Дождь и глаза.

За окном слышался шум. Капли падали с неба, ударялись о листья, задерживались на их краях, собирались и срывались вниз. Они стекали по стеклу, оставляя неровные линии, пересекались, дробились, исчезали. Асфальт покрывался тёмными пятнами, которые медленно расползались и растворялись среди других следов воды. Звук дождя менялся — становился плотнее, затем рассыпался на отдельные удары, возвращаясь снова, без ритма и обещаний. Город продолжал движение. Люди шли по улицам, ускоряя шаг, опуская головы, прикрывая лица воротниками и зонтами. Их силуэты размывались в потоке воды, движения становились резкими и однотипными. Разговоры обрывались, растворялись в общем шуме. Он оставался на месте, позволяя этим звукам существовать рядом, фиксируя каждый удар капли, каждое эхо между домами. Когда взгляд задерживался дольше обычного, пространство начинало меняться. Возникало ощущение множественности. В темноте проступали глаза — не лица, только взгляды. Они располагались на разной высоте, на разном расстоянии, будто слой за слоем. Они не двигались и не исчезали, оставались направленными в одну точку. Их было слишком много, чтобы сосчитать, и каждый добавлял напряжение, сгущая воздух. Тело реагировало. Плечи напрягались, дыхание сбивалось, мысли теряли чёткость. Взгляды не приближались, не отступали, они просто существовали. Их присутствие ощущалось давлением, тяжестью и невозможностью сместиться в сторону. Со временем это ощущение становилось фоном, постоянным, как шум за окном, как тень в поле зрения. Постепенно вокруг выстраивались силуэты. Они не имели чётких очертаний, лишь намёк на форму. Их расположение замыкалось в круг, оставляя центр пустым. В этом центре находилось тело — сжатое, согнутое, неподвижное. Руки закрывали лицо, колени были подтянуты, спина образовывала замкнутую линию. Пространство вокруг оставалось заполненным взглядами, фиксирующими каждое движение, каждую паузу. Звуки дождя продолжали существовать отдельно, капли продолжали падать, стекать, исчезать. Город продолжал движение.

***

Зелёный свет заполнял поле зрения. Он не имел источника и не отбрасывал тени. Он просто присутствовал, окрашивая всё вокруг в один оттенок. Слово повторялось. Сначала на периферии, затем ближе, затем повсюду. Оно не требовало прочтения — взгляд цеплялся за знакомую форму автоматически, снова и снова. Повтор создавал давление, одинаковые буквы выстраивались в ряды, перекрывали друг друга, не оставляя промежутков. Глаз находился в центре изображения. Прикрытый, напряжённый, с неровной линией века. Зрачок едва различался сквозь цветовой шум. Веко подрагивало, фиксируя попытки удержать фокус. Пространство сжималось до этого кадра, до этого взгляда, который не смотрел и не закрывался полностью. Моргание происходило медленно, будто каждый раз требовалось усилие, чтобы разорвать контакт с тем, что находилось перед ним. Фразы появлялись фрагментами. Они не образовывали диалог, не складывались в просьбу. Слова существовали отдельно, без интонации, без адресата. Они фиксировали состояние, повторяли его, закрепляли. Между строк оставалось пустое место, но оно не давало передышки. Внимание возвращалось к повторяющемуся слову, к его форме, к его цвету, к его количеству. Внутри это ощущалось телесно. Напряжение в челюсти, застывшее положение плеч, сжатые пальцы. Мысли не формировались в последовательность, они существовали короткими импульсами, обрывались, возвращались к одному и тому же. Каждая попытка отвлечься приводила обратно — к глазу, к тексту, к цвету. Пространство становилось плоским, глубина исчезала. Со временем повтор переставал различаться. Буквы теряли значение, оставляя после себя только форму и ритм. Слово превращалось в фон, но не исчезало. Оно продолжало существовать, занимая место, не позволяя его освободить. Взгляд фиксировался в одной точке, дыхание выравнивалось механически, тело оставалось неподвижным. Надпись оставалась на стекле несколько секунд, потом расплылась вместе с каплями. Белое пятно вытянулось, потеряло форму, стало частью отражения. В комнате было темно, свет шёл только с улицы. Экран телефона лежал на столе, не включаясь. Он стоял, опираясь ладонью о подоконник. Пальцы холодные, ногти коротко подстрижены. За стеклом проехала машина, фары прошли по потолку и исчезли. — Ты опять не спишь? — спросил бледный маньяк. Голос обычный. Не тихий, не громкий. Он стоял в дверях, не заходя. — Не получается, — сказал стоящий у окна. Он кивнул. Подошёл к столу, взял кружку, покрутил в руках, поставил обратно. — Чай остыл. — Я потом. Он пожал плечами. Несколько секунд они молчали. С улицы донёсся звук тормозов, где-то хлопнула дверь. Домовладелец сел на пол, прислонившись спиной к стене. Колени подтянуты, телефон в руках, экран погашен. Он поднял голову. — У тебя опять это? — Да. — Понятно. Никто не уточнял, что именно. Это слово уже использовалось раньше. Оно подходило сразу ко всему. Бледный сел на край стула. — Ты ел? — Угу. — Когда? — Днём. Он не стал продолжать. Потёр лицо ладонями, посмотрел в окно. Надпись уже исчезла, но ощущение от неё осталось — как след от света, если долго смотреть в одну точку. — Ты сегодня выходил? — продолжал. — До магазина. — Людей много было? — Обычно. Бледный кивнул и снова опустил взгляд. — У меня так же было на прошлой неделе. Эта фраза прозвучала без утешения и без жалобы. Просто как факт. Он сел на подоконник, подтянул ноги. — Иногда кажется, что смотришь со стороны. — Да, — согласился домовладелец. — И вроде всё твоё, — добавил он, — а будто не ты. Он выдохнул. — Ага. Снова тишина. — Ты завтра пойдёшь? — спросил он. — Постараюсь. — Если что, я напишу. — Хорошо. Бледный встал, потянулся, подошёл ближе. — Я могу остаться. — Останься, — сказал домовладелец сразу. Тот кивнул, без комментариев. Сел рядом, плечом к плечу. Контакт был минимальный, но достаточный. За окном дождь продолжал идти. Свет в лужах дрожал, вывески распадались на фрагменты. Вопрос больше не появлялся буквами, но его форма сохранялась где-то внутри.