Два часа после полуночи
20 января 2026 г., 12:12
Хаск нетерпеливо переступил с ноги на ногу, поправляя воротник пиджака, который, казалось, душил его в этой липкой ночной жаре. В руках он сжимал букет розовых роз — чертовски банально, но Энджел такое обожал. Фонарь над входом в аллею противно жужжал, мигая в такт его раздражению. Мужчина в очередной раз взглянул на наручные часы.
— Да где его черти носят… — проворчал он в пустоту.
Тишину спящей аллеи нарушил быстрый топот, и через секунду на него буквально напрыгнула белая бестия. Энджел влетел в него на всех парах, обдавая ароматом сладких духов и дорожной пыли. Короткие платиновые волосы растрепались, а в глазах — одном небесно-голубом, другом глубоком карем — плясали чертенята. Легкое розовое платье так забавно развевалось на ночном ветру, что Хаск невольно хмыкнул, прижимая парня к себе одной рукой.
— Хаски-и-и! — радостно протянул Энджел, утыкаясь носом в его плечо.
— И тебе привет, катастрофа ходячая, — выдохнул Хаск, чувствуя, как раздражение мгновенно испаряется. Он протянул букет. — Держи. Как тренировка?
— Ой, даже не спрашивай! — Энджел принял розы, картинно вдыхая аромат, и тут же подхватил спутника под локоть, увлекая вглубь аллеи. — Адам сегодня вообще почти забил на нас. Ускакал на свиданку со своей «таинственной незнакомкой», прикинь? — Он многозначительно поиграл бровями, намекая, что там явно не просто чай пили.
— И кто же эта счастливица? — хмыкнул Хаск. — А ко мне сегодня Аластор заваливался. Вместе с Пентиусом.
Энджел тут же посерьезнел, притираясь ближе к крепкому плечу. Ночь вокруг них дышала стрекотом сверчков и далеким гулом машин.
— Как он? — голос Энджела стал тише. — Он же шоу на радио сегодня отменил, это вообще на него не похоже. Совсем хреново? Адам сегодня дерганый был, как на иголках.
— Плохо, Энджи. Реально хреново, — Хаск помрачнел, вспоминая пустой взгляд друга. — Тонет в бутылке и в своих чертовых воспоминаниях. И ведь, сука, помочь-то никак не получается, он же как скала — фиг подступишься. А твой этот «первый человек» чего бесился?
— Да черт его знает. Всё как обычно, — Энджел досадливо мотнул головой. — Тут еще Ева прилетела, вся в слезах, развопилась о чем-то. Он её под локоть и увёл, а нас бросил репетировать.
— Эта сука опять что-то мутит, — процедил Хаск. — Вот когда уже Люцифер яйца в кулак соберет и поставит её на место? Мэр, блядь, называется.
— Пфф! — Энджел иронично фыркнул. — Наш "многоуважаемый" мэр только на трибуне крутой и независимый. А дома его даже родная дочка ни во что не ставит. Только Аластор, как верный пес, готов по первому свисту прибежать и в ноги упасть. Тьфу, смотреть тошно.
Они замолчали на мгновение, вслушиваясь в тишину глубокой ночи. Хаск почувствовал, как парень крепче сжал его руку.
— В общем, хреново им всем, а страдаем мы за компанию, — резюмировал он, останавливаясь и поворачиваясь к парню. Он коснулся ладонью его щеки. — Давай не о них, а? У меня мозг уже пухнет. Я соскучился по тебе так, что выть охота.
Энджел поднял на него взгляд. В свете далеких звезд его лицо казалось мягче, а вся эта напускная дерзость куда-то исчезла. Он ласково улыбнулся и всем телом прижался к Хаску, пряча улыбку где-то в районе его шеи.
— Я тоже, Хаски... Я тоже безумно соскучился.
Немного помолчав, парень вдруг отстранился и заговорщицки посмотрел на спутника.
— Знаешь, Хаски, я тут думал… — парень хитро прищурился, глядя на профиль мужчины. — Вот если бы мы были какими-нибудь животными, ты бы точно был угрюмым старым котом. Таким, знаешь, который шипит на всех, но любит, когда его чешут за ушком.
Хаск тяжело вздохнул, закатив глаза. Началось.
— Энджи, сейчас два часа ночи. Какое еще «чесать за ушком»? И вообще, коты — это банально. Если уж на то пошло, я был бы барсуком. Они никого не трогают, пока к ним не лезут.
