тебя несет без тормозов, пристегнись!       Он физически ощущал, как это состояние высасывает энергию — методично, капля за каплей, как дырка в бензобаке. Каждый запах, каждый резкий звук, каждый звон палочек о керамику отдавался в голове болезненным эхом.       Омега предпринял еще одну героическую попытку. Отломил крошечный кусочек. Осторожно положил в рот.       Не пошло. Горло сжалось спазмом.       Раздражение сменилось тупой, свинцовой усталостью. Еда осталась на тарелке, остывающая и отвергнутая. Голод остался внутри, злой и неудовлетворенный.       Тэхен смотрел на недоеденные пельмени и чувствовал, как внутри него с грохотом рушится еще один кирпичик его аккуратной, логичной картины мира.       Когда омега наконец встал из-за стола, он чувствовал себя так, будто проиграл битву при Ватерлоо. Тэхен чувствовал примерно то же самое, хотя вообще-то ничего не ел, ни с кем не дрался и даже с кушетки в своем сознании не вставал.       К вечеру в его аналитическом уме сформировался краткий список угроз: 1. Бальзам для губ — биологическая опасность. 2. Одежда — психологическая угроза. 3. Еда — предательство и измена родине. — Отличный мир, — мрачно резюмировал Тэхен, мысленно крестясь и лихорадочно вспоминая мантры буддийских монахов, которые видел в кино. — Очень, сука, дружелюбный и понятный. И это только первый день.       Впереди маячили еще два. И они обещали быть незабываемыми.       Утро началось не с кофе, а с ощущения тотального провала. Омега проснулся в отвратительном самочувствии и еще более омерзительном настроении.       Тело казалось чужим, тяжелым, налитым свинцом. Голова — ватная, забитая туманом. Внутри органы жили какой-то своей, несогласованной жизнью: сердце стучало вразнобой, желудок посылал противоречивые сигналы.       Хотелось убивать. Причем массово, с особой жестокостью, без всякой причины и даже без конкретной жертвы. Просто уничтожить все живое в радиусе километра.       Одновременно хотелось плакать — навзрыд, с соплями, уткнувшись в подушку.       Хотелось, чтобы кто-то большой и теплый обнял, прижал к себе и… не смел трогать. Ни в коем случае. Руки прочь. Но обними.       И хотелось орехов макадамия. Обязательно, сука, макадамия. Грецкие — пошли нахер. Фундук — для плебеев. Только эти круглые, жирные, дорогие орехи. Мысль о том, как они хрустят на зубах, вызывала почти физическое, оргазмическое облегчение.       И все это — одновременно. В одну секунду. — Почему нельзя выбрать что-то одно? — вслух, с интонацией умирающего лебедя, спросил Тэхен, наблюдая этот цирк из партера чужой черепной коробки. — Я взрослый, рациональный человек. Я готов к переговорам. Ну пусть поревет, ладно, может, давление упадет. Зачем сразу геноцид и макадамия? За что?       Ответа от мироздания не последовало. Только новый приступ раздражения.       Омега собирался на работу мучительно долго. Все бесило. Ткань одежды ощущалась наждачкой, швы натирали там, где вчера их не было, запахи шампуня и дезодоранта казались химической атакой. Собственные мысли звучали в голове слишком громко, как будто кто-то включил радио на полную громкость и сломал ручку.       К моменту, когда он добрался до кафе, это состояние уплотнилось, стало густым, тяжелым, гормональным. Логика покинула чат, оставив вместо себя чистый хаос.       Кафе было обычным. Светлым, уютным, пропитанным ароматом арабики и свежей выпечки. Тэхен узнал это место — оно находилось в двух кварталах от офиса Мингю. Они часто заходили сюда вечером, когда Тэхен заезжал за своим парнем после работы.       Омега механически надел фирменный фартук, приколол бейдж, поправил волосы и встал за стойку, готовясь ненавидеть каждого входящего.       Тэхен скользнул взглядом по бейджу. Прочитал имя на автомате.       Чонгук. — Ага, — хмыкнул он. — Так вот как тебя зовут, цветочек мой вяленький. Чонгук. Отлично. Очень вовремя мы перешли на личности. Спасибо, что представился не в разгар истерики, а в фазе тихой ненависти.       Чонгук поднял тяжелый взгляд на звякнувший колокольчик двери.       И увидел Тэхена, заходящего в кафе.       Возбуждение ударило под дых. Сразу. Без прелюдий, без романтических вздохов, без «ой, какой симпатичный альфа». Просто как медицинский факт. Как удар током.       Тело отреагировало честно, грязно и мгновенно, словно кто-то внутри щелкнул тумблером «ХОЧУ» и дернул рычаг самых пошлых фантазий.       