Любовь или Дружба?

Любовь странная штука. Она способна полностью изменить человека, его принципы, взгляды на жизнь и устои по которым он изначально жил. Это с одной стороны прекрасное, яркое чувство, способное вдохнуть новую жизнь, дать силы, веру, надежду, в один миг может обернуться самым страшным кошмаром. Она может в одно мгновение забрать всё что у тебя есть, разбить тебя полностью и оставить умирать на обломках собственных неоправданных надежд и вложенных чувств. Она за минуту сможет растоптать твой мир, превратив мечты в пепел, заставит опуститься на колени, пораженно склонив голову. Влюбленный человек сравним с нарко или алкозависимыми, только если у вторых это происходит осознано, что они сами выбирают этот путь убивая свой организм токсичными веществами, то с первыми всё гораздо сложнее. Любовь не приходит ниоткуда из и не исчезает в никуда. Она зарождается медленно, шаг за шагом. Сначала ты просто узнаешь собеседника, его жизнь, работу, хобби и круг общения, а после уже и сам начинаешь раскрываться. Ложное ощущение безопасности и доверия. И когда ты уже показал человеку душу, показал слабые места и самое страшное, дал прикоснуться к сердцу, вы даже не задумаетесь, что сами надеваете петлю на шею, с каждым разом всё сильнее и сильнее затягивая её. Из легкого интереса прорастает симпатия, сначала как к личности, а после уже как к партнеру. Вы уже потихоньку начинаете фантазировать о совместном будущем, строите воздушные замки и запускаете розовых пони. Оттуда и выходит привязанность, а в последствии и любовь. Или же нет? Вопрос спорный и каждый ответит на него по своему, исходя из личного опыта. Для кого то это так и останется просто симпатией и созависимыми отношениями, а кто то скажет что эта та самая чистая и неподдельная любовь. И хорошо если чувства взаимны, это прекрасно. Романтика, поцелуи под звездным небом, свидания в парке или уже совместная жизнь. Это идеальный исход. А если твои чувства - это только твои чувства? Что если собеседник не чувствует к тебе ничего кроме дружеских чувств. Или ещё хуже, ненавидит тебя всем сердцем. Вот тут и раскрывается та самая "тёмная" сторона столь окрыляющего чувства. Здесь уже есть место ревности, на которую ты можно сказать не имеешь права. Взгляды, что заставляют сердце биться с неистовой скоростью, создавая ощущение, что оно сейчас выскочит из груди. Прикосновения, что вызывают лавину эмоций, накрывающих с головой и очень быстро надевающие розовые очки из иллюзий и мечт. Это больше похоже на болото, в которое ты собственноручно себя погружаешь, не думая о том, какая реальность на самом деле и какие последствия будут. Вот и Чанбин погряз в этой тягучей, всё сильнее засасывающей его пучине собственных мыслей. Объект его мечтаний учился двумя курсами старше. Бан Кристофер Чан - студент третьего курса экономического факультета. Высокий, накаченный, с короткой стрижкой, больше похожую на ту, когда только проснулся с утра и на голове красовалось "воронье гнездо", пепельный блонд идеально сочетался с темно - кофейными, почти черными глазами, что пробирали до самых костей, готовые вытряхнуть и вывернуть твою душу на изнанку и пухлыми, розовыми губами, которые больше походили на женские. Он был влажными мыслями не только многих девчонок университета, но и Бина. Только если представительницы прекрасного пола могли смотреть из далека и томно вздыхать, когда тот проходил мимо, не обращая на них никакого внимания, то Со повезло намного больше. Он был одним из немногих с кем Чан общался не только в университете, но и вне. Они часто зависали у старшего дома, играя в игры, делая домашку в универ или просто болтая. Для парня такие часы становились минутами рая, когда он мог находиться рядом с любимым человеком. Только вот была одна малюсенькая проблема, которая омрачала эту столь прекрасную картину. Да Чан был добрым, терпеливым, понимающим, заботливым, Чанбин бы мог описать его всеми положительными прилагательными мира, если бы не одно но. Бан не чувствовал романтических чувств ни к кому. Да