— Барсуком?! — Энджел прыснул, едва не выронив букет. — Хаск, ты себя видел? У тебя грация... ну, ладно, грация у тебя есть, но барсуки же толстые и живут в норах! Ты слишком чистоплотный для этой роли. Нет, ты кот. Однозначно. Причем серый.
— Коты — эгоистичные твари, — буркнул Хаск, поправляя пиджак. — И вообще, эта теория — полная чушь. А ты тогда кто? Белочка-переросток?
— Эй! Я — белый паук! — Энджел гордо вскинул подбородок. — Красивый, длинноногий и верный. Ну, или хотя бы очень дорогой розовый фламинго.
— Фламинго спят на одной ноге и едят рачков, от которых розовеют, — парировал Хаск с самым серьезным видом. — Ты от чего розовый? От литров клубничного коктейля? И вообще, фламинго тупые.
— Кто тупой? Я тупой?! — Энджел остановился, театрально возмущенно всплеснув свободной рукой. — Посмотри на эти ноги, Хаски! Разве такие ноги могут принадлежать кому-то тупому? Это же интеллект в чистом виде!
— Ноги и интеллект никак не связаны, Энджи. Это биологический факт.
— Ой, зануда! Ты просто завидуешь, что у барсуков ноги короткие, — Энджел шутливо пихнул его плечом. — Вот спорим, что если мы сейчас спросим первого встречного, на кого я больше похож — на белого паука или на белочку — он скажет «белый паук»?
— В два часа ночи в этой аллее мы встретим только маньяка или патрульного. И оба скажут, что тебе пора в дурку, — Хаск не выдержал и коротко усмехнулся, приобнимая парня за талию. — Ладно, фламинго недоделанный. Уговорил. Ты — белый паук. Но только тот, который постоянно спит на паутине вверх ногами.
— Ха! Признал! — Энджел победно засиял и чмокнул его в щеку. — А ты всё равно мой ворчливый котяра. И не спорь, а то заставлю тебя завтра пить молоко из блюдечка.
— Только если с добавлением виски, — проворчал Хаск, но притянул его к себе еще ближе, чувствуя, как ночная тишина наконец-то становится уютной.
За разговорами они и не заметили, как дошли до нужного дома. Подъезд старого кирпичного здания встретил их прохладой и запахом старого дерева. Квартира Хаска на третьем этаже пахла табаком, дорогим алкоголем и чем-то неуловимо домашним. Как только за ними захлопнулась тяжелая дверь, ночная тишина улицы сменилась уютным гулом холодильника и щелчком выключателя.
— Барсучья нора, как она есть, — хихикнул Энджел, сбрасывая туфли прямо в коридоре и оставляя цветы на тумбочке. — Но мне здесь нравится.
— Ты голодный? — Хаск стащил пиджак, оставаясь в одной рубашке с закатанными рукавами. — Я не мастер изысков, но если хочешь, можем сообразить что-то посерьезнее, чем сэндвичи.
— О, Котик, я умираю с голоду! Давай готовить! Только чур, я отвечаю за музыку и специи.
Через десять минут кухня превратилась в хаос. Энджел, нацепив поверх розового платья дурацкий фартук, который нашел в шкафу, включил на телефоне какую-то поп музыку и принялся пританцовывать, нарезая овощи. Хаск занимался мясом, стараясь сохранять серьезный вид, но это было невозможно, когда «Белый Паук» постоянно норовил ущипнуть его за бок или мазнуть соусом по носу.
— Энджи, прекрати, я отрежу себе палец! — притворно ворчал он, уворачиваясь от очередной атаки.
— Ой, не будь занудой! Смотри, это же кулинарное искусство! — Парень подхватил кусочек болгарского перца и, вместо того чтобы положить его в салат, игриво протянул Хаску. — Скажи «ам».
Хаск перехватил его запястье, глядя прямо в разноцветные глаза, и медленно съел перец, не разрывая зрительного контакта. Атмосфера на кухне неуловимо изменилась. Шутки стали тише, а случайные прикосновения — дольше. Когда сковорода зашипела, а по помещению поплыл аромат чеснока и трав, Энджел подошел к Хаску со спины. Он обхватил его руками, утыкаясь носом между лопаток.
— Знаешь, — прошептал он, — ты ведь совсем не такой колючий, каким хочешь казаться.