Чонгук вспыхнул как спичка. Смущение накрыло с головой: плечи напряглись, взгляд панически метнулся в сторону, щеки залило пунцовым жаром. Он попытался спрятаться за кофемашиной, сосредоточиться на протирании стаканов, на чем угодно, лишь бы не чувствовать этот зов плоти так остро.       Но тело, предатель, сегодня рулило процессом единолично.       Дыхание сбилось, стало частым, глубоким, жадным. Пульс подскочил до небес — умные часы на запястье предательски запищали, сообщая об этом факте так громко, что, казалось, сигнал ловят спутники на орбите. Кровь отхлынула от мозга и прилила к паху, делая член тяжелым, чувствительным, а сзади появилось то самое, влажное, скользкое ощущение смазки. — Подожди, — ошалело пробормотал Тэхен. — Стоп. Тайм-аут. Баста, карапузики! Тормози!       Он смотрел на себя со стороны — спокойного, идеально собранного, уверенного в себе альфу в дорогом пальто, который заходит в помещение так, словно пространство обязано раздвинуть перед ним ноги. — Блядь, — честно, с долей восхищения выдохнул он. — Я что, реально так выгляжу со стороны? Ебать я красавчик, конечно. Спасибо папе с папой за генетику. Прости, мир, за мою ослепительность.       Самолюбование длилось секунду. Потом до него дошло. — Так, — продолжил он, анализируя ситуацию. — Этот омега… Чонгук… он что, меня прям захотел? Прям вот вжух — и потек? От одного вида? Серьезно? Так бывает?       Тэхен почувствовал странную смесь гордости и неловкости. Быть объектом такой мгновенной, животной реакции было… лестно. Но быть внутри этой реакции — это был совсем другой, новый и пугающий опыт.       Чонгук принял заказ, прилагая титанические усилия, чтобы держать голос ровным. Получалось так себе — на троечку с минусом. Возбуждение, густое и тягучее, смешалось с гормональной кашей, усталостью и тем мерзким, зудящим ощущением, когда ты слишком взвинчен для рутинного действия вроде приготовления латте.       Он смотрел на Тэхена так, что, казалось, воздух вокруг искрил. В этом взгляде читалось недвусмысленное желание: либо сожрать его прямо здесь, на стойке, без соли и перца, либо трахнуть. Жестко.       Тэхен, наблюдая за собой со стороны, задался вопросом: почему он, черт возьми, раньше никогда не замечал этих плотоядных взглядов бариста? Он что, слепой? Или просто слишком занят своей идеальностью?       И тут в кофейню вошел Мингю.       Весь такой солнечный, улыбчивый, пахнущий уютом и стабильностью. Он подошел к стойке, встал рядом с Тэхеном и спросил совершенно буднично, по-домашнему: — Ты уже выбрал напиток, милый, или все еще изучаешь меню?       Фраза была безобидной. Обычной.       Но Чонгука накрыло. Как цунами.       Ревность вспыхнула резко, некрасиво, уродливо. Без предупредительного выстрела в воздух. Она была острой, как битое стекло, унизительной, липкой и абсолютно, дико нелогичной.       Хотелось выдернуть кому-нибудь волосы. Желательно клоками. Хотелось разрыдаться в голос. Хотелось упасть на пол между столиками и сучить ногами как капризный ребенок в супермаркете, требуя справедливости от мироздания. Почему? За что? Какого хера?       И еще — внезапно, пробивая броню истерики — снова захотелось макадамии. Нестерпимо. Так сильно, что мысль о жирных орехах вклинилась прямо в эпицентр ревности, став единственным якорем здравого смысла в этом океане безумия. — А, — протянул Тэхен, осознавая масштаб трагедии. — Вот мы и приехали на конечную станцию. Он ревнует меня к Мингю. Вкусно, блядь, как орбит со вкусом подмышки китайца в жаркий день.       Он наблюдал, как Чонгук варится в собственном соку. Как он, бедняга, старается быть вежливым профессионалом, но ненавидит себя за то, что ему не все равно. Как злится на свои животные реакции и тут же сгорает от стыда за эту злость.       Руки у Чонгука мелко подрагивали, движения стали дергаными, резкими, а на несчастного Мингю он смотрел как на личного врага корейского народа, продавшего родину за печеньку. — Слушай, парень, — пробормотал Тэхен с неожиданным сочувствием. — Ты вообще держишься молодцом. Я бы на твоем месте уже кого-нибудь укусил. Причем, возможно, сразу в яремную вену.       Мингю тем временем спокойно стоял рядом, лучился позитивом и даже не подозревал, что прямо сейчас является главным раздражителем вселенной. Он не делал ничего плохого. Он просто существовал. И этого факта оказалось достаточно, чтобы внутренности Чонгука перекручивало в мясорубке.       