полночь.

снег шёл с самого утра — падал с неба большими хлопьями, накрывая город за окном ватным одеялом. день прошёл мимо — как это часто бывало: в полусонном состоянии, между делами и мыслями, которые старательно отгонялись прочь. общежитие в преддверии праздников было непривычно пустым: ни смеха, ни музыки, ни шагов в коридоре. только гул батарей и редкие звуки машин где-то на улице. устроившись на полу, на мягком прикроватном коврике, ренджун что-то лениво выводит в своем скетчбуке — бумага шуршит под пальцами, карандаш оставляет мягкие, неуверенные линии домов напротив, окошки которых горят мягким светом. где-то в ногах валяется гирлянда, на распутывание узлов которой ушло, кажется, не меньше получаса и которая так и не зажглась разноцветными лампочками. она вообще была куплена как-то бездумно и теперь больше раздражала.  ренджун не любил зиму. не любил праздники. не любил моменты, когда все ждут от тебя улыбки и хорошего настроения просто потому, что «так принято». и не любил одиночество, которое почему-то всегда ощущалось острее именно в эти дни. отложив карандаш, он устало прикрывает глаза и не сразу обращает внимание на щелчок дверного замка. — ренджун? тот вздрагивает и резко оборачивается, из-за чего карандаш скатывается по листу и падает на пол. джено стоит в дверях: покусанные морозом щеки, расстегнутая куртка и влажная из-за снега челка, торчащая из-под какой-то нелепой шапки, сдвинутой набок, а в руках — пакет из круглосуточного магазина. первые несколько секунд ренджун просто смотрит. кажется, даже почти не моргая.  — ты же… — наконец подает он голос, который предательски срывается на тихий хрип. откашлявшись, хуан пробует снова: — ты же уехал. — должен был, — джено улыбается, и улыбка эта выходит несколько виноватой, словно он извиняется за то, что так внезапно появился на пороге чужой комнаты. — самолет отменили. снегопад же. медленно выдохнув, ренджун кивает и поднимается на ноги. — проходи. ни объятий, ни радостных возгласов, ни привычных поддразниваний. так тихо, будто любой резкий звук может разрушить хрупкость момента. джено, шурша, снимает куртку, ставит пакет на стол, доставая оттуда, кажется, с полкило мандаринов, дешевое, но вкусное какао и небольшую свечку в форме звездочки, прежде чем приземлиться на пол, туда, где минутами ранее сидел ренджун. ренджун, который в это время ставит чайник и все же цепляет пальцами несчастную гирлянду, раскидывает на полочках и включает — и будто сразу становится теплее. или, может, ему просто кажется.  но ему точно не кажется, когда, сев плечом к плечу, он слишком явно ощущает исходящее от чужого тела тепло. они сидели, укрывшись одним пледом, и молчали. джено чистил мандарины, аккуратно складывая кожуру в салфетку, разламывая на дольки и протягивая по одной ренджуну, пока тот вновь выводил линии на бумаге.  — я думал, ты уехал к семье, — вдруг негромко говорит джено, наблюдая за ним. — не захотелось, — честно отвечает хуан, пожимая плечами. джено лишь кивает, понимая больше, чем было сказано, и тянет еще одну мандариновую дольку — пальцы на мгновение касаются друг друга, и тепло разрядом электрического тока проникает через кончики и разливается по телу. разговоры текут медленно — обо всем и ни о чем сразу, словно они просто пытались заполнить тишину, которая в, общем-то, и не давила. на часах двенадцать, свет настольной лампы мигает и гаснет, погружая комнату во мрак. ренджун лишь тихо вздыхает, потому что перебои с электричеством в общежитии в это время стали уже чем-то привычным. он не успевает дотянуться до телефона, чтобы включить фонарик, как рядышком вспыхивает маленький огонек — джено зажег принесённую свечу, от которой начинает исходить приятный и сладкий аромат печенья и чего-то такого.. домашнего?  пламя дрожит, отражаясь в глазах обоих, пока свечка не перекочевывает из рук джено на тумбочку рядышком.   — с рождеством, — едва слышно произносит он и тянет губы в мягкой, до боли нежной улыбке. ренджун засматривается, смотрит слишком долго на его лицо, освещённое тёплым светом. — спасибо, что вернулся, — шепчет он в ответ. — я даже рад, что рейс отменили. все равно хотел.. быть здесь, — честно признается джено, надеясь, что его розовеющих в смущении щек не видно, — с тобой. слова эти повисают в воздухе — тяжёлые, но очень нужные. — джено… — ренджун запинается, а тот уже двигается ближе, а после тихо-тихо спрашивает:  — можно? короткий кивок — и губы накрывают чужие. поцелуй выходит медленным, осторожным, словно джено боится сделать что-то не так, боится спугнуть, поэтому касается так бережно. ренджун отвечает не сразу — но когда это происходит, всё словно встаёт на свои места и мир сужается до комнатки общежития, до них двоих и маленького огонька свечи. — я всё ещё не люблю зиму, — на выдохе произносит ренджун, едва отстраняясь и задевая кончик чужого носа своим. джено улыбается и искрящимися глазами смотрит на хуана, накрывая его щеку ладонью, нежно-нежно обводя большим пальцем скулу. — а зиму со мной?  — с тобой? с тобой я не люблю её чуть меньше.  над ухом звучит тихий смех, и ренджун прикрывает глаза, пряча нос в изгибе чужой шеи, не в силах сдержать улыбку.  за окном все еще идет снег, рядом подрагивает пламя свечи — и в этот момент ренджун, в тепле чужих объятий, впервые за долгое время не чувствует тяжести одиночества.