Пророчество:Дважды отмеченные тьмой.

Лучи рассвета, острые как лезвия, разрезали бархатный полог её кровати, заставив Кассиопею проснуться не от звука, а от молчаливого вторжения света. Не по-королевски раннее утро. Хогвартс ещё спал тяжёлым сном из камня и снов. Она лежала неподвижно, чувствуя, как холодное одиночество, её верный ночной спутник, медленно отступает под натиском тепла. Это был не просто восход — это было наводнение, смывающее остатки ночных кошмаров, в которых она вновь теряла контроль и обретала лишь пустые, эхом звонкие комнаты. Пальцы её вцепились в прохладный шёлк простыни. В груди бушевало странное, щемящее чувство — Обскурус сегодня был слишком подвижен. Она приподнялась на локте, рука сразу же отдалась резкой болью, не как обычно, солнечный луч упал точно на её губы, словно первый, робкий поцелуй, обещанный миром. Резь в руке пульсировала в такт сердцебиению. Она поднесла ладонь к лицу, и солнечный луч поймал тонкий шрам, бледный, слегка розовый, на её коже. Она встала, и одеяло с шелестом сполз с её тела, будто сбрасывая очередную маску. Прохладный утренний воздух опалил кожу, и Кассиопея замерла на пороге между кроватью и днём, её тело — напряжённая струна, готовая зазвучать от малейшего прикосновения. Лучик солнца скользил по её ключице, к основанию горла, и она представила, как это — быть не воином, а просто девушкой, чью дрожь в предрассветной тишине может унять лишь тепло другого тела. Кассиопея переоделась в чёрные джинсы, сверху надела чёрную футболку и наделена ее любимую синию кофту. Каждый шов облегал памятью о шрамах под тканью. Кофта пахла ее духами, словно раннее летнее утро. Запах её духов — не просто парфюм, а само июньское утро, когда роса ещё не высохла на малине, а воздух пахнет вишней и беспечностью. Джинсы, туго стянутые на тонкой талии, шептали о каждой царапине, каждом шраме, скрытом под чёрным хлопком. Они не сковывали, а напоминали: ты выжила. Ты здесь. Кассиопея собрала последнюю сумку, чемоданы были собраны уже давно. Сегодня был последний завтрак, на котором она увидет друзей перед долгой разлукой. Целое лето... Три месяца не будет Рона, Гермионы и Гарри. Даже Сириус так и не написал ни одного письма, хотя обещал писать. Кассиопея направилась в Большуюой Зал. На пол пути ее перехватили Альбус Дамблдор. — Мисс Рейвенкрофт, доброе утро, пожалуйста, подойдите ко мне.— спокойно сказал Директор. — Доброе утро, Директор. Вы что-то хотели?— спросила она. — Я прочёл все возможные книги из библиотеки, и из запретной зоны, тоже. Есть одно единственное упоминание о этих Линиях и о Криденсе.— шёпотом сказал Дамблдор и Кассиопея почувствовала, будто руку кольнуло, будто эта тьма, сидящая в ней, услышала о чем они говорят. — Что об этом говорится?— осторожно спросила Кассиопея. — Твоя палочка раньше принадлежала Ему, в ней находится его сила. Эта сила передалась тебе. —говорил он. — Это древняя, тёмная магия. Она древнее чем Обскурус, она совершенно необузданна. Ты единственная, кого палочка признала, а значит и Сила Криденса посчитала тебя как Равной себе. Это явно не из-за Обскуруса, в тебе есть то,... Чего нет в других людях.— прошептал Альбус. — И что же?—спросила Рейвенкрофт. — В тебе есть сила, огромнейший магический потенциал, благодаря которому Обскур не может навредить тебе так, как остальным. У тебя были видения? Как будто что-то должно произойти?— произнёс шепотом Дамблдор. — Пару раз раньше, за день до пожара, я видела все это в своем кошмаре. И за день до той ночи в лесу, я видела Блэка, но я подумала, что это просто зацикливание на мыслях.— задумчиво произнесла Кассиопея. — Боюсь, теперь, когда ты связана с Палочкой Криденса, с тобой могут произойти необычные события. Ты должна быть очень аккуратной, нельзя чтобы Пожиратели и Темный Лорд узнали о тебе. Они могут использовать Гарри как проводник, если узнают о твоем существовании. — прошептал Альбус, так, что услышать могла только Кассиопея. — Эти линии, они... Выглядят пугающе, порой мне кажется, что когда я сплю, они... Словно шевелятся на руке.— прошептала она. — Замечай каждое изменение, каждое событие, происходящее с тобой. Кассиопея, и ещё кое-что, твой дом ... Тебе есть куда возвращаться на летние каникулы?— спросил Директор. — Не волнуйтесь, Директор, я... Я что-нибудь придумаю.— грустно произнесла девушка. — Вы говорите так, будто это ... живой приговор, — голос Кассиопеи дрогнул, выдавив страх, который она годами хоронила под маской ледяного спокойствия. В глазах Дамблдора мелькнуло нечто неуловимое — не жалость, а признание той же болезненной тяжести знания. — Приговором это станет лишь в чужих руках, дитя моё. В твоих же… это груз, который может сгорбить плечи или выковать сталь воли. Твои сны — не случайность. Это память, вплетённая в твою магию. Она ощущает угрозу Поттеру и стремится предупредить.