Новая Саванна

Харпер

Пробуждение казалось тщетной попыткой выбраться из густого бескрайнего тумана. От затылка до висков разливалась тупая тяжелая боль, словно кто-то прошелся по черепу тяжелым ботинком. Каждый вдох отдавался острой резью в грудной клетке. Яркий свет упрямо пробивался под веки даже при попытке отвернуть голову. Горечь и сухость во рту, словно затекшие конечности, ощущение жесткой ткани под лопатками. Потрескавшиеся губы, болезненно разлепившиеся в попытке выдавить из себя хоть звук. Размытые световые пятна мало-помалу складываются в очертания предметов — старая тумбочка с драной столешницей, серые стены с потрескавшейся краской, приоткрытая дверь. Попытка пошевелить пальцами и вытянуть руку из-под одеяла — и тут же пространство разрезает тихий стук чего-то об пол, а следом тут же раздается пугающе громкий повторяющийся писк прибора. Тело реагирует быстрее сознания — резкий звук заставляет зажмуриться, тревога сжимает плечи. — Очнулся. Рядом раздаются шаги — и взгляд тут же напряженно возвращается в пространство, щурясь от яркого света. Навязчивое пиканье прекратилось, возвращая в оглушающую тишину. — Все в порядке. Вы в безопасности. Мягкий, почти шепчущий голос. Все еще мутный взгляд переместился и сфокусировался на фигуре в сером костюме. Глаза медленно тяжело моргают. Очередной вдох сушит язык. — …в-вода? Собственный голос кажется неазнакомым, чужим. — Да, сейчас. Но понемногу, ладно? Потрескавшиеся губы с трудом захватывают трубочку. Глоток, еще один, и еще — облегчение наступает так стремительно, что даже дыхание сбивается на несколько мгновений. Чуть приподнятая голова валится обратно — шея расслабляется, и оттого одновременно хорошо и больно. Взгляд вновь поднимается и фокусируется на сером костюме. Девушка. Молодая, с темными волосами. Незнакомое лицо. — Гд-де?.. Девушка аккуратно поставила стакан на тумбочку. — Вы в Вентворте. Вас нашли на дороге и принесли сюда. Вы сильно ранены, но мы вас подлатали. Меня зовут Мали. Вентворт. Название, не вызывающее абсолютно никакого отклика в памяти, словно просто какой-то набор букв. Вентворт. Где это должно находиться? Откуда меня забрали? Внутри стремительно росла тревога, будто в груди происходил постепенный обвал. Медленный почти мучительный вдох. Выдох. Взгляд то и дело цепляется за черты лица девушки, в попытке уловить что-то знакомое. Темные брови, нос с небольшой аккуратной горбинкой, спокойный участливый взгляд. — А ты… — голос отчего-то дрожит, и каждый звук выдавливается с неимоверным трудом. — …ты знаешь… кто я?.. Мали осторожно качнула головой, но не отвела взгляд. — Нет, но сейчас важнее ваше состояние. Вы получили тяжелые травмы. С остальным постепенно разберемся позже. Тревога превращается в зияющую пустоту в груди, в дезориентацию, в липкий страх, который накрывает лавиной. — Вы не один. Все будет хорошо. Глаза устало закрываются, словно сил не осталось даже на то, чтобы смотреть. — Ладно…