он мог по дружески флиртовать и подкалывать друзей, но не более. Он считал отношения и любовь в целом - ненужной в его жизни вещью, мешающей в постигании целей. Его называли волком-одиночкой, сольным человеком или просто холодным. Но мужчину это ни капельки не задевало, он лишь молча наблюдал за тем как его близкие находят себе вторых половинок, а после расстаются, плачась ему в плечо и заливая горе спиртным. На что он лишь усмехался, в очередной раз убеждаясь что любовь жестока. Бин много раз слышал от старшего товарища что вся вот эта розовая мишура лишь временно, что после ванильной нежности и ласки приходит боль и разочарование и тот кивал, не показывая того, насколько сильно его ранила его позиция - каждое слово, как пулевое, пробивало насквозь, заставляя корчиться от боли с улыбкой на лице и фразами "да, да ты прав, всё это херня". Когда Со находился совсем близко, он мог почувствовать легкий, еле ощутимый аромат табака и древесины, хотя мужчина никогда не курил и всегда останавливал свой выбор цветочных или фруктовых ароматах. Каждый раз когда омега лишь на миг улавливал знакомые нотки, они действовали на него хуже, чем самый крепкий алкоголь или тяжелый наркотик. Он буквально сходил с ума и не мог не реагировать, конечно в присутствии альфы он старался сдерживаться или же держался на расстоянии, хоть и получалось это с огромным трудом. Период течки для младшего был хуже любой пытки или испытания. В эти дни он буквально был готов сдать экзамен у самого злого преподавателя, лишь бы это хоть как то ослабило его похоть. Со был буквально хуже самой законченной нимфоманки в период обострения. Обычно на этот период он брал "больничный" и запирался дома, стараясь не выходить за пределы квартиры. Запах молочного шоколада и ванили был настолько ярким, что им пропитывался каждый сантиметр, каждая поверхность к которой он прикасался. На улице стоял теплый апрельский день. Весна уже во всю шагала по городу, озаряя улицы теплым и ярким солнцем. Природа уже во всю просыпалась от долгого сна и на деревьях распускались первые листочки. Бин сидел у своего старого, но проверенного годами друга - Джисона. Они как всегда, говорили обо всем и не о чем, но когда Хан невзначай спросил про старшего, глаза омеги с тоской и грустью опустились вниз, а взгляд был направлен в пол, рассматривая совершенно обычные черные носки парня. - Джи, я уже не знаю что с собой делать, понимаешь, ему на меня как на парня абсолютно наплевать, даже не как на парня, как на омегу. Обычно альфы стараются доминировать, заполучить, побыстрее взять, а он, ему совершенно по боку на законы природы. - с особой горечью произнес младший, поднимая глаза на друга. - С собой ничего не делать, посади свою жопу на диван и сиди ровно, а вот на счёт него...Сложно, сложно, я даже не знаю что тебе предложить, хотя...- Хан задумался, откинувшись на спинку дивана, устремляя глаза в потолок. - Есть у меня одна идейка, что если тебе его приворожить? - с едва скрываемой улыбкой выдал он. - При...что? Джи, ты вообще в своём уме, я не буду этого делать, это грех, тем более я не верю во всю эту вашу магию. - всплеснул руками Чанбин, отрицательно мотая головой, он явно был настроен против данной затеи, но посмотрев на друга, чьи брови искривились в вопросительной гримасе, что то в душе щёлкнуло, как выключатель. - А мучать себя не грех? Изводить себя, выжимая всё до последней капли это не грех? Бин, я тебе дело говорю, у меня даже знакомый есть, который занимается подобным, я тебе просто предлагаю стать счастливым, просто чуть облегчить путь до сердца этого придурка. - Джисон был настроен решительно, он действительно хотел ему помочь. парень уже не мог смотреть за тем, как его друг чахнет каждый раз, как побудет дома у альфы. - Я...