— прошептал Дамблдор. Кассиопея сжала кулаки, чтобы скрыть дрожь. Мысль о том, что её внутренняя тьма может быть щитом, а не только проклятием, обожгла мозг болезненной надеждой. — Думаю, Профессор Люпин, согласится помочь тебе. Я разговаривал с ним по поводу тебя, он был не против, если ты поживёшь у него...— говорил Дамблдор, но Кассиопея резко его прервала. — Нет!... Тоесть,.. Эм, не стоит утруждать Профессора Люпина. Я найду место, где можно перекантоваться, сэр.— отрезала Кассиопея. — Кассиопея, я должен знать где вы находитесь, если пустить все на самотёк, это может кончиться плачевно, не только для вас.— объяснил он. — Почему Профессор Люпин? — резко спросила она, уклоняясь от главного. — Вы хотите, чтобы он присматривал за чудовищем?— прошептала девушка, чувствуя как внутри все перевернулось от воспоминаний о ее ошибке, от воспоминаний о том, что из-за неё он чуть не погиб. — Кассиопея, ты не чудовище. Римус, давно принял ту часть себя. Он сможет научить тебя принимать себя такой, какая ты есть, Кассиопея. — тихо парировал Дамблдор. — Ты боишься, что привязанность к кому-либо заставит тьму пробудиться, и ты поглотишь того, кто рискнёт проявить заботу.— произнес Альбус. Его слова попали прямо в сердце, обнажив сырую, кровоточащую правду. Голос Альбуса смягчился, наполнившись невыносимым состраданием: — Одиночество — это та клетка, которую ты строишь себе сама, думая, что защищаешь других. Но именно в нём таится опасность. Я видел как ты общаешься с друзьями и Гарри, ты используешь колкие штуки, чтобы не подпускать их близко к сердцу. Твоя сила нуждается в якоре, в живом напоминании, ради чего стоит обуздывать бурю внутри. Позволь хоть кому-то стать этим якорем, позволь друзьям разделить твою боль. — произнес Альбус Дамблдор. — Знаете, Директор, я сделала для себя один вывод. — сказала Рейвенкрофт. — И какой же?— спросил мужчина. — Что больше никто и никогда не увидит мои слабости, как только люди видят тебя настоящую, как только они видят твои недостатки, они бьют именно туда.— прошептала Кассиопея. — Кассиопея, дитя моё, в мире есть люди, которые любят тебя такой, какая ты есть. Я сообщу Профессору Люпину, что эти три месяца ты проведёшь у него.— произнёс Альбус. — Постойте, я ... В Августе, Рон предложил ... Точнее Миссис Уизли разрешила мне пожить у них.— сказала Кассиопея. — Хорошо, до встречи, Мисс Рейвенкрофт.— произнёс Дамблдор и скрылся за поворотом. Кассиопея с некой тяжестью на душе продолжила свой путь в Большой Зал, два месяца, ей придётся жить под одной крышей с человеком, которого чуть не угробила. Ароматы свежеиспечённой еду приятно ударил в нос. Кассиопея перешагнула порог, и её охватила волна тёплого, дрожжевого воздуха, пахнущего мёдом, корицей и жареным беконом — аромат, что впился в память острее любого клинка. Сердце её, привыкшее к холодным камням коридоров и тишине библиотеки, болезненно сжалось от этого внезапного вторжения домашнего уюта. Сердце Кассиопеи сжалось от давно забытого тепла, когда ее взгляд упал на три знакомых силуэта в конце длинного стола. Путь к ним сквозь толпу Зала казался бесконечным. Ее шаги отдавались в тишине, как удары колокола, отмеряющие время, проведенное в стороне. Кассиопея не пошла — она почти побежала. Не было слов, только тихий стук ее ботинок по каменному полу. Она подбежала к столу, и ее руки, будто сами собой, потянулись к ним. Первой онв обняла Гермиону — крепкое, судорожный объятье, в котором передалась вся невысказанная тоска последних недель, дрожь одиноких ночей в пустом больничном крыле. Гермиона прижалась к ее плечу, и Кассиопея почувствовала, как тонкая спина подругой вздрагивает, а сама она крепко ее обнимает в ответ. Затем Рон — его объятия были сильными, грубоватыми, пахнущими дымом и домашним теплом, которого так не хватало. Она вжалась в его высокую фигуру, и на мгновение ей показалось, что держится за якорь посреди шторма. И наконец — Гарри. Он привстал навстречу. Их объятие было иным: тихим, глубоким. Лоб Гарри коснулся ее виска, и она почувствовала шрам, будто раскаленное клеймо на его коже. В этом молчаливом прикосновении был весь ужас погони, вся хрупкость их существования. Ее пальцы впились в ткань его кофты, словно боясь, что его унесет ветром, что он лишь призрак в этом зале теней. — Спасибо, что... Что терпите меня ...— сказла Кассиопея. — Ты чего? Мы же друзья.