Тэхену стало не по себе. Совсем. — Так, — сказал он. — Мне это решительно не нравится. Мы даже не знакомы, мы, по сути, чужие люди. Почему ты меня и хочешь до дрожи, и ревнуешь до убийства? Нет, я, конечно, хорош собой, спору нет, но все же… Это просто охуенно нездоровая херня.       К концу смены Чонгук был выжат как тряпка. Гормоны не отпускали, макадамия так и не материализовалась, мир оставался слишком громким, ярким и враждебным.       Тэхен чувствовал себя примерно так же — разбитым катком, хотя, вообще-то, просто сидел в зрительном зале. — Второй день, — подытожил он, когда Чонгук наконец выполз на улицу. — А я уже хочу написать жалобу в Спортлото, ООН и Лигу сексуальных реформ. Или купить тебе мешок орехов. Не знаю, что из этого спасет ситуацию, но надо что-то делать.       Впереди маячил третий день. Финальный босс.       И почему-то Тэхен совершенно не сомневался, что там будет еще веселее.       Чонгука разбудило собственное тело, которое с утра решило, что демократия кончилась и теперь у него свой особый план диктатуры.       В комнате было невыносимо жарко, хотя батареи были ледяными. Сердце колотилось как у загнанного зайца, дыхание сбивалось от любого движения, даже от моргания. Член стоял так твердо и яростно, что казалось, он способен продырявить одеяло и оставить вмятину в потолке. А между ягодиц было мокро и скользко настолько, что Чонгук уже мысленно прикидывал, сколько раз ему придется менять белье до обеда.       Тэхен понял, что это первый день течки, почти сразу. И искренне, глубоко расстроился.       Он вообще-то альфа. Рациональный. Спокойный. С четким структурированным представлением о том, какие знания ему по статусу положены, а какие — нахер не нужны. И вот это вот все — мокрые трусы, стояк и жар — в его личный список желаемого жизненного опыта не входило от слова «совсем».       Он вздохнул, оглядел панораму бедствия и честно сказал: — Так, нет. Я официально заявляю протест. Я против. Верните предыдущую версию реальности, где я просто скучный взрослый мужчина, который пьет свой нелюбимый кофе, носит костюмы и решает проблемы прикладыванием карты к терминалу оплаты. Я не подписывался на порно-мюзикл!       Тело Чонгука тем временем устроило анархию и жило своей, абсолютно автономной жизнью. Мысли крутились вокруг секса, лишенного всякой поэзии, глубины и романтических фильтров, как заезженная пластинка на сломанном граммофоне. И каждый раз, когда мозг, кряхтя, подкидывал хоть какой-то визуальный образ, он почему-то упорно принимал форму Тэхена. Не потому что это было логично, а потому что гормоны вообще редко интересуются логикой, предпочитая грубую силу. — Чонгук, сука, перестань думать о Тэхене, — просипел Чонгук в подушку, чувствуя, как от запретного плода возбуждение только усиливается, переходя в болезненную пульсацию. — Подожди, — ошалело отозвался Тэхен в его голове. — Ты сейчас серьезно про меня думаешь? В таком, кхм, ракурсе?       Он быстро прикинул в уме вводные данные: — Мы знакомы примерно с гулькин хуй. Я тебя толком не знаю. Ты меня — тоже. А у тебя уже такие фантазии, будто мы вместе ипотеку платим и по субботам в Ашан ездим. — Ты вообще видел себя? — словно в бреду пробормотал Чонгук, уставившись расфокусированным взглядом в стену. — Высокий, широкоплечий, спокойный как танк… Стоишь такой, как скала, будто мир сейчас по стойке смирно встанет и честь отдаст. Мы могли бы сделать очень красивого ребенка.       Он судорожно сглотнул, облизывая пересохшие губы. — Или пять. Я не против пяти. Господи, Чонгук, заткнись, заткнись…       Он выдохнул резко, зло, с детской обидой: — А ты выбрал этого белобрысого. Тьфу. — Потрясающе, — прокомментировал Тэхен с нервным смешком. — Быть красивым, оказывается, опасно для окружающих. Кто бы предупредил, что я ходячее биологическое оружие массового поражения.       Чонгук попытался отвлечься. Заняться домашними делами. Взял кружку — чуть не уронил. Попытался лечь и перетерпеть — стало только хуже, простыни жгли кожу как крапива. Тело требовало разрядки, как единственного способа не взорваться, перестать чувствовать себя перегретым чайником, у которого запаяли носик.       Он сделал то, что в таком состоянии делают все, чтобы не сойти с ума: стянул пропотевшую домашнюю одежду и, немного подумав (примерно секунду), рывком стянул трусы. С веселыми оранжевыми морковками. Контраст между детским принтом и животным желанием был достойным Фрейда.       