Не учитель

      Когда Священное Дерево кутается в морозное покрывало, а люди из деревни под горой начинают готовиться к празднику, она, ни о чем не подозревая, мастерит бамбуковые зонтики. Готово всего две дюжины из сотни, но руки у нее уже усталые и мозолистые — потому что она не иначе как в пику Зейну не носит перчатки.       Несправедливо, хочет сказать она, но вовсе не из-за мозолей — просто руки Зейна в белых с оторочкой перчатках складывают печати так ловко и элегантно, что ее отчего-то бросает в жар. Что еще он мог бы сделать этими руками? Да она сама бы сложилась, согнулась, как он только пожелает — но холодному божеству судеб и невдомек. Это самое божество, величественное и чуть отстраненное, наблюдает за тем, как она мастерит свитки, и замечает, не может не замечать дрожь усталых пальцев и следы от заноз.       Она мастерит очередной зонтик, не глядя протягивает руку за палкой для рукояти, но ее пальцы находят лишь пустоту. Удивленно поднимает голову и встречается взглядом с Зейном, стоящим совсем-совсем близко.       — Ой, — растерянно восклицает она, и щеки заливает румянец, — учитель…       — Я тебе не учитель, — вздыхает он и в привычной манере потирает пальцами переносицу. Жест знакомый и такой не-божественный, что она невольно улыбается. — Достаточно на сегодня, тебе нужен отдых.       — Правда? Как здорово! — она мгновенно вскакивает со стула, так резко, что даже теряет равновесие, и Зейну приходится поймать ее за локоть и помочь устоять. А еще зовет себя воительницей! Как неловко… — Что будем делать? — спрашивает она, чтобы отвлечь внимание.       — В деревне сегодня праздник, — произнес Зейн с намеком на улыбку в голосе, — можем спуститься и посмотреть.       В конце концов, ей пора познакомиться с людскими традициями. Пока снег не растаял, он должен ко всему ее подготовить.

***

      Воздух в деревне пропитан запахами хвои и эвкалипта, печного дыма и жженого сахара. В нем плывет и звенит что-то волшебное и очень хрупкое — тише перезвона колокольчиков, мягче свежего снега. В груди у нее отчего-то покалывает, и дышать одновременно легко и очень трудно. Хочется танцевать, но она хочет казаться в глазах Зейна взрослой и степенной, насколько возможно — и не замечает, что идет немного вприпрыжку.       Он все видит — и улыбается, потому что давно ее такой не видел. С самого прошлого праздника, после которого вселенная решила, что их дни вместе уже сочтены… но пока еще есть время. Время разглядывать снежинки, что сверкают в последних лучах солнца и первых загорающихся фонарях. Танцевать под песни уличных музыкантов так, чтобы человеческая кровь кипела, а божественная горела, откликаясь на немой зов. Зейна тянет к ней не как магнитом — как первозданной силой, которую ему не суждено обуздать.       И однако он сохраняет в себе крупицы контроля. Они бродят по ярмарке, разглядывая безделушки. Пробуют угощения — она смакует сладкую сдобную булочку, Зейн смотрит с нежностью и — совсем немножко — с завистью, ведь он и сам тот еще сладкоежка. Она отламывает кусочек и беспечно подносит к самым его губам.       Когда его губы касаются ее пальцев, у нее краснеют щеки, а у него — кончики ушей.       — Переночуем сегодня в деревне, — предлагает Зейн, чтобы поскорее сменить тему, и ее глаза загораются в предвкушении. Он говорит себе, что хочет, чтобы она подольше была рядом с людьми — на деле же просто хочет продлить их побег от реальности. И поддаться той силе, что тянет их друг к другу, ему тоже хочется до безумия.       На постоялом дворе старушка наметанным взглядом замечает в них не только богато одетых приезжих, но и то, что они сами в себе отрицают. А может, так просто сложилось, что в канун Рождества в деревне слишком много чужаков, которым нужна крыша над головой.       — Комната будет только одна, — сообщает женщина, выложив на стойку ключ от номера, — но вам и вашей жене места хватит.       — Он мой… — «учитель», хочет возразить она, но слова замирают на кончике языка. Словно если их не сказать, то они не станут правдой, и останется только «он мой», честное и бесстыдное и чуть-чуть невозможное… — спасибо, госпожа. С Рождеством вас, — мямлит она, сжимая ключ мозолистыми тонкими пальцами.       Рука в белой перчатке мягко ложится ей на талию и подталкивает наверх. Мысли тотчас покидают голову, остается одна-единственная — что даже сквозь все слои ткани его прикосновения обжигают.       — Пойдем, — мягко говорит Зейн, склоняясь к ее уху, — тебе стоит отдохнуть после всех танцев.       Она отводит взгляд и краснеет, чуть-чуть смущаясь, но все равно предвкушая момент, когда они останутся наедине.       — Ты учил меня, что врать плохо, — насмешливо говорит она, когда за ними закрывается дверь. В простенькой комнате мало что напоминает о празднике, разве что в вазе стоит, помимо жасмина, несколько веточек омелы и остролиста.       — Может быть, — послушно кивает Зейн, но покладистость напускная, и улыбка слишком лукавая, — но я не твой учитель. Уж точно не прямо сейчас, — вкрадчиво произносит он и медленно снимает перчатки.       Рождество — божественный праздник, но у нее другой, ее собственный бог, даже если это и богохульство. Этому богу она возносит свои молитвы во сне и наяву, с этим богом ее душа связана в каждом из подлунных миров.       Мастер судьбы, властвовать над ним позволено ей одной — его самой верной жрице, его самой пылкой верующей.       — Как ты и сказала, я твой. А ты моя, — шепчет Зейн между поцелуями, и для чувства, что он в ней вызывает, еще не придумали иного слова.       Христиане празднуют Рождество, для христиан подобное — грех, но им все равно. В такие ночи, как эта, они притворяются, что не боятся, что одна из них станет последней.

***

      Она просыпается с чувством боли в пояснице и гудящей головой. Просыпается за столом, за которым мастерила бамбуковые зонтики накануне — вот они, лежат чуть поодаль, и у одного из них все еще недостает ручки.       — Неужели всего лишь сон, — бормочет она огорченно и протирает рукой глаза.       Ручка от зонтика лежит с краю стола, рядом с ней — ваза с цветами и пара белых перчаток, под которыми она находит записку.       — «Береги свои руки, вот мой тебе урок», — читает она вслух и уже совсем не понимает, приснилась ли ей ночь Рождества.       В вазе стоит букетик жасмина и омелы, и это все, что ей нужно знать, — остальному ее научит учитель.