— добродушно ответила Гермиона. Кассиопея уселась рядом с Гермионой, а на против сидели Гарри и Рональд. Гарри ел запеканку, Рональд положил себе в тарелку половину всей еды в Хогвартсе, Гермиона ела злаковую кашу, а Рейвенкрофт взяла свой любимый Вишнёвый пирог. Гермиона это увидела, но было уже поздно. Касси набила полный рот пирогом и уже минут 5 пыталась его прожевать. Гарри, подавившись запеканкой, молча хлопал себя по груди, а его глаза, ярко-зелёные за стёклами очков, слезились от смеха. Но взгляд Кассиопеи, затуманенный отчаянными попытками справиться с пирогом, поймал другой. Гермиона. Она не хохотала, как мальчишки. Её карие глаза смотрели не на комичный надутый щёки, а сквозь них. В них читалась не насмешка, а острое, почти физическое сочувствие, будто она сама чувствовала этот ужасный сладкий ком в горле. Их взгляды встретились — паника одной и тихая, безмолвная поддержка другой. — Касси, ну опять на те же грабли, запей скорее.— произнесла Гермиона, пододвигая ей стакан с тыквенным соком. И именно это, а не глупый смех Рона, заставило что-то внутри Кассиопеи дрогнуть. Через губы, испачканные тёмно-красным джемом, вырвался сдавленный, пузырящийся звук — неловкий, неуклюжий смешок. Он прозвучал как капитуляция, как сброс тяжёлого плаща, в котором она ходила все эти годы. В уголках её глаз выступили крошечные бриллианты слёз — от усилий, от стыда, но и от странного облегчения. — Ну он оч.. Очень вк.. Вкусный — с трудом выговорила Кассиопея. Наконец-то позавтракав, ребята отправились за вещами. Вместе они пришли на платформу, чтобы на поезде отправиться обратно в Лондон. Камни под ногами хрустели иначе — не как в начале года, когда волнение било ключом, а тяжело и навсегда. Воздух в горле Гермионы сжался в тугой ком, пока она смотрела на удаляющиеся шпили Хогвартса. — Пообещайте, что будем писать друг другу!— грустно сказала Грейнджер. — Главное, чтобы Дурсли не забрали все мои вещи, я постараюсь писать и отвечать.— грустно произнёс Гарри. — Касси, отвечай на каждое моё письмо!— попросила Гермиона. — Конечно, я вас завалю своими письмами!—иронично произнесла Рейвенкрофт. До того времени, как нужно было уже заходить в подъезд, Кассиопея увидела Профессора Макгонагалл. Она решила спросить то, что очень давно хотела. Она прошла сквозь толпу детей и подошла к ней — Профессор Макгонагалл, извините, что отвлекаю, но не могли бы вы ответить на один мой вопрос.— спросила Кассиопея. Минерва обернулась, и в её строгих глазах мелькнуло что-то мягкое, знакомое. — Мисс Рейвенкрофт, конечно, я слушаю вас.— добродушно произнесла Минерва. Воздух между ними сгустился. Кассиопея вдохнула, чувствуя, как старые шрамы на душе ноют, а внутри капошатся черные щупальца Обскура. — Могли бы вы мне сказать, где именно жили наши с Гарри родители.— тихо спросила она. Профессор замерла. Суровые линии её лица смягчились настоящей, немой болью. Она видела не просто любопытную ученицу — она видела отражение Лили в ее таких же ярко - сапфировых глазах Кассиопеи, тот же огонь, тот же стальной характер. — Они жили… — голос Минервы прервался, став тихим и тёплым, как воспоминание. — В Годриковой Впадине. В маленьком коттедже с синей дверью. Джеймс разбил палисадник, где Лили выращивала волшебные и обычные розы вперемешку. — Она говорила, глядя будто сквозь Кассиопею, в тот самый дом, в тот самый свет. — Спасибо, что рассказали. До встречи, Профессор Макгонагалл, хороших вам Летних каникул.— произнесла Кассиопея и скрылась в поезде. Минерва Макгонагалл еще пару минут смотрела в след девушке, видя в ней ту самую рыжую девчушку по имени Лили Эванс, которая так же училась в этой школе, в теперь ее дочь учится здесь. Гарри, Рон, Гермиона и Кассиопея зашли в подъезд и сели в свободное купе. Целое лето каникул. Осенью они снова вернутся в Хогвартс, но уже на четвёртый курс обучения. Гарри прислонился к прохладному стеклу, наблюдая, как мелькают зелёные поля, но в груди ностальгия была острой и колючей, как осколок зеркала. Рон, развалившись на сиденье, с жадностью уплетал волшебные пирожные, но в его глазах, обычно таких весёлых, плескалась тихая грусть по Хогвартсу. — Кажется, впервые не могу дождаться, когда закончатся каникулы, хотя они даже еще не начались — пробормотал он, и слова повисли в воздухе, тяжёлые и откровенные. Гермиона, уткнувшись носом в свежий учебник по уходу за магическими существами, не могла сосредоточиться. Её сердце, такое рациональное, сейчас билось в странном, лирическом ритме — от предвкушения лета, от радости встречи, от невысказанной нежности к этим троим, что стали её семьёй. Она поймала взгляд Гарри, и что-то тёплое