В этот момент картинка в голове Тэхена будто споткнулась о порог морали. Самые очевидные и стратегически важные части тела оказались прикрыты плотной цифровой мозаикой. Грубые, жирные квадраты не столько скрывали происходящее, сколько издевательски его подчеркивали. Очертания угадывались, ритмичное движение читалось безошибочно, но всё, что обычно считается неприлично конкретным, было аккуратно и старательно запикселено, как в старом японском порно на заезженной кассете.       Альфа понимал, что происходит, слишком хорошо — по сбитому дыханию, по нарастающему ритму, по реакции чужого тела, которое он ощущал как свое. И именно поэтому злился на эти ебаные пиксели еще сильнее. Чонгук мастурбировал, обхватив центр своего удовольствия ладонью. И Тэхен это чувствовал, но не видел.       Ощущалось это странно, но возбуждающе до вставших дыбом волосков на загривке.       Тэхен резко осознал, что зашел слишком далеко. Он вуайерист поневоле. И все равно продолжал смотреть — на дергающееся движение под мозаикой, на напряженные мышцы бедер, на то, как Чонгук закусывает губу и тихо стонет.       Сам процесс альфа по-прежнему не видел: «самое главное» было безжалостно прикрыто крупными квадратами. И что было хуже всего — ему нравилось происходящее.       Ну а что? Показывают же ему руки, ноги, шею и эти абсолютно незаконные ключицы. А соски и пах — нет. Они что, не имеют гражданских прав в Корее?       Чонгук тихо стонал на выдохе, словно сам звук помогал сбросить напряжение. Дыхание сбивалось, становилось частым, поверхностным; ресницы подрагивали, когда он на секунду зажмурился, пытаясь справиться с накрывающей волной. — Тэхен… — простонал он, разводя ноги шире и поднося палец к губам.       Сука. Это было самое пошлое, что Тэхен видел в жизни: красивые пальцы, приоткрытый влажный рот, язык, жадно облизывающий кожу.       Чонгук отнял мокрый палец от губ, развел согнутые ноги почти до шпагата и скользнул рукой туда, вниз, скрытый мозаикой. Он простонал так громко и сладко, что, казалось, стены в палате Тэхена тоже покраснели от смущения. — Стоп, — сказал Тэхен вслух. — Так не пойдет.       Он помолчал, пытаясь выровнять дыхание, и добавил уже спокойнее, но хрипло: — Это слишком интимно для людей, которые не пили вместе даже пива.       Но вместо того, чтобы отвернуться или потребовать у мозга завершения трансляции, он продолжал смотреть — на ритм движений, на реакцию тела, на то, как Чонгук выгибается на кровати дугой. — Ух ты ж йопт, — пробормотал Тэхен с искренним уважением. — Я думал, у него сейчас позвоночник сломается. Гимнаст, блин.       Движения ускорились. Деталей он все равно не видел — спасибо цензуре, — но финал был слишком очевиден. Чонгук выкрикнул его имя, выгнулся струной, и посреди пикселей мелькнули белые вспышки.       Тэхен был в полном замешательстве. Он сидел в тишине своей палаты, ошарашенный. — Я тебе, значит, нравлюсь, — пробормотал он. — Настолько, что вот так. С моим именем на устах.       Он хмыкнул, проводя рукой по лицу. — Не знаю, радоваться мне или срочно менять внешность и паспорт.       После оргазма омеге стало немного легче. Совсем чуть-чуть. Пульс сбавил темп, дыхание выровнялось, но тело все еще оставалось в режиме течки, напоминая: это только первый раунд.       И тут в дверь позвонили.       Звук был резким, пронзительным, как удар молотком по оголенным нервам. Чонгук дернулся всем телом, будто ток прошел напрямую через позвоночник, минуя уши. Напряжение, которое только-только начало отступать, вернулось мгновенно — остро, почти болезненно сжав внутренности.       Тэхен дернулся вместе с ним, фантомно ощущая этот спазм. — Подожди, — напрягся альфа. — Стоп. Кто это? Мы же никого не ждем.       Его раздражение, остаточное возбуждение и неловкое, стыдное удовольствие сплелись в тугой, пульсирующий узел. И именно в этот момент он понял, что следующего шага видеть категорически не хочет. Не здесь. Не сейчас.       Звонок повторился. Настойчиво. Потом за дверью послышался голос — мужской, низкий, уверенный, с теми самыми вибрирующими нотками, которые безошибочно выдают альфу. — Чонгук? — позвали из-за двери. — Это я. Я пришел помочь.       Вот этого хватило.       Тэхену не понадобилось больше информации. Его аналитический мозг, работающий быстрее суперкомпьютера, мгновенно сложил пазл. Картинка вышла быстрая, грязная и абсолютно неконтролируемая. Омега в первой фазе течки. Один. Уязвимый, с потекшими мозгами. И альфа, который ломится к нему в квартиру с предложением «помощи».       