я не знаю даже. - Чанбин был полном замешательстве, он действительно не понимал, стоит ли ему прибегнуть к "легкому способу" и стоит оставит всё как есть и дальше мечтать о Чане и представлять его при каждой течке, сходить с ума от запаха и желать быть только его. Вечер пришел быстро, в хорошей компании время летит с такой скоростью, что не успеваешь понять, как так быстро прошли четыре часа. Стоя в коридоре и накидывая на себя кожанку, Бин смотрелся в зеркало, но тень сомнения в правильности, в честности, пожирала его с каждой минутой. Джисон лишь пару раз усмехнувшись протянул листочек с адресом и похлопал того по спине, желая удачи. Атмосфера в такси казалась настолько гнетущей, что омегу не спасала даже включенная на всю громкость музыка в наушниках. Мысли плотной стаей, клевали его, тысяча вопросов возникала в одночасье, а ответы так и не были найдены. Приехав к частному участку, Бин посмотрел вокруг. Дачные домики аккуратно стояли в ряд, газоны пострижены, а территории убраны. Но как только глаза омеги упали на нужный ему дом, он тут же заметил мужчину лет шестидесяти, державшего дверь калитки. Взгляд был настолько пристальным и холодным, что парень мгновенно съёжился, но как только старик жестом показал ему входить, Со поплелся медленными шагами, проходя на участок. Двор смотрелся весьма современно, так и не скажешь что здесь живет пенсионер. - Знаю за чем явился и потревожил меня в столь поздний час. - спокойный голос мужчины раздался за спиной омеги. Он резко остановился, а после медленно, с особой осторожностью повернул голову в сторону. - Джисон рассказал? - тихо, почти шепотом произнес Бин, не ожидая, что морщинистая рука старика ляжет на его затылок, легко сжимая шею. - Дружок твой не причем, я сам чувствую, чувствую что душа у тебя болит, что любишь ты, что страдаешь. а он подлец такой тебя не замечает, говорит что не нужна ему пара. - слова колдуна били прямо в цель, каждое слово - точное попадание. Когда они зашли в дом, парень тут же оценил минималистичный интерьер, но он повел его в маленькую комнату, больше похожу на кладовую. Свет маг не включал, он лишь ловко достал из кармана спичку и легчим движением руки зажег две большие черные свечи, усаживаясь на массивный стул и жестом приглашая юношу присесть. Как только омега оказался напротив старика, тот тут же попросил вещь, которая хоть как то связанная с Чаном. Но с собой у него был только мягкий брелок, который тот отдал Бину, потому что стал не нужен. Колдун долго вертел игрушку в руках, а после усмехнулся кладя её на стол. - Друг надоумил, и не вздумай отпираться, я всю правду знаю. Но ты не бойся, я не кусаюсь, помогу с твоей проблемой. Будешь ты с любимым. - его баритон не внушал Со никакого доверия, он лишь послушно сидел и слушал. - Игрушку я у тебя заберу, нужна она мне будет, а от тебя нужно будет лишь одно. Ровно пять дней и пять ночей сиди дома. Молчи, ни на какие звонки и сообщения не отвечай, не отсвечивай, а то не сработает. На шестой день сам к тебе явиться на порог. Ты пусти его, но для завершения ритуала мне нужен будет плод вашей "любви", нет, дитё мне своё тащить сюда не надо. Нужно что бы он тебя оплодотворил, тогда ритуал можно считать завершенным. Он будет твоим до конца дней, только вот знаешь что, милый. - стрик усмехнулся. - Не пожалей о своём выборе, иногда лучше остаться друзьями с теми кого мы любим. Он уже сидел в машине, когда до него наконец докатилась вся нелепость происходящего. Уехал. Просто взял и уехал от колудна — человека, от которого принято бежать, а не ехать на другой конец города. Окно холодное и запотевшее, отражало его собственное бледное, потерянное лицо. А внутри бушевал хаос, который он не мог ни назвать, ни утихомирить. Это была не просто смесь эмоций — это была гремучая, ядовитая каша, где страх склеивался с надеждой, отвращение к собственной слабости — с пьянящим предвкушением, а леденящий ужас перед будущим — с глухой, животной тягой, которая тянула его, как магнит, к Чану. Он чувствовал себя марионеткой, у которой вдруг оборвались все нити, кроме одной-единственной, самой главной. И эта нить вела его в неизвестность. «Зачем?» — этот вопрос бился в его висках в такт шуму колёс. Зачем он, в здравом уме и памяти, зачем позволил этим первобытным инстинктам взять верх над