и щемящее прошло между ними, немое обещание. А Кассиопея, загадочная, с зелеными глазами, что видели слишком много для её лет, молча смотрела на них всех. В её тишине была целая вселенная тоски и надежды. Здесь, в этом мимолётном пространстве между прошлым и будущим, бились четыре сердца, каждое — со своим шрамом и своей мечтой, готовые стать друг для друга целым миром. Поезд добрался до станции в Лондоне. Все стали выходить вместе с вещами из него. Рон и Джинни, с Близнецами, которых Кассиопея уже успела разыграть, отправились с родителями в Нору. Гермиону встретили родители, Гарри ждали дядя Вернон и тетушка Петунья, которые надеялись, что хотя бы это лето они проведут без него. — Хочешь познакомиться, с Маглами?— спросил Гарри. — Если они действительно такие противные, как ты рассказывал, то... Не очень, ноя их точно обворажу!.— ответила Кассиопея. — Ну,... Попытаться стоит...— произнесла девушка и подбежала к мужчине и женщине, стоящих у машины. Ее ярко-рыжие волосы развивались на ветру. — Здравствуйте, я... Кассиопея ... Кассиопея Поттер, я сестра Гарри.— быстро сказала Рейвенкрофт. Глаза Дурслей округлились. Тетя Петунья замерла, ее тонкие пальцы вцепились в сумочку так, что костяшки побелели. В ее глазах, обычно холодных и оценивающих, промелькнула настоящая паника — словно перед ней материализовался не человек, а призрак из другого мира. Волосы такие же рыжие как и у Лили, глаза, как два больших сапфира, она просто ее копия. — Сестра? — прошипел Вернон Дурсль, его багровое лицо налилось еще более темным оттенком. Воздух вокруг него сгустился от немой ярости. — У него нет сестры! Это еще одна из ваших… ваших штучек!— прошипел тот. Гарри почувствовал, как привычная тяжесть оседает у него в желудке, но затем увидел, как Кассиопея, не моргнув глазом, выдерживает этот взгляд, полный ненависти. В ее позе не было ни капли страха, только острое, печальное любопытство. — Я появилась недавно, ну как недавно, тринадцать лет назад, — сказала она мягко, и в ее голосе прозвучала та же нота одинокой тоски, что жила в сердце Гарри все эти годы. — Мне очень хотелось увидеть людей, которые… растили моего брата — спокойно сказала она. Петунья вздрогнула, будто от удара. Ее взгляд скользнул по шраму на лбу Гарри, затем по живым, умным глазам Касси, таким же как и у ее сестры. Вдруг, на мгновение, в ее жестком лице что-то дрогнуло — не раскаяние, нет, а смутная, давно похороненная тень воспоминаний. Воспоминаний о рыжей девушке с такими же пытливыми глазами, которая когда-то стояла на пороге этого же мира. — Мы не хотим никаких проблем, — выдохнула она, и в этом была странная, хрупкая искренность страха, а не злобы. Гарри наблюдал, и в его душе боролись старые обиды и новое, щемящее понимание. Эти люди, такие уродливые в своей ненависти, были тоже… заложниками. Заложниками собственного выбора, сделанного из страха. Кассиопея сделала шаг вперед. — Тетя Пет,— ее голос был тише шелеста листьев за окном, — вы помните нашу, с Гарри маму, вашу сестру... Лили. Вы помнили все эти годы, каждый раз, глядя на него?— произнесла она. Воздух стал ледяным и острым, как осколок. Петунья отшатнулась, будто от прикосновения раскаленного металла. Ее горло сжалось, и она бессильно захлопала ресницами, пытаясь сдержать нахлынувший вал образов: рыжие волосы на подушке в их общей детской комнате, звонкий смех, игравший с солнечными зайчиками, и то ужасающее, неземное сияние, которое впоследствии затмило все. — Замолчи! — прохрипел Вернон, но его рывок вперед потерял былую неудержимую силу. Он замер, увидев на лице жены не привычную злобную покорность, а настоящее мучение. Гарри вдруг осознал, что дышет в такт с Касси. В ее спокойной настойчивости была не дерзость, а хирургическая точность — она вскрывала старый, гноящийся нарыв, который отравлял их всех. «Они боялись не нас, — пронеслось в его голове с ослепительной ясностью. — Они боялись того, что мы напоминали. Любви, которую не смогли принять». Петунья прикрыла ладонью рот. Из ее груди вырвался сдавленный, нечеловеческий звук — не плач, а стон давно похороненной живой души. «Она… она называла меня «Пет», — пронеслось у нее в голове, выдохнула она в пальцы, и это признание повисло в воздухе священным и ужасным секретом. — А я… я сказала ей никогда больше не приходить— ответила та. В этот миг Гарри увидел не монстра, а сломанную женщину, которая два десятилетия несла в себе осколок разбитого зеркала детства. Его ненависть дала трещину, и сквозь нее хлынуло жгучее, незнакомое сострадание. Он встретился взглядом с Касси и увидел в ее глазах ту же бездонную грусть — они прикоснулись к самой сердцевине чужой боли, и она обожгла их своей ледяной правдой. Вернон бессильно опустил кулаки. Его ярость, лишенная привычной подпитки страха жены, булькнула и отступила, обнажив растерянность простого, грубого человека, заблудившегося в лабиринте не своих страхов. — Знаете, мы с вами толком то и не знакомы, но я уверена, что вы хорошие люди, просто прошлые обиды дают о себе знать. Я рада, что познакомилась с вами.