Мы все знаем, какая это помощь. — Нет, — сказал Тэхен резко. — Нет-нет-нет. Не открывай.       Он не слушал интонаций, не анализировал тембр. Он слышал только один сигнал сирены: «АЛЬФА ПРИШЕЛ». Все остальное его богатое воображение дорисовало само — старательно, без пикселей, но с такими физиологическими подробностями, от которых сводило скулы.       Дверь щелкнула замком и открылась. — Блядь, — выдохнул Тэхен, чувствуя, как внутри все обрывается. — Нет. Я это смотреть не буду. Я отказываюсь.       Мысль ударила в лоб без обходных путей: его омегу сейчас будут трахать. Ну, потому что это логично. Это биология. В этом состоянии чай не пьют и кроссворды не разгадывают. — Какое, сука, стоп-слово? — лихорадочно спросил он у пустоты. — Где тут кнопка «выйти»? Alt+F4? Диспетчер задач? Я не подписывался на порно с участием третьих лиц!       Чонгук сделал шаг назад, впуская гостя внутрь. Тень альфы упала на пол прихожей. Что именно он сказал, Тэхен уже не слышал. В голове шумело, как в турбине самолета, в груди поднималось что-то черное, злое и вязкое — чувство, совершенно неуместное для человека, который вообще-то просто участвовал в скучной госпрограмме по укреплению семьи. — Нет! — рявкнул он уже вслух, злее. — Все. Хватит. Выключайте это дерьмо к чертям!       Сеанс оборвался.       Тэхен вернулся в свое тело рывком, словно его выдернули из воды за волосы. Тишина палаты оглушила. И эта стерильная тишина разозлила его еще больше.       Он сорвал с себя датчики. Мысли полезли сразу, кишащим клубком, одна поверх другой, цепляясь когтями и не давая покоя.       Как он там? Этот альфа вошел? Он его уже раздел? Чонгук ему позволил? А если да? Почему меня, блядь, это вообще ебет? Я его не знаю!       Он прошелся по палате, как тигр в клетке. Сел на кушетку. Встал. Снова сел. В груди зудело неприятное, жгучее чувство, которое он, при всей своей рациональности, опознал не сразу.       Ревность.       Глупая. Злая. Примитивная. Нелогичная.       Потому что вообще-то Чонгук думал о нем. Потому что это Тэхен был в его голове, в его фантазиях, в его теле, в этом горячем, мокром состоянии. И мысль о том, что сейчас там, на его месте, может быть кто-то другой, кто-то реальный, выбивала из равновесия сильнее, чем весь этот гребаный «Ад эмпатии» вместе взятый. — Это был не опыт погружения в сознание абстрактного омеги, — сказал Тэхен вслух, обращаясь к белой стене, уже понимая, что врет сам себе. — Это был живой человек. Мой человек.       И теперь он не имел ни малейшего понятия, как сделать вид, что ему все равно, если навязчивая мысль «как он там сейчас? » вцепилась в мозг бульдожьей хваткой и больше не собиралась отпускать.       Тэхен был уверен: выйдет из Центра — станет легче. Как после странного, липкого сна: неприятно, местами стыдно, но проснулся — и забыл. Пошел чистить зубы, пить кофе, жить свою нормальную, структурированную жизнь.       Хуй там плавал.       Чонгук не исчез. Он не стоял перед глазами призраком, не мерещился в зеркалах и не преследовал в виде галлюцинаций. Он делал хуже. Он просто мешал. Как заноза под ногтем, про которую забываешь ровно до того момента, пока не попытаешься что-то взять. Или сосредоточиться на чем-то важном.       Например, на собственной, идеально выстроенной жизни.       Тэхен честно, с упорством отличника попытался вернуться в режим рациональности. Он продолжал ходить на работу, стоять в утренних пробках, заполнять отчеты и просто корректно существовать в рамках своей привычной, идеально выстроенной системы ценностей.       Но вирус был запущен. Он начал анализировать.       Они сидели в кофейне. В той самой, модной и светлой, куда Мингю водил его регулярно, стабильно и без тени сомнения. Чонгука сегодня видно не было (Тэхен проверил это первым делом, как только вошел, и разозлился на себя за этот рефлекс).       Мингю заказал себе кофе. Себе.       Тэхену тоже поставили кофе — потому что, ну а что еще они могут заказать в кофейне, блять? Суп из опилок?       Тэхен кофе не пил. Вообще. Никогда. У него от кофеина начиналась тахикардия, и он ненавидел этот горький привкус. Но сказать об этом в сотый раз уже было как-то неловко, как признаться, что ты забыл имя человека, с которым встречаешься три месяца. Поэтому он просто держал картонный стакан, грел руки и изображал человека, которому нормально. Да, он говорил об этом своему омеге раз 99, но Мингю с упрямством осла, лишенного морковки, продолжал этот ритуал.       