логикой и самосохранением? Ради чего? Ради сомнительного «счастья» быть чьей-то собственностью? «Ну станет Чан его...» — мысль обжигала, как пощёчина. «Его». Вещью. Трофеем. Частью чужой жизни. Это должно было вызывать бунт, но вместо этого где-то в самой глубине, под всеми слоями страха и негодования, теплился крошечный, стыдный огонёк облегчения. Облегчения от того, что больше не нужно выбирать, бороться, нести ответственность. Можно просто... быть. Принадлежать. И в этом — ужасная, запретная сладость. Но сладость мгновенно сменялась горечью нового вопроса: «А что потом?» Что будет после пометки, после этого финального акта? Замкнётся ли на нём мир, сузившись до четырёх стен и взгляда одного человека? Исчезнет ли он сам, тот, кто смеётся, спорит, мечтает о своём? Или, наоборот, он наконец-то проявится, обретёт ту ясность и целостность, о которых шептали инстинкты? Будущее было не просто туманным — оно было пугающе пустым, чёрным провалом, в который он сейчас шагнул. И над всем этим, как набат, звучали слова старика. Они не просто «врезались в память». Они были как живой гвоздь, вбитый прямо в сознание. Кто-то невидимый и безжалостный продолжал вкручивать его, с каждым оборотом всё глубже, не оставляя ни пяди свободного пространства для сомнений или отступления. Эти слова были не предсказанием, а приговором, ключом, который открывал дверь в его новую реальность. От них невозможно было убежать, потому что они звучали теперь изнутри. Они и были той самой клеткой, в которую он добровольно зашёл, хлопнув дверью за собой. Автомобиль набирал скорость, увозя его прочь от прошлой жизни. Но настоящее было здесь, в этом салоне, в этом вихре противоречий, в этой тишине, оглушающей громче любого шума. Он сжал ладони в кулаки, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу. Путь назад был отрезан. Впереди — только Чан. И тихий, настойчивый голос колдуна в голове, ведущий его, словно нить Ариадны, в самый центр лабиринта, выбраться из которого было уже нельзя. Эти пять дней стали для Чанбина персональным адом, выжженной пустыней, где каждый час длился вечность. Его телефон, этот вероломный кусок пластика и стекла, разрывался от звонков и сообщений, вибрируя словно раненый зверь. Рука предательски тянулась к гаджету, чтобы увидеть, кто же снова яростно обрывает ему линию жизни. И каждый раз на экране, как роковая печать, возникало одно и то же имя. Во всех социальных сетях — везде этот чертов альфа, его настойчивость граничила с одержимостью. Но Бин молчал, заковав себя в броню изоляции. Он буквально испарился с радаров, взяв «больничный» в университете, бросив друзьям небрежное «заболел», обрекшее их на две недели неведения. На третий день, когда нервные тики от каждого звука стали невыносимыми, он просто отключил телефон и замуровал его в самом глухом ящике, под грудой зимних вещей, лишь бы не сойти с ума от этого электронного набата. И только на пятый день случилось то самое, непоправимое. Течка. Она накрыла его не волной, а цунами — внезапно, сокрушительно, смывая остатки разума. Омега почувствовал леденящий ужас, вспомнив слова колдуна о «чертовой неделе». Тот даже знал его цикл, мать его! Внутри Чанбина бушевала война: паника, острая как лезвие, сражалась с диким, постыдным желанием, которое пульсировало в каждой клетке. Его феромоны, густой и сладкий коктейль из молочного кофе и цветущей липы, заполнили квартиру буквально за сутки, превратив жилище в душную, пьянящую оранжерею. Ночь и утро следующего дня были для Со хуже любого суда — тело горело, разум мутился, а одиночество стало давящим, физическим грузом. Всё изменилось, когда в дверь постучали. Не настойчиво, а смертельно-методично. В тот миг в нём оборвалась последняя хлипкая надежда, что у старика всё же не вышло на него навести. Удары были негромкими, но до боли ровными, как удары метронома, отсчитывающего последние секунды его спокойствия. Он подошёл к двери, будто к краю пропасти, и, затаив дыхание, заглянул в глазок. Мир перевернулся. Там стоял он. Чан. Его альфа. Не просто