— говорила Кассиопея. Кассиопея не отводила взгляда от тети Петуньи, и в этом взгляде не было обвинения — только бездонное понимание, которое жгло сильнее любого проклятья. Петунья почувствовала, как по ее щеке скатывается единственная, обжигающая слеза — первая за двадцать лет. Она не вытирала ее, позволив этой капле соли упасть на идеально отглаженный воротник блузки, оставив темное пятно, словно кляксу на чистой странице ее выхолощенной жизни. — Она просила меня о помощи, в тот последний раз, — выдохнула Петунья, и слова вырвались против ее воли, тихие и разбитые. — А я захлопнула дверь. Я захлопнула дверь и сказала, что у меня нет сестры-ведьмы. Гарри замер. Эти слова ударили в него с новой силой, не как пытка, а как освобождение. Вся его ярость, копившаяся годами, вдруг лишилась опоры и начала таять, обнажая под собой сырую, болезненную правду. Он видел, как дядя Вернон бессильно опустился на бампер машины, его массивная фигура вдруг ссутулилась, став тенью прежнего громогласного тирана. Кассиопея осторожно, как к раненой птице, сделала еще один шаг. Она не обнимала тетю, не прикасалась к ней. Она просто стояла рядом, разделяя с ней это леденящее пространство откровения. — Страх — ужасный поводырь, тетя Петунья, — прошептала Касси. — Он заставляет нас хоронить лучшее в себе. Но память… память всегда находит лазейку.— прошептала она. Петунья кивнула, сжав губы в белую ниточку. Ее взгляд упал на Гарри, и впервые за все годы она увидела не ненавистное наследие сестры, а просто мальчика. Мальчика с ее глазами. И в глубине ее каменного сердца что-то дрогнуло и дало крошечную, болезненную трещину, сквозь которую едва пробился забытый свет. — А, и еще кое что. Если заберете у Гарри его вещи... Превращу вашу машину в тыкву.— иронично сказала Кассиопея, похлопав Поттера по плечу, она улыбнулась Дурслям и исчезла среди толпы людей. «Она потрясающая»— промелькнуло у Гарри в голове. Он всю жизнь не мог найти способ подружиться с противными Дурслями, а Кассиопея сделала это меньше, чем за пять минут. — Так, Поттер, марш в машину.— сказал Дядя Вернон. Гарри положил вещи в чемодане в багажник, а сам вместе с клеткой с совой сел на задние сиденье. Кассиопея уже вышла из здания, летний ветер играл с ее рыжими волосами. Летний ветер, пахнущий нагретым асфальтом и сиренью, обвил её, как тёплый шарф. Кассиопея зажмурилась, впервые за долгие месяцы позволив губам растянуться в настоящей, невымученной улыбке. Солнце ласкало её кожу, а воздух, не отравленный стерильным запахом больничных коридоров, заполнял лёгкие до самого дна, щекоча и кружа голову. « Годрикова Впадина»— сказала она сама себе. Её пальцы сжали палочку так крепко, что кости побелели. Движение было отработано до автоматизма: взмах, чёткий бросок вперёд, как будто ловишь что-то неуловимое. Но внутри всё кричало. Она ловила не автобус. Она ловила клочок надежды. С грохотом, разрывающим ткань реальности, из ничего материализовался фиолетовый гигант. «Ночной Рыцарь». Двухэтажный, яркий, нелепый в своей сверхъестественности символ того, что она сбилась с пути. Дверь со скрипом открылась. Из автобуса вышел мужчина. Не молодой, не старый. Его глаза, тёмные и глубокие, как озёра в полночь, встретились с её взглядом — и в них не было ни капли удивления, лишь тихая, усталая готовность. Он видел таких, как она, тысячи раз. — Добро пожаловать, — его голос был низким, грубоватым, но в нём звучала странная мягкость. — Мы помогаем волшебникам и ведьмам добраться до их остановки.— улыбнувшись сказал он. — Моя остановка… — её собственный голос прозвучал хрипло и чужо. — Годрикова Впадина. Кивок был почти незаметен. Но в его взгляде промелькнула тень — не жалости, а чего-то более острого. Сопричастности. Боли, знакомой до боли. — Садитесь, — сказал он, отступая к дверям. — Место для потерянных душ в самом конце. Она вошла в пустой салон, где пахло старой магией и пылью. Сиденья, обтянутые потертым бархатом, казались призраками прошлых пассажиров. Кондуктор занял своё место у руля, не оборачиваясь, но его спина выражала такую же усталую бдительность, как и взгляд. Автобус тронулся, и Лондон за окном поплыл, расплываясь в акварельных пятнах тумана и света. Она прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как незнакомые улицы превращаются в незнакомые переулки, а затем и вовсе растворяются в серебристой мгле между мирами. Каждый рывок «Ночного Рыцаря» в пространстве отзывался глухим ударом в её груди — будто он проезжал сквозь её собственную душу. Спустя пару часов солнце стало садиться. — Иногда остановка — это не место, — вдруг сказал его голос, прерывая гул двигателя. — Иногда это просто момент, когда ты понимаешь, что больше не можешь ехать в одиночку.