Мингю что-то рассказывал. Про работу, про коллег, про планы на выходные. Он был рядом. Физически. Сидел близко, касался его колена своим, иногда улыбался той самой «правильной» улыбкой. Все было по идеальному справочнику отношений, том первый, глава «Стабильность».       И тут Тэхен с ледяным ужасом понял, что снова включил аналитику. Не потому что хотел. А потому что теперь, после трех дней в чужой шкуре, он умел считывать омег чуть лучше.       Мингю не дергал руками, когда рассказывал. Не залипал взглядом на его губах, теряя нить разговора. Не смотрел так, будто Тэхен — единственное интересное, что есть в помещении, в городе, на планете Земля.       Когда Тэхен наклонялся ближе, вторгаясь в личное пространство, Мингю не тянулся навстречу, как намагниченный — он просто оставался там, где был, вежливо принимая близость. Когда Тэхен касался его руки, тот даже не пытался сжать пальцы в ответ. Он не отстранялся — и на том спасибо.       Даже в их сексе так было. Нормально. Хорошо. Технично. Без сюрпризов. Без того ощущения, когда вы горите вместе как сухой лес, и вам плевать, что сгорит весь мир.       Мингю был рядом как идеально красивая картинка из Pinterest — удобная, правильная, эстетичная, но наигранная, шопиздец. Это как 200 фотографий, сделанных на пляже, из которых ты скрупулезно, с лупой выбираешь одну, где живот втянут, а свет падает выгодно.       И вот тут Тэхену стало по-настоящему не по себе, потому что раньше, до этого проклятого эксперимента, его это полностью устраивало. — Ты сегодня какой-то странный, — заметил Мингю, отпивая свой латте. — Все нормально?       Тэхен посмотрел на него и понял, что не злится. Не обижается. Не чувствует себя обманутым. Просто сидит напротив человека, который ему катастрофически не подходит. Как деталь от другого конструктора. — Скажи честно, — попросил он. — Ты меня хочешь?       Вопрос прозвучал без надрыва, без драмы, почти буднично — с такой же интонацией спрашивают: «Ты ключи от машины на тумбочке не видел?».       Мингю задумался. Реально задумался, а не включил заготовленную дежурную улыбку. — Ну… да, — сказал он наконец, взвесив все «за» и «против». — Ты классный. С тобой спокойно. Ты надежный как скала. Мне с тобой удобно.       Вот тут все и встало на свои места с громким щелчком. — Удобно, — повторил Тэхен, просто фиксируя медицинский факт. — Да, — кивнул Мингю, не чувствуя подвоха. — Это же хорошо? Комфорт в отношениях — это главное.       И Тэхен понял, что «да» он сказать не может. Язык не поворачивается. Потому что ему этого было больше недостаточно. Он не хотел быть удобным. Он не хотел быть «надежным вариантом».       Он хотел быть тем, от кого сбоит дыхание. Тем, о ком думают, очаровательно краснея и кусая губы. Тем, кто вызывает желание — животное, нелогичное, острое — одним фактом своего существования в радиусе километра.       Он хотел быть нужным, как воздух, а не функциональным, как кофеварка. — Это не плохо, — сказал он наконец, отодвигая нетронутый кофе. — Просто… не мое. Давай расстанемся?       Мингю нахмурился, но не стал спорить, бить посуду или заламывать руки. Он вообще был тихим и неконфликтным. Хорошим, замечательным, добрым парнем. Просто не тем. — Если ты так решил… — он пожал плечами. — Жаль. Но ладно.       Когда они вышли из кофейни и разошлись в разные стороны — легко, без сцен, — Тэхен поймал себя на очень простой и пугающей мысли: он снова вспомнил Чонгука.       Он хотел увидеть его улыбку. Сделать ему приятно. Доставить удовольствие. Увидеть, как тот краснеет.       И это было бесконечно, невыносимо раздражающе.       Потому что Чонгук был неудобным для его нынешней жизни. Нелогичным. Шумным (в своей голове). Невротичным. Абсолютно неподходящим для его аккуратного, выстроенного по кирпичику плана на пятилетку.       Зато от мысли о нем все еще что-то тянуло внутри, ныло сладкой болью, как от незакрытого гештальта, который ты вообще-то не планировал открывать, но он, сука, сам распахнулся. — Отлично, — сказал Тэхен сам себе, глядя на серый асфальт. — Просто охуенно.       Он глубоко вздохнул, признавая поражение. — А теперь я с этим живу. И что мне с этим делать?       Тэхен ходил в эту кофейню уже шестой день подряд. Как маньяк. Как сталкер. Как человек, у которого окончательно поехала крыша на почве незакрытого гештальта.       