человек, а сама воплощение грома перед бурей. Дрожащей рукой Бин приоткрыл дверь на цепочке, выглянув в узкую щель. И тут же его ударил в нос, словно физической пощечиной, запах — густой, дымный, первобытный. Аромат выдержанного дерева и горького табака, смешанный с чем-то неуловимо диким и электризующим. Он инстинктивно рванулся назад, но было поздно. Старший одним легким, но неоспоримым движением, словно рвал паутину, распахнул дверь, широко шагнув в прихожую. Приглушенный щелчок замка прозвучал как приговор. Когда Чан повернулся к нему, Бин отпрянул, наткнувшись на стену. Зрачки альфы были нечеловеческими — расширенными, темными, как бездонные колодцы, в которых плясали искры чистейшей, необузданной животности. В них не было ни капли привычной насмешливой нежности, только плотоядный, всепоглощающий огонь. Казалось, он разорвет его здесь и сейчас, в этой тесной прихожей, не дойдя и до комнаты. Его взгляд пылал похотью и нарастающим возбуждением, которое лишь подпитывал сладкий, молящий о пощаде аромат кофе и липы, витавший в воздухе. Альфа действовал молниеносно. Резким, но необычайно точным движением он прижал Бина к стене всем телом, став для него и клеткой, и опорой. Одна его рука, твердая и неумолимая, как стальной обруч, обвила гибкую талию омеги, притягивая его так близко, что Чанбин почувствовал каждый мускул могучего тела. Другая вцепилась в идеально уложенные волосы, нарушая их безупречный порядок с почти святотатственным удовольствием. Его лоб прижался ко лбу Со — жест одновременно интимный и доминирующий. И затем мягкие, пухлые губы альфы нашли искусанные губы Чанбина. Это не был поцелуй в человеческом понимании. Это был захват. Заявление прав. Он хозяйски, не спеша, исследовал его рот, его губы, покусанные от беспокойства, переплетая их языки в медленном, сладком бою. Вкус его был как гроза — озоновый, яркий, лишающий остатков воли. Рука на талии сжималась сильнее, и Чанбин почувствовал, как его колени подкашиваются, а тело предательски тает, отвечая на этот грубый захват пульсирующей волной подчинения и жажды. В следующее мгновение мир опрокинулся с ног на голову в прямом смысле. Чан, не разрывая поцелуя, легко взвалил его на плечо, как драгоценную добычу. Его ладонь лежала на округлой, сочной ягодице, и каждый его шаг отзывался в Бине гулом и смутным стыдом. Он практически не чувствовал пути до спальни. Его бросили на скомканную простыню, которая пахла им самим — страхом и желанием. Альфа, не теряя ни секунды, забрался под тонкую футболку холодными ладонями. Контраст температур заставил младшего вздрогнуть и выгнуться. Тотчас же пальцы альфы нашли его грудь, ухватившись за чувствительные соски с таким знающим нажимом, что в животе у омеги ёкнуло, а по спине пробежали искры. Поцелуи продолжались, но теперь они сползли на шею, челюсть, шею. Он дышал на его кожу горячим, прерывистым дыханием, обжигая ее, словно ветер пустыни, несущий и смерть, и жизнь. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый взгляд были не просто лаской — это было освящение, ритуал обладания, где тело омеги было и алтарем, и жертвой, а альфа — и жрецом, и божеством, пришедшим забрать свое. Через пару секунд верхняя часть одежды, жалкий лоскут хлопка, бессильно замерла в дальнем углу комнаты, словно сброшенная кожа. Чан, тем временем, сосредоточил всё своё внимание на груди омеги. Его пальцы, шероховатые от гитарных струн, скользили по нежной, нагретой коже с парадоксальной нежностью, граничащей с мучительной медлительностью. Каждое прикосновение, каждый легкий щипок или круговое движение вокруг напряженного соска заставляли тело Бина выгибаться в немом кивке, а кожу покрывать рябью гусиных мурашек, будто озерную гладь, взволнованную первым порывом бури. Стоны, которые срывались с его запекшихся губ, были не криками, а мелодией — приглушенными, глубокими звуками, наполнявшими комнату густым, сладким сиропом желания. Чан слушал эту музыку, и на его губах играла искренняя, почти умиротворенная улыбка охотника, знающего, что добыча уже в