— сказал мужчина. Она обернулась. Он смотрел на неё в зеркало заднего вида, и в его тёмных глазах отражалось пламя уличных фонарей, проносящихся мимо, — крошечные, мимолётные солнца. — Почему вы… — она начала и запнулась, голос снова подвёл её. — Потому что однажды я тоже сел в этот автобус, — ответил он просто. — И моя остановка была той же. Годрикова Впадина, ее не выбирают. Её принимают, как приговор или как причал.— шептал тот. В его словах не было слащавого утешения, только горькая правда, и от этого её собственная боль стала вдруг осязаемой, почти чужой. Она разжала пальцы, и палочка выскользнула на сиденье с глухим стуком. Без неё она чувствовала себя голой, уязвимой, но и странно… свободной. Будто черные линии теряли то, от чего подпитывались. Обскур неприятно сжался внутри. Автобус замедлил ход, въезжая в полосу густого, непроглядного тумана. В салоне погас свет, остались только мерцающие огоньки приборной панели, бросающие синеватые блики на его профиль. Тишина между ними натянулась, живая и плотная. — Скоро, — произнёс он, и его рука легла на рычаг переключения. Суставы пальцев были шершавыми, с едва заметными шрамами. Рука, видевшая тысячи падений. Автобус заскрипел тормозами, выдыхая клубы пара на заледенелую улицу, и Кассиопея почувствовала, как сердце сжалось в груди, будто ледяной рукой. Филин мягко уцепился когтями за ее плечо, его перья пахли ветром и дальними дорогами — единственный живой якорь в этом море памяти. Она шла по тротуару, где каждая трещина в асфальте была частью детской карты, а каждый фонарный столб хранил эхо смеха, о котором она не помнила. Воздух здесь все еще пахнет иначе — не просто зимой, а пеплом старого горя и тишиной, которая кричит. И вот он, дом. Не просто здание, а шрам на лице города, на ее душе. Фасад, когда-то кремовый, теперь был серым от времени и забвения. Окна второго этажа, стояли слепыми, темными, полностью разбитыми. Кассиопея прижала ладонь к горячей рукояти палочки. Филин тихо ухнул, и в этом звуке была вся тоска тринадцати лет. Где-то там, за этой дверью, тень отца все еще заслоняла их с Гарри, а заклинание матери все еще висело в пыльном воздухе — последний щит, сотканный из любви и отчаяния. Она позволила себе на миг закрыть глаза, и ее накрыло волной: не просто грусть, а яростная, всепоглощающая тоска по тому, что было отнято, по теплу, которое так и не вернулось. Обскур отозвался ноющей болью внутри, забинтованная рука отозвалась холодом. Кассиопея зашла через сломанную входную дверь. Внутри было прохладно, не смотря на то, что было лето. Словно дом все еще помнил тот дождливый день и ночь. Девушка увидела разбитые фотографии, валяющиеся на полу, осколки стекла, сломанную мебель. Она подняла одну из старых, потрёпанных фотографий. Пальцы Кассиопеи дрожали, сжимая пожелтевший картон. Холод дома проникал под кожу, глубже костей — это была не температура, а само одиночество, вмороженное в стены. Стекло хрустело под ботинками, словно она давила осколки собственного прошлого. Они улыбались. На фото её мать, с тем же рыжим отливом в волосах, что и у неё, прижималась к широкоплечему мужчине. Его глаза, её глаза — миндалевидные по форме, но зеленые как у мамы. В них не было и тени той бури, что должна была прийти. Она опустилась на колени, не чувствуя острых граней под собой. Взяла вторую фотографию. Два крошечных свертка в кружевах. Гарри и она. Два сердца, бившихся в такт в одном утробе, а теперь разделённых целой жизнью неведения. Комок в горле рос, горячий и невыносимый. Она прижала карточку к груди, словно могла впитать тепло того давнего мгновения, вернуть тот запах детства, которого никогда не знала. —Почему вы нас оставили?