Он знал это точно, потому что те три дня в сознании омеги, по его математически выверенным расчетам, случились примерно три месяца назад (судя по присутствию Мингю в кадре). А значит, если он опоздал, Чонгук за это время мог уволиться, сменить график, переехать в Пусан к бабушке или, в худшем, кошмарном сценарии, родить пятерых детей от кого-нибудь более расторопного. Например, от того мудака-альфы, который вошел к нему в квартиру в третий день. Тэхен ненавидел этого гипотетического альфу всем сердцем. Он бесил его одним фактом своего существования. И особенно тем, что он, сука, дышит одним воздухом с Чонгуком.       Эта мысль жалила и подгоняла одновременно. Тэхену хотелось найти, забрать, присвоить, поставить печать «МОЕ» и больше никогда, ни на секунду не отпускать омегу, от которого так не романтично, некрасиво и основательно сносило крышу.       Он толкнул дверь, зашел внутрь, огляделся — и увидел Чонгука за стойкой.       Тело предательски отреагировало сразу, без команды: в груди сжалось, дыхание стало глубже, а внутри поднялось это знакомое, древнее, раздражающе-точное альфье ощущение: «Нашел. Мой».       Чонгук поднял взгляд.       Узнал. Сразу. Это было видно по подрагивающим рукам, которые замерли над кассой, словно их парализовало. Он завис на секунду, взгляд панически дернулся в сторону, а щеки и шею залило такой густой краской, что плохим освещением это уже не объяснялось.       Тэхен фиксировал детали автоматически, как сканер. Чонгук слегка прикусил губу, сделал лишний, судорожный вдох, выпрямился слишком старательно, пытаясь выглядеть нормальным сотрудником, когда ему ни разу не было нормально. Смущение читалось в каждом его микродвижении.       Он подошел. — Чай. Зеленый. Большой, — сказал Тэхен, потому что больше ничего умного в голову не пришло.       Он ждал.       Пока ждал, поймал себя на том, что стоит слишком прямо, втянув живот, и дышит слишком часто — будто он не взрослый, состоявшийся, уравновешенный альфа, а школьник с первым крашем нахуй в жизни.       Когда Чонгук наконец поставил перед ним стакан, дрожащей рукой пододвинув его по стойке, Тэхен увидел на крышке рисунок. Маленькое сердечко, нарисованное маркером. Неровное, кривое, явно вырвавшееся из-под руки раньше, чем мозг успел включить цензуру. — Блядь, — тихо, одними губами пробормотал Тэхен, глядя на этот символ капитуляции. — Он же всегда такие рисует клиентам, да? Или мне просто пиздец как хочется верить в свою исключительность?       Он дождался конца смены. Сидел за дальним столиком, цедил остывший чай и гипнотизировал затылок бариста. — Чонгук, — сказал он, перехватывая его на выходе, когда тот снял фартук. — Можно тебя на пару слов?       Омега вздрогнул, но робко кивнул.       Они вышли наружу. Дверь хлопнула, отрезая уютный запах кофе. Сразу стало шумно от дороги, душно, воздух показался плотнее, наэлектризованнее — как бывает перед грозой или перед разговором, который изменит всё.       Тэхен молча протянул ему плотный бумажный пакет. — Это тебе. — Макадамия?.. — Чонгук открыл пакет и завис, откровенно ахуевая от десятка пачек с его любимыми, дорогими орехами. Он часто заморгал, переводя взгляд с пакета на Тэхена, явно пытаясь понять: это подкат, благотворительность или издевательство? — Я запомнил, — просто сказал Тэхен. — Ты их хотел. Тогда.       Чонгук посмотрел на него так, будто сейчас услышит признание в серийном убийстве. В его глазах читался страх вперемешку с надеждой. — Я сейчас скажу одну вещь, — произнес Тэхен, глядя ему прямо в глаза. — И после этого ты имеешь полное моральное и юридическое право послать меня на хуй. Ударить. Укусить. Сдать в полицию или продать на органы — действуй по ситуации.       Чонгук сглотнул. Кадык дернулся. Зрачки расширились, ноздри хищно втянули воздух. — Я слушаю. — Я участвовал в госпрограмме, — начал Тэхен, чувствуя себя идиотом. — Про углубленную эмпатию. Меня поместили в сознание омеги. На три дня.       Он сделал паузу, потому что сам снова почувствовал, как внутри все сжимается от фантомных воспоминаний. — Это был ты.       Чонгук побледнел, став похожим на бумажный стаканчик. Потом медленно, с шипением выдохнул воздух через нос. — Это… — он запнулся, переваривая информацию. — Это многое объясняет. Пиздец как. — Мне не понравилось, — честно, рубя правду-матку, сказал Тэхен. — Не опыт. А то, что случилось потом. Мне стало слишком не все равно. На тебя. На твои реакции. На то, как ты себя накручиваешь. Я испугался. Особенно когда…       Он резко, почти агрессивно посмотрел на Чонгука, впиваясь взглядом в его лицо. — Тот альфа. Который приходил. Кто он, блядь, такой?       