I loved you like the sun

— Гиацин нас прибьет. — Или Аглая, — чересчур радостно добавил Мидей. — Или Аглая, — совсем безрадостно повторил Фаэнон. В общем-то, причин для хладнокровной расправы особо не было — утро лениво наползало на Охему, все ещё погруженную в сонную серую дымку, и это время казалось Мидею идеальным, чтобы начать потихоньку возрождать их прежние привычки. Он не стремился полностью вернуть их старую жизнь в этот новый мир — это было бессмысленно и попросту глупо — но некоторые вещи вспомнить все же хотелось. Мидею они грели сердце, а Фаэнону…что ж, Фаэнону они были необходимы хотя бы для душевного спокойствия, как бы он ни пытался это отрицать. И первое место, куда Мидей его потащил после возвращения в Охему — ранним утром десятого дня — были купальни. Многое, конечно, изменилось — Фаэнон и раньше вскакивал в несвятое время словно неугомонная собака, а сейчас…он мало спал и просыпался до рассвета, чтобы встретить его в тихом одиночестве. Мидею это его состояние не особо нравилось — он мог часами неотрывно и не моргая смотреть в небо, апатично полируя клинок — так что вряд ли это хорошо действовало на него. Поэтому именно сейчас — на рассвете — Мидей, не слушая никаких возражений, увел его в купальни, чтобы отвлечь от бессмысленного созерцания их нового неба, которое уже не грозило в любой момент рухнуть на них, а потому не нуждалось больше в бесконечном бдении Опоры мира. Странное чувство ностальгии отдавалось зудом в затылке — прежде именно Фаэнон настаивал на посещении купален, а теперь уже самому Мидею приходилось уговаривать его хотя бы заглянуть туда. «Хотя бы заглянуть» в какой-то момент превратилось в потасовку, которая закончилась тем, что Фаэнон спихнул Мидея в воду. Тот, впрочем, в долгу не остался — и эту божественную — в абсолютно всех смыслах — задницу за собой утянул. Эта…стычка, пожалуй — по-другому их нелепый обмен слабыми шлепками и тычками не назовешь — всколыхнула улегшуюся прежде тоску. Мидей скучал по их спаррингам, скучал по тому, с каким насмешливым благородством Фаэнон всегда начинал их бой — пафосно кланяясь и задвигая очередную глупую речь ни о чем, прежде чем сбить Мидея с ног какими-нибудь грязным приемом; скучал по огню в его глазах и по восторгу в его голосе, скучал по боли в мышцах от усилий, которые приходилось прикладывать, чтобы перехватить удар Фаэнона, скучал по свободе, которую он мог ощутить только рядом с ним. Сражения с Фаэноном всегда были наполнены мощью, страстью и тем всепоглощающим ощущением, что он нашел себе равного, того, с кем ему не нужно сдерживаться — и Мидей, конечно, жаждал вернуть то, что давно ему принадлежит. То, что сам Фаэнон охотно вложил ему в руки много жизней назад, даже если сейчас он был больше похож на потухшую обугленную спичку, вряд ли способную выдержать всю тяжесть его любви. Поэтому их вялая перепалка в купальнях ни на каплю не облегчила жажду Мидея — Фаэнон отказывался, абсолютно отказывался ввязываться во что-то большее. Может быть, он боялся впасть в безумие, перепутав сон и явь, и принять мирный спарринг за очередную битву на смерть. Может быть, он слишком остро осознавал свою мощь, которая едва ли была сравнима с силой того Фаэнона, которого Мидей знал в прошлых жизнях, и не хотел неосторожно причинить слишком большой вред. А может быть, он просто устал от бесконечных сражений. Мидей не знал причину — Фаэнон разговаривал с гораздо меньшей охотой, чем раньше — но он был твердо намерен ее выяснить. Каким бы медленным и тяжёлым ни было его восстановление — Мидей всегда будет рядом: в постели, пробуждая его от кошмаров, на кухне, забирая нож из его дрожащих рук, в саду, вычищая его израненные крылья, в… Что ж, и в купальнях, терпеливо варясь в кипятке. Да, именно это и было…не то чтобы проблемой, скорее, тем, что вызывало определенные опасения на счёт Гиацин. Или Аглаи. Смотря кто из них первее их найдет. Если честно, Мидей как-то больше побаивался…гм, остерегался Гиацин. Аглая была гораздо снисходительнее — и мягче в этом новом мире — и она бы не стала таскать их как провинившихся детей за уши. Хотя вот что забавно: Гиацин, вообще-то, тоже никого за уши не таскала — ну, не на глазах Мидея, по крайней мере — но его не покидало ощущение, что для них она могла бы сделать исключение. Возвращаясь к потенциальной причине ее гнева: Фаэнон был горячим. Горячим, опять же, во всех смыслах в том числе и буквальном — он пылал как тысячи солнц (что даже не было преувеличением), и Мидей, честно говоря, как-то не