— шёпот сорвался с губ, обращаясь к призракам на фотографии. Тишина ответила ледяным сквозняком, пробежавшим по её шее. В ней слышалось эхо давнего крика, звон разбивающейся посуды, сдавленный плач. Дом не просто помнил — он хранил эту боль, впитывал её, как сырые стены впитывают влагу. Кассиопея поднялась на второй этаж. Картины попадали со стен, двери были открыты, стены были все в трещинах. Она обошла все комнаты, затем она дошла до последней. Она открыла дверь. Сломанная кровать, и две детских кроватки, выбитые стекла и засохшая, выцветшая лужица крови в углу комнаты. Как Сириус и говорил, это была ее кровь, они думали, что она погибла. Её дыхание застряло в лёгких, превратившись в тонкую, ледяную иглу. Кассиопея медленно, как в кошмаре, сделала шаг внутрь. Засохшее пятно было тёмно-коричневым, почти чёрным, прилипшим к полу навсегда. Это была не просто кровь — это была печать, отметина её предполагаемой смерти, клеймо начала всей её одинокой жизни. Она опустилась перед этим пятном, её пальцы повисли в сантиметре от шершавой поверхности. Здесь, в этой самой точке, её детство было объявлено недействительным. Здесь её мать рыдала, думая, что потеряла дочь навсегда. Капля тёплой, солёной влаги упала с её щеки прямо в центр пятна, на мгновение оживив его тёмный цвет. Кассиопея заметила что-то блестящее на полу, рядом с кроватью. Подойдя ближе она увидела, что это кулон. Кулон в форме лисы, она снова взглянула на фотографию в руке. Этот кулон был на шее её мамы. А теперь лежит здесь. Она подняла его. Кулон был холодным, как последний вздох, застрявший в её горле. Кассиопея сжала его в ладони, и металл впился в кожу — единственная острая, реальная точка в этом распадающемся мире воспоминаний. Вдруг ярка вспышка. Словно отбросила ее назад, далеко в прошлое. Она видела, как пальцы её матери, те самые из смутных снов, поправляли эту цепочку, наклоняясь к ней, к колыбели… а потом был только крик, дым и эта самая лужа, впитавшая в пол всё, что могло бы быть. Они оставили тебя здесь, — шепнул голос в её голове, полный ярости и неизбывной тоски. Они посчитали тебя пятном на полу и ушли.— твердила внутри нее, Обскур. Сердце билось так, будто рвалось из клетки, оставляя синяки изнутри. Она прижала медальон к губам, вдыхая пыль десятилетий, и вдруг узнала запах — призрачный шлейф маминых духов, лаванды и пергамента, застрявший в микротрещинах металла. Это было невыносимо. Это было всё, что у неё было. Слёзы текли теперь беззвучным потоком, смывая пыль с её щёк и капая на ржавые пружины кровати. Каждая частица этой комнаты кричала об отсутствии. О пустоте, которая сформировала её. Она легла на пол рядом с тем самым пятном, прижавшись щекой к холодным доскам, прямо туда, где когда-то растекалось её детство, и позволила тишине поглотить свой сдавленный стон. Здесь она была не ведьмой, не чужой, а просто девочкой, которую забыли оплакать. Пыль зашевелилась в луче света луны, прорезавшем тьму, и приняла форму — тонкий силуэт женщины, склонившейся над пятном. Кассиопея замерла, её дыхание остановилось где-то между рёбрами. Призрак не смотрел на неё. Он смотрел в пол, сквозь него, в ту самую лужу, что теперь жила лишь в памяти древесины. Они не просто ушли, — прошелестело в её сознании, и это был уже не её внутренний голос. Это был шёпот самой комнаты, голос, сплетённый из запаха лаванды и старой боли. — Они стёрли. Но некоторые вещи слишком жирные, чтобы их можно было стереть до конца.— твердил голос во тьме. Фигура повернула голову. Лица не было — только смутное мерцание, но Касси почувствовала на себе пристальное внимание, тяжёлое, как свинцовое одеяло. Холод кулона стал обжигающим. Из тени в углу выползла струйка чёрной, маслянистой субстанции. Она потянулась к пятну, к её щеке, живая и голодная. Ты всё ещё здесь, — донеслось до неё, и в этом голосе была не только тоска, но и странное, извращённое удовольствие. — Часть тебя всегда будет здесь. В этой грязи. В этом позоре.— шептало оно. Тёмная масса коснулась её правой руки — не холодная, а тёплая, почти горячая, пульсирующая. В висках ударило воспоминание, не своё: чужие руки, грубые, заламывающие её матери запястья, лицо... Чье-то бледное, а затем зеленая вспышка, сдавленный крик, который так и не вырвался. И запах — не лаванды. Запах пота, металла и чего-то сладковато-гнилостного. Кассиопея будто от кошмара резко открыла глаза, пот стекал со лба. Руки тряслись, в левая сжимала кулон, а правая палочку, которая снова стала огненной на ощупь. Она чувствовала тоже самое, что и Кассиопея, они были единым целым, как и говорил Дамблдор. Неожиданный скрип разорвал тишину. Кассиопея повернулась к разбитому окну. На деревяшке сидела черная сова, к лапе которой было привязано письмо. Девушка аккуратно отвязала его. Кассиопея выдохнула струйку дыма, и воздух в комнате затрепетал от жары — палочка в её правой руке пылала, как раскалённый уголёк, прожигая болью до самой кости. Кулон в левой ладони леденил кожу, контраст заставлял зубы стучать. Они