Ревность ударила снова — тупым предметом в живот, в грудь, свела челюсть судорогой. Сука, он этого гипотетического чувака, которого он знать не знает, был готов раскатать в асфальт катком собственной ревности прямо сейчас. — Коллега, — быстро, испуганно ответил Чонгук. — Мы вместе работаем, сменщик мой. Он принес подавители. Просто помог, по-человечески. Без сексуального подтекста вообще, папой клянусь, здоровьем клянусь! — Он тебя не…? — Нет! — отрезал Чонгук, аж отшатнувшись. — Господи, нет. Он просто нормальный мужик, который работает со мной жопа к жопе два года. Он понял, что у меня начнется течка раньше меня самого, вот и приперся с таблетками, потому что знал, что я, идиот, забыл. Святой человек, честное слово.       Тэхен почувствовал, как камень размером с дом падает с плеч. — Хорошо. Это… хорошо. А теперь, — сказал Тэхен и сам понял, что тормоза отказали, он летит с горы и уже не свернет, — я скажу еще одну вещь. Самую паскудную.       Он помолчал секунду, собираясь с духом. — У меня была пара. Мингю. Тот, с кем я приходил. Ты тут вообще ни при чем, — добавил он поспешно, видя, как у Чонгука вытягивается лицо. — Я не бегал от него к тебе, не изменял и не выбирал между вами как на рынке.       Чонгук дернулся, словно его ударили. — Тогда… — он снова запнулся, голос дрогнул. — Тогда почему ты сейчас говоришь мне все это? Зачем? — Мы расстались, — сказал Тэхен просто, как факт. — Из-за тебя.       Чонгук замер. Щеки вспыхнули мгновенно, ярко, будто его застали за просмотром того самого японского порно. Он отвел взгляд, уставившись в асфальт, потом снова поднял, нервно, до боли прикусив нижнюю губу. — Я понял одну вещь, — продолжил Тэхен, глядя ему прямо в душу. — Я увидел, как это выглядит, когда тебя хотят. Не потому что ты удобный, как домашние тапочки. Не потому что с тобой спокойно и безопасно. А потому что у человека от тебя крышу сносит, плавит предохранители, и он сам этому не рад, но ничего не может сделать.       Чонгук сглотнул. Дыхание сбилось окончательно, плечи поднялись к ушам, взгляд потемнел, став глубоким и влажным. — И после этого, — добил Тэхен, — возвращаться к «удобному» партнеру я уже не мог. И не захотел. Это было бы нечестно. Ни к нему. Ни к себе. Ни к тебе. Ни к нашему сыну. Или пятерым, о которых ты там мечтал.       Чонгук молчал, глядя куда-то в сторону, продолжая терзать губу зубами, пока сам себя на этом не поймал и не разжал челюсти. — Ты… — тихо, почти шепотом сказал он. — Ты вообще понимаешь, что говоришь? — Да, — твердо кивнул Тэхен. — Именно поэтому я это и говорю. Я в полном сознании.       Чонгук смотрел на него внимательно, не моргая, грудь его ходила ходуном. — А теперь, — сказал Тэхен, чувствуя, как его ведет, штормит от близости именно этого человека — неправильного, нервного, нужного до дрожи, — я скажу еще одну вещь. Контрольную.       Он сделал шаг ближе, нарушая все границы. — Я хочу, чтобы ты жил со мной. — Что?! — Чонгук дернулся, едва не выронив орехи. — Мы… ты… ты серьезно? Мы же… — Абсолютно, — перебил Тэхен. — Я не хочу свиданий, кино и букетов. Я хочу видеть тебя целиком. Хочу знать, как ты дышишь во сне, как у тебя расширяются зрачки, когда ты волнуешься, как ты пахнешь утром до душа. И если меня от этого все еще будет плющить так же, как сейчас, — значит, это правильно. Значит, это оно.       Чонгук стоял красный как рак, растерянный, с пакетом макадамии в руках, сжимая его так крепко, что фольга внутри жалобно шуршала. — Это… — он нервно усмехнулся, глаза блестели. — Это слишком быстро. Это безумие. — Да, — легко согласился Тэхен. — Но я альфа. Я так работаю. Вижу цель — иду к цели. Сюрприз, блядь.       Он замолчал, давая время на панику и ее преодоление.       Чонгук посмотрел на него. Потом вниз, на свои ботинки. Потом снова поднял взгляд — испуганный, но решительный. — Я… боюсь, — признался он тихо. — Я тоже, — ответил Тэхен честно. — Пиздец как боюсь. Но давай бояться вместе? Вдвоем оно как-то веселее.       Чонгук выдохнул. Шумно, дрожаще. И кивнул. Робко. Неуверенно. Но абсолютно точно искренне.       Тэхен это знал, чувствовал кожей и не сомневался в этом человеке ни секунды.