подумал, что будет, если закинуть его раскалённое тело в воду. Законы природы работали даже в этом мире — вода кипела вокруг них, пар душной пеленой застилал глаза, а на светлом камне купален наверняка можно было жарить яйца. Нет, они и в прошлых жизнях не раз устраивали здесь некоторый…беспорядок — ну подумаешь, чуть-чуть температуры прибавили, никто…почти никто же не пострадал — но в этот раз они оба вряд ли отделаются простым замечанием от Аглаи. Интересно даже, не треснет ли ванна от такого палящего безумия… Фаэнону, очевидно, кипящая вода никак не мешала — а Мидей, хоть и был кремносцем и с относительной лёгкостью переносил жару, всё-таки тоже имел свои пределы. И он, развалившись под тяжёлым взглядом Фаэнона, только лениво думал, успеет ли его тело восстановиться до прихода Гиацин, если всё-таки сварится тут заживо. Гиацин с угрожающим рвением следила за здоровьем Мидея — который в этом вообще не нуждался — но он догадывался, что это наверняка сказывалось ее разочарование из-за состояния Фаэнона. Во-первых, она в целом мало чем могла ему помочь — все лекарства, мази и бинты были ему что мёртвому припарки; и во-вторых, Фаэнон со странным упорством сбегал от нее, когда Гиацин приходила его проведать. Пару дней назад Мидей стал невольным свидетелем тому, как он улепетывает от Ики с грацией нашкодившей химеры. И ловить эту химеру пришлось, конечно же, ему. — Тут жарко, — наконец-то произнес Фаэнон, не сводя с него взгляда — и непонятно, то ли ему было любопытно, сколько Мидей тут ещё продержится, то ли он пытался намекнуть, что ему пора проваливать отсюда. О, даже жаль, что влага слишком быстро испарялась с его волос и кожи. Мидей помнил, как трогательно выглядели его глаза, когда Фаэнон смотрел на него из-под мокрых ресниц. Ах. О чем он только думает. — А то я не заметил, — ворчливо отозвался Мидей, с излишней демонстративностью еще глубже погружаясь в кипяток. Ладно, пока это было вполне терпимо. Фаэнон прищурился. Его нога внезапно — и с совершенно не нужной силой, большое спасибо — обрушилась на бедро Мидея, пытаясь вытолкнуть его из воды. Тот, не сдержав удивлённого и немножко унизительного «ой мамочки», вцепился в края ванны и возмущённо уставился на Фаэнона. Вот же наглое бесстыжее существо. Нет, Мидей отказывается думать о его очаровательных ресницах. Обойдется. — Тут жарко, — повторил он, не моргнув и глазом, — вылезай. — Смеешь думать, что кремносец испугается воды? Она едва теплая, — высокомерно заявил Мидей и вытянулся во весь рост, мстительно пихая Фаэнона пяткой. Тот никак не отреагировал — Мидею захотелось закатить глаза — что было немножко обидно. Подумав мгновение, он вдруг закинул ноги Фаэнону на колени с нахальстом, которого сам от себя не ожидал. Ну, что тут сказать — Мидею приходилось, хм, брать на себя то, чем прежде занимался Фаэнон, раз уж он пока не в себе: таскать своего спутника в купальни, пытаться нормально его одеть, болтать за двоих или, вот как сейчас, просто быть чрезмерно прилипчивым, наглым и возмутительным. Крайне тяжёлая работа, если честно. Нет, в целом его все устраивало — прилипчивость и навязчивость была у них обоих в крови, с этим проблем не было — и заботиться о Фаэноне ему нравилось до нежного сердечного трепета, но пункт с болтовней…титаны, его рот просто по-человечески устал разговаривать за Фаэнона. Нет, надо будет как-нибудь вытолкнуть его на рынок, пусть Деметрия в следующий раз уже его пытает, Мидей свое отмучился. — Ты как рак красный, — отзывается Фаэнон после паузы, но ноги с себя не скидывает — колеблется долгую секунду прежде чем аккуратно положить руку на чужую лодыжку. И замирает, будто боится теперь пошевелиться. Мидею и самому почему-то вдруг становится страшно. Он ловит каждое редкое неуверенное касание Фаэнона с отчаянием умирающего от жажды, и пальцы поверх его кожи ощущается каплями долгожданной воды на пересохших губах. Он, кажется, никогда еще за все свои многочисленные жизни не страдал так, как в эти минуты — что само по себе уже сильное заявление, учитывая все то, что он за эти циклы успел пережить. Может быть, тысячу раз пасть от черного течения лучше, чем терзаться любовными муками… Странный звук вырывает его из тоскливого созерцания руки Фаэнона на своей ноге — он поднимает взгляд, растерянно оглядывая купальни. Либо ему от духоты уже мерещится всякое, либо… — Титаны, это даже забавно, — и это странное — сухой хриплый смешок — исходило от Фаэнона. Он смеялся — коротко и прерывисто, словно не мог вспомнить, как это делается — но