с Годриковой Впадиной теперь делили один пульс — тяжёлый, тревожный, полный отголосков старого ужаса. Сова уставилась на неё жёлтым, не моргающим оком. Конверт пахнул пылью дорог и тревогой. « Профессор Люпин едет». Мысль пронзила острее любого заклинания. Не защитник — вестник. Вестник того, что её кошмар — не сон, а предчувствие, вшитое в самое нутро. Она разорвала конверт, не выпуская палочки. Пергамент шуршал, как сухие листья на могильной плите. «…многие Пожиратели наведываются туда, там быть опасно… ты будешь у Профессора Люпина...» Слова Дамблдора висели в воздухе, превращаясь в осязаемую угрозу. Как он узнал где она. Кассиопея почувствовала, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от древнего, дикого гнева, который клокотал в кулоне. Звук аппарирования раздался на улице. Тихие шаги Профессора Люпина послышались в доме. — Кассиопея, — его голос был низким, напряжённым. — Меня прислал Дамблдор. Тебе нельзя оставаться здесь. Они могут уже знать.— произнес он Она медленно подняла взгляд, и в её глазах вспыхнуло то же пламя, что и на палочке. Снова... Та ночь у озера, крик Сириуса, вой Оборотня... Темные длинные щупальца Обскура, сдавливающие шею волку, звук падающего тела.... Девушки сжала палочку сильнее, так, что костяшки побелели, ничего не ответив, Кассиопея вышла на улицу. Люпин вышел следом за ней. — Вы... Знали их? Лили и Джеймса?— тихо произнесла Кассиопея, сдерживая эмоции. Люпин замер, будто её слова были петлёй, наброшенной на горло. Воздух между ними сгустился, пахнув озоном после бури и старой болью. — Знал, — его голос потрескался, как пергамент. — Они были… моим светом в самые тёмные годы. Ваш отец вечно искал себе приключений, а Лили... Она была необыкновенной волшебницей ... Она видела свет в человечке, даже когда он сам этого не видел.— произнёс Люпин. — Мои вещи... Они остались там...— Кассиопея произнесла, указывая на дом. — Я уже переместил их в свой дом.— сказал Люпин, протягивая руку, чтобы трансгрессировать. Кассиопея вопросительно на него посмотрела. Люпин, понял ее замешательство и сразу пояснил. — Чтобы трансгрессировать вместе, нужно дотронуться до человека.— пояснил Люпин. Люпин мягко коснулся её локтя, и мир сжался в тугой узел за грудиной, Кассиопея не ожидала такого чувства, Обскур заметался внутри и выпустилсвои чёрные щупальца. Их переместило их на порог уютного, пропахшего старыми книгами, шоколадом и полынным чаем коттеджа. Кассиопея шатнулась, её пальцы вцепились в складки его плаща, а тени, исходившие от Кассиопеи метались вокруг нее, пара из них тянулись к Римусу. Заметив это Кассиопея резко отпрянула от него, пытаясь успокоиться и перевести дыхание. — Прости, — произнёс он. — Я забыл, что ты не привыкла к побочному захвату.— Он смотрел на черный дым, вьющийся вокруг девушки. — Кассиопея, все в порядке?— произнес он, подходя к ней, и беря ее за руку, держащую палочку. Девушка резко отлернула от него руку, и отпрянула словно от огня. Руку, перевязанную бинтами, пронзила боль. Его пальцы всё ещё горели на её руке, будто оставили невидимый шрам. Кассиопея выпрямилась, втягивая в себя запах его жилища — пыль, пергамент, горечь полыни и под ней, едва уловимо, дикий, шершавый аромат шоколада. — Не прикасайся. — её голос прозвучал хрипло. — Просто… не трогайте.— произнесла она. Обскур, почуяв её волнение, снова зашевелился под кожей, чёрные струйки дыма потянулись к телу Люпина, к его сердцебиению, которое она слышала сквозь ткань рубашки. Она сжала кулаки, заставляя тени отступить. — Твои вещи в гостевой, — он сделал шаг назад, давая ей пространство, но его взгляд, пронзительный даже при свете ночи, не отпускал её. — И ... ванная комната наверху, если хочешь привести себя в порядок. Твоя комната сверху, с левой стороны. — произнёс Люпин, видя страх и смятении Кассиопеи. Он повернулся, чтобы вести её внутрь, и Кассиопея увидела шрам на шее, выглядывающий из-под ворота. Тот самый, который Обскур нанес ему. Её собственные бинты отозвались тупой пульсацией, а сердце сжалось внутри. Кассиопея прошла в дом, он встретил ее теплом и приятным ароматом целебных трав. — Может ты голодна...— спросил Люпин. — Нет, спасибо, Профессор, я уже ела сегодня.— ответила Рейвенкрофт. — Сегодня? Сколько раз ты ешь за день?— обеспокоенно спросил Римус. — Когда как, один, может два... Иногда не ем вообще. Доброй ночи, Профессор Люпин.— произнесла Кассиопея, забирая вещи, клетку с Филином и скрываясь за дверью своей комнаты. Она сбежала в комнату от его взгляда, он будто видел ее насквозь. Зайдя в комнату, она, не разбирая где что, просто упала на кровать и уснула.