Хаск отложил лопатку, выключил плиту и медленно повернулся в кольце его рук. Свет вытяжки мягко подсвечивал силуэт Энджела, делая его кожу почти фарфоровой.
— Ты просто единственный, кто решается лезть под эти колючки, — тихо ответил мужчина. Он обхватил лицо парня ладонями.
Его пальцы нежно погладили скулы. Энджел прикрыл глаза, подаваясь навстречу этой ласке. Игривое настроение испарилось, уступив место густому, тягучему напряжению, которое копилось весь вечер. Поцелуй начался осторожно, почти извиняюще за весь тот шум и споры, что были до. Но стоило Энджелу запустить пальцы в короткие седые волосы Хаска, как всё переменилось. Тот подхватил его под бедра, усаживая прямо на кухонный стол. Посуда звякнула, вилки опасно сдвинулись на край, но им было всё равно.
— К черту ужин? — хрипло выдохнул Энджел, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки партнера.
— К черту ужин, — подтвердил Хаск, впиваясь в его губы уже гораздо требовательнее.
Он не стал дожидаться ответа и прижал Энджела к себе, чувствуя, как под тонкими пальцами парня перекатываются мышцы спины. Поцелуи становились всё более жадными, глубокими, стирая границы между игрой и той отчаянной потребностью друг в друге, которую они оба скрывали за шутками в аллее. В полумраке кухни, мир сузился до двух пар рук, жадно ищущих тепла, до шуршания розовой ткани, и до тяжелого дыхания, которое было громче любой музыки. В эту ночь в старой квартире бармена не было места прошлому Аластора, проблемам Адама или капризам города. Были только они — двое людей, нашедших друг в друге свой тихий берег. Серый Кот подхватил Паука на руки, заставляя того обвить его талию длинными ногами. Розовое платье задралось, открывая вид на бледную кожу, контрастирующую с крепкими руками Хаска. Не прерывая поцелуя, он донес его до спальни. В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь лунным светом, падающим сквозь неплотно задернутые шторы. Хаск опустил Энджела на кровать, которая жалобно скрипнула под их весом.
— Ты уверен? — хрипло спросил он, зависая над ним. Голос вибрировал от сдерживаемого желания, но в глазах всё еще светилась та самая «кошачья» забота.
— Хаски, если ты сейчас остановишься, я тебя сам загрызу, — выдохнул Энджел, притягивая его за воротник рубашки к себе.
Одежда летела на пол в хаотичном беспорядке. Пуговицы рубашки сдавались под нервными пальцами Энджела, а платье бесформенной кучей осело у подножия кровати. В темноте кожа парня казалась серебристой, почти светящейся. Он был тонким, гибким, словно настоящий белый паук, сплетающий свою сеть вокруг мужчины. Хаск действовал неспешно, но уверенно. Его ладони исследовали каждый сантиметр тела Энджела, заставляя того выгибаться и прерывисто стонать. Когда его губы коснулись чувствительной кожи на шее, Энджел закинул голову назад, впиваясь пальцами в плечи Хаска и оставляя на них розовые полосы.
— Черт, Кот... — сорвалось с губ парня, когда партнер спустился ниже, лаская его так, как умеет только человек, знающий толк в истинном наслаждении.
В этой близости не было места напускному пафосу или маскам. Здесь, в тишине спальни, Энджел не был «бестией» или звездой, он был ранимым и жаждущим ласки, а Хаск перестал быть угрюмым барменом, превращаясь в надежную скалу, о которую разбивались все тревоги. Каждое движение было синхронным, выверенным долгими месяцами недосказанности. Когда они наконец слились в едином ритме, мир вокруг перестал существовать. Остались только тяжелое дыхание, запах пота и нежности и скрип старой кровати, отбивающей такт их страсти. Хаск прижимал ладони Энджела к подушке, переплетая их пальцы, словно боялся, что тот может исчезнуть, раствориться в предрассветном тумане. Кульминация накрыла их одновременно, оглушительная и яркая, заставляя Энджела вскрикнуть, кусая губы, а Хаска — до боли зажмуриться, выдыхая имя возлюбленного в изгиб его плеча. Когда всё стихло, они долго лежали в тишине, сплетясь телами. Энджел положил голову на грудь Хаска, слушая, как постепенно замедляется его сердцебиение.
— Знаешь, — сонно пробормотал он, выводя узоры на коже мужчины, — барсуки, может, и живут в норах, но у них там чертовски уютно.