Мидей слышал отзвук прежнего заливистого смеха в его голосе. От дикого прилива надежды у него закружило голову — а может быть, в этом все еще была виновата жара. — Что именно? — спросил он, едва разлепив губы. Он, должно быть, пялился как последний болван. Фаэнон не мог не заметить его пристальный взгляд, и Мидею встревоженно подумалось, не отдернет ли он руку из-за такого внимания — но нет. Наоборот — он чуть крепче сжал пальцы, выводя едва ощутимые круги по коже. Словно повторял за Мидеем, погрузившись в воспоминание об их воссоединении среди пшеницы. — Ты липнешь как щенок. — Учился у лучшего. Фаэнон запрокинул голову в беззвучном смехе — Мидей не мог отвести глаз от волос, золотом рассыпавшихся по светлому камню, от дрожащей линии горла и сухих губ, приоткрытых в кривой полуулыбке. — Почему ты все ещё здесь? Возмутительный вопрос, учитывая, что его пальцы, обвившись вокруг чужой лодыжки, напоминали скорее кандалы чем нежные касания любовника. Мидей не должен быть настолько довольным из-за этого, но, что ж, он давно понял, насколько никчёмна его воля рядом с Фаэноном. Его это все ещё полностью устраивало. Впрочем, Фаэнон наверняка спрашивает не о том, почему Мидей с ним здесь, в купальне. Мидей знает его так хорошо, что это должно пугать. Пусть он и не помнит каждый цикл так, как их помнит Фаэнон — да никто из них не смог бы удержать такое чудовищное количество воспоминаний в идеальном виде и не сойти с ума — но это знание прочно въелось ему под кожу, стало частью его плоти, каплей в его крови. Разгадать Фаэнона — даже разбитого, даже в таком его состоянии, когда он едва может говорить, когда с трудом давит из себя смех, когда и вовсе разучился плакать — несложно. — Ты думаешь, у меня нет причин оставаться с тобой? Он от кого-то слышал, что отвечать вопросом на вопрос не очень вежливо. Как хорошо, что между ними вежливости не существует как концепта. — Я уже говорил тебе, что я думаю. Да-да, снова бестолковая речь про то, насколько он жестокий и бесчеловечный, и все они, включая Мидея, должны немедленно от него отвернуться, чтобы не дай титан не вспоминать лишний раз все произошедшее. Нет, он точно пожалуется Гиацин. И Кастории. И Цифер. Нет, еще лучше — он позовет девочек на ночёвку и будет жаловаться им всем сразу на Фаэнона в присутствии самого Фаэнона. Пусть сгорает от стыда за свое поведение, пока ему красят ногти или подбирают самую уродливую фигурку для настолки. Мидей уже представляет это; возможно, нервирующее присутствие Ики, тяжело дышащей своей жертве на ухо, не пойдет на пользу терапии Фаэнона, но это хотя бы будет смешно. Да, великолепная идея, самое время похлопать себя по плечу за нее. — А я уже говорил, что это чушь. Может быть, ему нужно сказать это тридцать три миллиона раз, чтобы вбить хотя бы немного здравого смысла в эту бестолковую голову. — Это не тот ответ, который мне нужен, Мидеймос. Он больше не смеялся — плюс еще один пункт в бесконечном списке вещей, по которым Мидей тосковал — но все равно выглядел гораздо более расслабленно, чем в начале. Даже вода уже не так сильно кипела, что было хорошим знаком, и вся совершенно лишняя осторожность медленно уходила из его прикосновений. — Ну, поздравляю, потому что больше мне тебе сказать нечего, — проворчал Мидей, наблюдая за тем, как задумчиво опускаются его веки, скрывая блеснувшее золото. Короткий миг умиротворения. Мидей вплавил бы его в себя, если бы мог. — И я просил не называть меня так. Не делай вид, что забыл. Нетрудно понять, что Фаэнон использует его полное имя не чтобы подразнить — он осознанно возводит между ними стены, пытается дистанцироваться, притвориться, что никакой нити, связывающей их сквозь время и бедствия, не существует. Как бы ни так. Мидей станет шрамом, в котором Фаэнон так отчаянно нуждается — пусть не считает его лишь царапиной, что затянется без следа. — Я помню, — тягуче выдыхает он, — я все помню, — еще одна пауза, и Фаэнон медленно поднимает одну руку, протягивая ее к Мидею. Молчаливым приглашением, которое он принимает даже слишком резво — вода выплескивается за бортики, когда Мидей одним резким движением оказывается плечом к плечу Фаэнона так, что теперь и капли между ними не проскользнуть. — Снизошел наконец, — не удержался он, но в такой момент язвить было слишком трудно, особенно когда Фаэнон всё-таки вложил свою ладонь в его так, будто доверял Мидею собственное сердце. — Ты умеешь быть убедительным. Возможно, Фаэнон хотя бы сейчас позволит себе поверить во все то, что Мидей ему говорил.