его сетях. — Ты прекрасен. — прошептал он на выдохе, и эти слова прозвучали не как комплимент, а как констатация факта, как заклинание. Его ладони сжимали объемные, мягкие бедра парня, ощущая под пальцами дрожь, пробегавшую по плоти. Движения его были лишены суеты — четкие, спланированные, как финальные ходы в давно выигранной партии. Сбросив с себя худи, он предстал перед Бином во всей своей силе. Мускулатура, высеченная часами в зале, играла под кожей при свете солце, отбрасывая глубокие тени в ложбинках пресса и на груди. Но в его глазах, остановившихся на лице омеги, горел уже иной огонь — не просто дикое вожделение, а странная, хищная нежность, смешанная с нетерпением, которое уже не могло ждать. Наклонившись так, что его губы почти коснулись раковины уха Бина, а горячее дыхание обожгло кожу, он прошептал голосом, густым от похоти: — Малыш, перевернись на животик и сними с себя шорты, иначе мне придётся их разорвать прямо на тебе. Ткань порвется, и ты будешь чувствовать каждый обрывок на коже, пока я делаю с тобой то, что хочу. Угроза, облеченная в ласковые слова, сработала безотказно. Бин, повинуясь голосу, в котором звучали отголоски первобытного приказа, послушно перевернулся. Его движения были лишены грации, лишь покорность и смутная дрожь. Шорты соскользнули, и он инстинктивно подтянул под себя одеяло, пытаясь создать хоть какую-то иллюзию укрытия, опоры в этом водовороте. — Моя же умничка, — протянул Чан вальяжно, с одобрением кота, сытого и довольного. Он полностью обнажился, и теперь Бин, бросивший робкий взгляд через плечо, мог видеть всё: мощную грудную клетку, напряженный пресс, и то, что было источником как страха, так и мучительного ожидания — внушительное, готовое к вторжению возбуждение альфы. Тело Чана было картой, вычерченной потом и усилием, и теперь оно требовало своей награды. Устроившись между его расставленных ног, Чан не стал медлить. Он знал, что нашел. Два его пальца, смазанные обильной, почти стекающей влагой самого омеги, вошли внутрь без малейшего сопротивления. Вход был податливым, горячим, уже подготовленным его собственной течкой. Соки, сладкие и густые, капали на простыню, оставляя темные пятна. — Такой мокрый, такой готовый для меня, — пробормотал Чан, и в его голосе прозвучало низкое, одобрительное рычание. — Идеально. Не нужно терять драгоценное время. Он опустился на локти, всем весом прижимаясь к спине Бина. Горячая, влажная кожа прилипла к его груди. Кончик его члена, твердый как камень и обжигающе горячий, терся о вход, обещая и пугая. Чанбин, зажмурившись, глупо надеялся на медлительность, на нежность, на то, что старший позаботится, будет беречь его хрупкость. Как же он ошибался. Альфа вошел одним мощным, решительным толчком, разрывая пределы подготовленности и заполняя его полностью, до самой глубины. Резкий, пробивающий насквозь звук, нечто среднее между стоном и подавленным рыком, вырвался у Чана прямо в его ухо. Он вжался лицом в шею Бина, диким, ненасытным шумом вдыхая его опьяняющий аромат — теперь смешанный с запахом секса, и их соединения. И он не стал церемониться. Медлительность была отброшена. Чан сразу задал быстрый, неумолимый темп, ритмичные, глубокие толчки, которые выбивали из младшего воздух, превращая его в существо, состоящее только из ощущений. Сдавленные стоны, обрывающиеся крики, прерывистые всхлипы — всё это слилось в один непрерывный звуковой фон его подчинения. Губы Чана не покидали его шею. Он покусывал кожу, но не оставляя пока явных меток, лишь легкие, щекочущие прикусы, заставляющие Бина вздрагивать и сильнее вжиматься в матрас. Это была игра, самое важное, печать обладания, останется на потом, на сладкий десерт после этого пиршества плоти. Каждое движение было направлено на то, чтобы стереть грань между болью и наслаждением, превратить сопротивление в полное, ошеломляющее принятие. Он не просто занимался любовью — он утверждал реальность своего присутствия, своего права, выжигая память о пяти днях одиночества в каждом мощном толчке. Это было не просто