Хаск лишь хмыкнул, целуя его в макушку и укрывая их обоих одеялом.
— Спи уже, птица. Завтра я приготовлю тебе завтрак.
***
В это же время на другом конце города разворачивалась другая романтично-трогична история. Тёмная ночь окутала город, стирая резкие контуры зданий и зажигая мириады огней, похожих на рассыпанные по чёрному бархату алмазы. Черри Бомб, пританцовывая в наушниках под какой-то разудалый панк-рок, привычно брела домой после изнурительной, но до жути продуктивной тренировки. Танцовщица сегодня выжимала из себя все соки, требуя идеальных движений и бешеной энергии. Сейчас у Черри подкашивались ноги, а футболка, хоть и спортивная, прилипла к вспотевшей спине. Зато внутри всё горело: азарт, гордость за каждую отработанную связку и предвкушение завтрашнего дня, когда они наконец начнут оттачивать движения для финального выступления. — Ну вот, опять ты, — она раздражённо дёрнула плечом, когда тень выскользнула из-за угла старого книжного магазина, прямо на её пути. Девушка резко сняла наушники. — Чего тебе, механик? Тебя что, заклинило на мне? Я же тебе сто раз говорила: "Нет!" Сер Пентиус стоял напротив, сутулясь и теребя в руках маленький, аккуратно перевязанный шёлковой лентой букет ландышей. Его обычно идеально уложенные в хвост волосы немного растрепались от ветра, а глаза, привычно прячущиеся за стёклами очков, бегали по сторонам, избегая прямого взгляда. Он был одет в тёмный, явно новый костюм, который, по всей видимости, должен был придать ему солидности, но лишь подчеркивал его неловкость. Девушка даже могла поклясться, что видит, как он едва заметно дрожит. — Мисс Бомб, — начал он, и голос его невыносимо дрожал, срываясь на почти писк. — Я… я ждал тебя. Мне нужно было… очень нужно с тобой поговорить. — И ты выбрал два часа ночи? Когда нормальные люди спят, а ненормальные вроде меня пытаются доползти до кровати? — она скрестила руки на груди, уперев взгляд в его растрёпанный хвост. От неё веяло усталостью и раздражением, совсем не располагающим к задушевным беседам. — Я… я знаю, что это поздно, — пробормотал Пентиус, чуть покачнувшись. — Но я не мог ждать. Я думал… я столько думал о том, как тебе это сказать. Каждый день. Каждую минуту. Он сделал шаг вперёд, протягивая букет. Ландыши, нежные и хрупкие, казались нелепыми в его дрожащих руках, особенно рядом с энергичной и резкой Черри. — Это тебе. Я… я знаю, что ты любишь необычное, но… ландыши такие… нежные. И они пахнут весной. Черри скривилась. Она действительно любила необычное: розы с шипами, герберы ядовитых оттенков, орхидеи, похожие на жутких насекомых. Но ландыши… Это было так его. Так наивно и беспомощно. — Пентиус, я ценю твой жест, правда, — сказала она, стараясь говорить мягче, но усталость давала о себе знать. — Но я же ясно дала понять, что между нами ничего не будет. Я не такая, понимаешь? Ты такой… правильный. Слишком. А я… я сорняк. Нам не по пути. Сер Пентиус опустил голову, и её сердце на мгновение ёкнуло от неожиданной жалости. В свете фонарей он выглядел совсем потерянным. Букет в его руках дрогнул. — Я… я знаю, что я не такой, как те парни, которые тебе нравятся, — тихо сказал он, его голос был едва слышен. — Я не умею драться, не умею отпускать колкие шутки, и я не умею быть таким… дерзким, как ты. Я ужасно нервничаю, когда рядом с тобой. Мои ладони потеют, а язык заплетается. Я знаю, я выгляжу жалко. Он поднял взгляд. За стёклами очков его глаза блестели, и Черри с удивлением поняла, что это не просто нервозность. Это были слёзы. — Но, Черри, я… я люблю тебя. Эти слова повисли в ночном воздухе, тяжелые и неожиданные. Черри почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Она ожидала очередной неуклюжей попытки пригласить её на свидание, очередных высокопарных фраз о её «неземной красоте», но никак не прямого, отчаянного признания. — Что? — выдохнула она, отступая на шаг. — Пентиус, ты что такое несёшь? Это… это слишком. — Не слишком! — в его голосе появилась неожиданная