взятие. Это было искоренение. Чан вытачивал из него всё с методичной, почти садистской тщательностью. Каждый глубокий, разрывающий толчок был направлен не просто на тело, а на самое нутро, выбивая наружу страх, отчаяние, подавленную тоску последних дней и ту самую тень независимости, что Бин так отчаянно пытался сохранить. Он кричал — хрипло, с надрывом, но эти звуки лишь подливали масла в огонь. Он вырывался, пытаясь сбросить с себя эту каменную тяжесть, его пальцы впивались в простыни, но его сопротивление было жалким, как трепет птицы в когтях ястреба. Надежда, та самая, что теплилась где-то глубоко, утекала сквозь пальцы вместе с силами, растворяясь в соленом поту и слезах. Теперь, сквозь туман боли и насильственного наслаждения, до него дошло с ледяной ясностью: вот почему Чан никогда не проявлял к нему симпатий в таком ключе. Не из-за отсутствия желания. А из страха перед самим собой. Перед этим зверем, который сейчас владел им. Он не боялся за себя — он, видимо, боялся разорвать того, к кому испытывал хоть каплю привязанности. Чан приподнялся, сковывая его окончательно. Его большие, сильные руки схватили запястья Бина, с легкостью заведя их за спину и прижав к разгоряченной, влажной коже лопаток. Это был последний гвоздь в гроб его свободы — поза абсолютной уязвимости и подчинения. — Боже… — голос Чана был сбивчивым, хриплым от усилия, каждое слово вырывалось вместе с мощным толчком. — Как же ты… идеально меня принимаешь. Я схожу с ума. Схожу с ума от твоего тела, Бинни. От этой тесноты, от этой жары… Он вбивался в уже обмякшее, полностью покорное тело. Бин больше не мог ничего, кроме как пассивно принимать это опустошающее вторжение, его существо свелось к хриплому прерывистому дыханию и редким, глухим всхлипам, когда особенно резкий толчок достигал самой сокровенной глубины. Темп достиг апогея, перестав быть ритмичным. Это были уже не толчки, а настоящие удары, от которых сотрясалась кровать, а их тела встречались с глухим, влажным звуком, похожим на шлепки. И тогда Чан издал звук — протяжный, истошный, животный стон, в котором смешались триумф, боль и абсолютная потеря контроля. Он вжался в него в последний, самый глубокий раз, и Бин почувствовал, как внутри его живота разливается густое, обжигающее тепло. Волна за волной, помета за меткой. Одновременно с этим в самом чувствительном месте внутри него распух, закрепившись, плотный узел — биологический замок, неумолимая печать происходящего. И в этот миг холодный, пронзительный ужас наконец пробился сквозь туман ощущений. Беременность. Он согласился на приворот в отчаянии, в порыве эгоистичного желания. Но он, глупец, не подумал о последствиях. Не подумал о том, что одно магическое вмешательство влечет за собой цепь биологических вмешательств. О том, что его тело, отмеченное чарами и теперь взятое альфой во время пика течки, уже не принадлежит ему. Оно стало потенциальной колыбелью. Исход был почти гарантирован, и от этой мысли стало невыносимо тошно. В этот момент челюсти Чана снова сомкнулись на его коже — не игриво, а окончательно. Острые клыки впились в мышцу плеча с такой силой, что Бин взвыл от новой, яркой боли. Это была не просто метка. Это была печать собственности, шрам, который останется навсегда, магический и физический символ связи. И тут же, смягчая жестокость, язык альфы скользнул по ранке, зализывая ее, в этом жесте странным образом сочетались утешение и утверждение: «Ты мой, мне больно причинять тебе боль, но я должен это сделать». Затем, не выходя из него, все еще связанные узлом, Чан перевалился на бок, утягивая Бина за собой в плотные, липкие объятия. Он уткнулся носом в его мокрые от пота волосы, и его шепот теперь звучал устало, почти нежно, но от этого было еще страшнее: — Так долго… Я так долго этого хотел. Так долго сдерживался. И в тишине, нарушаемой лишь их тяжелым дыханием, до Бина наконец дошла вся горькая, ироничная правда той фразы, которая теперь звучала как эпитафия его свободе и глупости: «Иногда лучше оставаться друзьями с теми, кого любишь»