твёрдость, словно признание освободило его от какого-то груза. — Это правда! Я… я влюбился в тебя с того самого дня, как увидел тебя на улице танцующей! Ты была такой… яркой. Такой свободной. Ты не боишься быть собой, даже когда все остальные… все остальные только и делают, что осуждают. Он снова сделал шаг вперёд, на этот раз увереннее. Его руки всё ещё дрожали, но взгляд был прикован к ней, полный отчаяния и надежды. — Я знаю, что ты считаешь меня скучным. Слишком правильным. Слишком… никем. Но я… я готов измениться для тебя. Я готов научиться драться, если тебе это нравится. Я готов носить эти рваные джинсы и слушать твой панк-рок, хотя у меня от него голова раскалывается! Я готов сделать всё, чтобы ты… чтобы ты просто дала мне шанс. Позволь мне просто быть рядом. Позволь мне доказать, что я могу быть тем, кто тебе нужен. Я не прошу многого, просто… просто не отталкивай меня сразу. Черри смотрела на него, совершенно ошеломлённая. Он не просто признался в любви. Он вывернул свою душу наизнанку, обнажив все свои комплексы, страхи и, главное, искренность. В его словах не было фальши, ни грамма попытки манипулировать. Только чистое, неподдельное чувство. Её обычное раздражение улетучилось, сменяясь замешательством. Она привыкла к тому, что мужчины либо боятся её, либо хотят использовать. Но этот… этот просто стоял и дрожал, предлагая ей свою верность, своё стремление измениться ради неё. И букет ландышей, который он всё ещё держал, казался вдруг нелепым не по своей "правильности", а по своей трогательной уязвимости. — Пентиус, — она произнесла его имя, и оно прозвучало мягче, чем она ожидала. — Я… я не знаю, что сказать. — Просто… подумай об этом, — взмолился он, его глаза всё ещё были полны влаги. — Пожалуйста. Не говори сразу «нет». Дай мне… дай мне один шанс. Один вечер. Просто пойти со мной куда-нибудь, как друзья. И если тебе будет так же противно, как сейчас… я обещаю, я больше никогда не появлюсь на твоём пути. Черри перевела взгляд с его лица на букет ландышей, затем снова на него. В тусклом свете ночных фонарей он казался одновременно и таким жалким, и таким смелым. Ей было непривычно видеть его таким открытым, таким готовым на всё. И что-то внутри, что-то очень глубоко спрятанное, откликнулось на этот отчаянный призыв. Усталость от тренировки вдруг отошла на второй план, сменившись странным, щемящим чувством. — Ладно, — сказала она наконец, и сама удивилась собственной мягкости. — Один вечер. Как друзья. И не смей появляться у меня под окнами после трёх ночи, понял? Я тебя прибью. Слова про угрозу прозвучали привычно, но тон был совсем другим. Сер Пентиус медленно поднял голову, его глаза расширились от удивления и невероятной надежды. Уголки его губ дрогнули в робкой улыбке. — Правда? — прошептал он, словно боясь, что она передумает. — Ты… ты правда дашь мне шанс? — Не строй из себя невинную овечку, Змей, — Черри фыркнула, но в этом фырканье не было прежней злости. — Я сказала «один вечер». Не больше. И я выберу место, понял? И никаких твоих дурацких галстуков. — Я… я понял! — он кивнул так энергично, что очки чуть не слетели с носа. Его лицо мгновенно преобразилось, на нём расцвела широкая, немного безумная, но абсолютно искренняя улыбка. — Я… я буду ждать твоего звонка, Черри! Спасибо! Огромное спасибо! Он вручил ей букет ландышей, его пальцы слегка коснулись её. Черри взяла цветы, почувствовав их нежный, чуть горьковатый аромат. Они действительно пахли весной, свежестью, надеждой. — Иди уже, пока я не передумала, — буркнула она, но в голосе сквозила лёгкая усмешка. Пентиус, окрылённый, начал пятиться назад, не отрывая от неё взгляда, словно боялся, что если отвернётся, она исчезнет. Он даже споткнулся о бордюр, но быстро выправился, и через мгновение его сутулая фигурка скрылась за углом, оставив Черри одну в тишине ночной аллеи, с букетом ландышей в руках и совершенно новым, непривычным чувством в груди. Она посмотрела на цветы, затем на пустой угол, за которым скрылся Сер Пентиус. — Ну и псих, — пробормотала она, но уголки её губ поднялись в едва заметной, задумчивой улыбке. Может быть, один вечер — это не так уж и плохо. В конце концов, иногда даже сорнякам хочется немного весны.***
И не только сорникам, мотыльки и акулы тоже хотят греться в лучах любви и заботы. Ночь в «L’Empire du Sang(Империя Крови)» начался не с пафосного меню, а с того, что Вокс чуть не врезался в стеклянную дверь, потому что засмотрелся на своего мужа. Они сидели в дальнем углу террасы, скрытые от папарацци тяжелыми бархатными шторами. На столе горели свечи, но настоящий огонь был в том, как Вокс смотрел на Валентино. — Боже, Вал, ты сегодня просто... — Вокс замялся, подбирая слово, и наконец просто выдохнул. — Ты выглядишь как грех, за который я готов отсидеть пожизненное. Эта розовая шелковая рубашка? Серьезно? Ты хочешь, чтобы я прямо здесь забыл все правила приличия? Валентино вальяжно откинулся на спинку стула, поигрывая ножкой бокала с красным вином. Его глаза хитро блеснули за стеклами модных очков. — Ой, да ладно тебе, Вокси, — протянул он своим бархатным, чуть хриплым голосом. — Мы женаты столько лет, а ты всё еще ведешь себя так, будто я пришел к тебе на интервью и случайно «забыл» надеть белье. Хотя, подожди... я же реально забыл. Вокс подавился своим стейком, закашлялся и быстро прижал салфетку к губам, пока Валентино заливался своим фирменным смехом. — Ты невыносим, — прохрипел Вокс, его щеки заметно покраснели. — Мы в общественном месте. У нас «культурный вечер». Мы должны обсуждать искусство, инвестиции в новые чипы или, я не знаю, нашу следующую поездку в Дубай. — К черту чипы, милый, — Вал подался вперед, сокращая расстояние. Его длинные пальцы, украшенные кольцами, накрыли ладонь Вокса. — Ты же сам чувствуешь, как здесь душно. И дело не в кондиционерах. Между нами до сих пор столько напряжения, что можно запитать целый квартал. Помнишь наше первое лето? Когда мы заперлись в той студии на три дня и вышли только потому, что закончилась пицца? Вокс перевернул руку и переплел свои пальцы с пальцами мужа. Он нежно погладил большим пальцем татуировку на запястье Вала "VvV". — Помню ли я? Вал, я помню каждую секунду. Я помню, как ты в первую нашу встречу сказал, что я «слишком серьезный телеведущий», а через час уже умолял меня не останавливаться. Знаешь, что самое безумное? За столько лет ничего не изменилось. Я смотрю на тебя сейчас, и у меня в голове до сих пор шумят помехи. Ты мой личный сбой в системе, который я никогда не хочу фиксить. — Оу, это было почти поэтично, — Валентино закусил губу, глядя прямо в глаза Воксу. — Знаешь, все эти люди вокруг... они думают, что после свадьбы всё превращается в скучные завтраки и споры о том, чей черед мыть посуду. Но они просто не знают, как ты умеешь прижимать меня к стене в коридоре, когда мы опаздываем на важную встречу. — Потому что ты всегда выбираешь самые провокационные духи, Вал! Это подстава. — Это стратегия, детка, — Вал подмигнул и сделал глоток вина, не отрывая взгляда от губ Вокса. — Я хочу, чтобы ты всегда был голодным. Чтобы ты смотрел на меня и понимал: я принадлежу тебе, но ты всё равно должен меня завоевывать. Каждый. Божий. День. Вокс резко встал, отодвигая стул с характерным скрипом. Он достал из кармана несколько крупных купюр, бросил их на стол, даже не дожидаясь счета. — Так, всё. С меня хватит, — Вокс подошел к Валу, схватил его за воротник рубашки и заставил подняться. — Мы уходим. Сейчас. — Эй, а десерт? — наигранно возмутился Валентино, хотя его руки уже вовсю хозяйничали на талии мужа. — Я хотел шоколадный пудинг... — Десерт будет дома, — прорычал Вокс ему в самое ухо, отчего у Вала по спине пробежали мурашки. — И поверь, он будет гораздо слаще и горячее всего, что может предложить этот повар. Валентино довольно замурлыкал, прижимаясь к Воксу и выходя из ресторана. На улице было прохладно, но им было плевать — внутри них горел пожар, который не могли потушить никакие годы брака.