***

Три недели спустя

— Как ты себя чувствуешь в последние дни? Простой вопрос казался до безобразия странным. Он не вызывал в голове никакого логического отклика или хотя бы чего-то похожего на внятный ответ — только странный сумбур ощущений. — Лучше. Молодой мужчина повернул голову в сторону чуть помутневшего от времени зеркала на стене. Взгляд выхватил обросшее лицо с усталыми воспаленными от недосыпа глазами. Удивительно, он видел свое отражение каждый день, но до сих пор так и не привык к нему, будто в один день очнулся в незнакомом теле. Хотя, в какой-то мере это так и было. — Харпер? — мягкий спокойный голос врача вернул в действительность и заставил вновь сосредоточиться на очередной сессии. — Что ты чувствуешь, когда слышишь свое имя? Пальцы коснулись жетона на шее. Металл был нагретым от соприкосновения с кожей, а выбоины букв и цифр давали ощущение хоть какой-то твердой опоры. — А это точно имя? — натянуто усмехнулся мужчина и сжал жетон в кулаке. — Возможно, фамилия, — спокойно согласился врач. — Тем не менее, пока это единственное, что мы знаем о тебе наверняка. Так что ты чувствуешь? Очередной слишком простой и одновременно сложный вопрос. Харпер неопределенно пожал плечами и тяжело наклонился вперед, уперевшись локтями в колени. — Чувствую себя иголкой в стоге сена. Хрен знает, где и что дальше с этим делать. Психиатр слегка улыбнулся и сделал быструю пометку в карточке. — Когда просыпаешься, ты сразу понимаешь, где находишься? Харпер кивнул. — С этим проблем нет. — Хорошо. Назови, пожалуйста, сегодняшнюю дату. — Двадцать пятое мая, две тысячи сто шестьдесят второй год. — Хорошо, — тихий скрип ручки по бумаге. — Как ты спишь сейчас? Есть ли еще кошмары? Харпер мотнул головой, сам до конца не уверенный, как расценивать этот ответ. Да, медикаменты помогали, и уже больше недели он не просыпался весь в поту, с бешено колотящимся сердцем и тошнотой. Но сны оставались по-прежнему тревожными и прерывистыми, после которых долго сохранялся какой-то гаденький привкус и тяжесть где-то за солнечным сплетением. Зато физическое состояние заметно улучшилось с момента пробуждения под лампами среди госпитальных стен. Харпер даже не знал, как оказался в Вентворте. По словам врачей, его привезли в поселение караванщики, подобрав где-то на дороге в практически бессознательном состоянии. Весь в крови и огромных гематомах, чуть дышащий от боли в сломанных ребрах, не ориентирующийся в пространстве и повторяющий из раза в раз лишь короткую просьбу о помощи. Сложно сказать, что именно сподвигнуло караванщиков не добить парня прямо там, на дороге, а тащить с собой почти двадцать пять миль до ближайшего поселения, но именно благодаря им Харпер теперь сидел напротив доктора Гарсиа, а не разлагался где-нибудь посреди разбитых войной дорог. — Хорошо выглядишь, — удовлетворенно отметил док. — В течении дня бывают ли вспышки воспоминаний? Любых, даже детских? Харпер заставил себя выпрямиться, чтобы не смотреть исподлобья. Сессии были короткие, но проходили по два-три раза в неделю. Многие вопросы повторялись из раза в раз, но Гарсиа не удовлетворялся короткими неопределенными ответами. — Нет, — тяжело выдохнул мужчина. — Никаких нет. Это и тревожит больше всего. Вся его жизнь была, как белый лист. Полное отсутствие каких-либо ориентиров. Собственное имя, фамилия, возраст, происхождение, навыки — все, что другим людям кажется таким естественным, у Харпера напрочь отсутствовало. Он не знал, кто он, что с ним произошло, и главное — что ему теперь делать дальше. Все вокруг казалось чужим и в то же время знакомым. Поселение, в которое его привезли, называлось Вентворт. Харпер вряд ли смог бы сейчас уверенно показать на карте, где оно находится, но на подкорке смутно помнил, что это отколовшийся район от некогда большого города Саванна. Он знал, что такое кофе, но не помнил, пил ли его когда-нибудь. Помнил, что такое книги — но не мог вспомнить ни одно название или автора. Он понимал, что такое дождь или жара, но никак не мог вспомнить, какого это — стоять под ливнем или прятаться в тени в раскаленный полдень. Гарсиа что-то говорил про диссоциированную автобиографическую амнезию, но для Харпера все, кроме последнего слова в диагнозе было пустым звуком. И самое сложное, что дни текли один за другим — кажется, пошла третья неделя пребывания Харпера в госпитале или дольше? — а в голове оставалась все та же пустота, без единого проблеска воспоминаний. Где он жил, есть ли семья, ищет ли его кто-нибудь? Все было словно наглухо забетонировано. Гарсиа цокнул языком и сделал еще одну пометку. — Если память так и не вернется, то, как думаешь, ты сможешь жить с этим? Харпер криво улыбнулся и вновь покрутил в пальцах жетон. Небольшая металлическая пластинка с выбитой (предположительно) фамилией, датой рождения и группой крови было единственным из его личных вещей и давала хоть какое-то смутное ощущение опоры. — А у меня есть выбор? Я же теперь даже помереть спокойно не могу. Гарсиа одобрительно хмыкнул в ответ. — Ну, а там, глядишь, и вкус к жизни появится. Возвращение в отделение от кабинета психиатра казалось своеобразной прогулкой. Солнечные лучи заливали коридор через запыленные старые стекла, вызывая желание выйти на улицу. И хотя Харперу разрешалась короткая прогулка во дворе госпиталя, чаще всего она заканчивалась через пару десятков метров, на обшарпанной лавке, в попытке восстановить дыхание. «Черепно-мозговая травма легкой степени тяжести, ушиб головного мозга. Переломы шестого и седьмого ребра справа, без смещения отломков, — сухой голос заведующего, доктора Мерсера, звучал в голове, как магнитофонная запись. — Рваная рана на голове, частично зажившая.Глубокая рвано-ушибленная рана с повреждением мышц. Общее истощение, выраженная мышечная слабость. Боюсь, ты застрял у нас надолго, парень». Надолго? Даже здесь не было четкой определенности. Харпер остановился, прислонившись к косяку и стараясь преодолеть накатившее чувство легкой усталости. Хотелось быстрее восстановиться. Хотелось вспомнить, как это — быстро передвигаться без утомления, без потери равновесия, без головных болей, без ощущения стяжения в грудной клетке. Хотелось уже спать на спине или чертовом правом боку, дышать полной грудью. В конце концов, выспаться по-человечески, без таблеток, но и без кошмаров. — Харпер? Ты чего там встал? — лениво окликнула его Элена, дежурная медсестра. — Отдыхаю, — сдержанно ответил мужчина, стараясь, чтобы в голосе не было слышно раздражения, и заставил себя по возможности быстро преодолеть оставшийся отрезок от входа в отделение до своей палаты. — Заканчивай прогулки, скоро на обработку. И на этот раз давай без выкрутасов, ладно? Преувеличенно позитивный тон догнал со спины, заставив Харпера зло скрипнуть зубами. Ладно, в конце концов, чего он так нервничает? Элена ведь не сказала ничего оскорбительного — она просто выполняет свою работу. Скорее, это у него самого, как говорил Мерсер, высокая раздражительность после, мать её, травмы. Под выкрутасами Элена имела в виду его периодические отказы от перевязок, капельниц или забора крови. Харпер не мог внятно объяснить даже себе, почему, но его жутко раздражали местные медсестры. Бесили их шумные вторжения по утрам, бесцеремонное включение света, громкие шумные переговоры в коридоре. Раздражала многословность, наигранная оптимистичность, беспардонные вопросы. А чужие прикосновения и того больше — вызывали напряжение и необъяснимое ощущение небезопасности. Харпер старался держать себя в руках и не реагировать — проще было перетерпеть, пока они сделают свою работу и уйдут, чем протестовать, и тем самым лишь усилить эту бурю. Но иногда его срывало. Харпер опустился на койку и бессмысленно уставился в потолок. Иногда ему начинало казаться, что всю жизнь он так и проведет, пялясь в эту обшарпанную довоенную краску. Палата была рассчитана на двоих, но соседняя койка зияла голой сеткой — «в целях безопасности» к Харперу никого не подселяли. Не были уверены в его реакции на потенциального соседа. А зря — периодически Харпера накрывала такая тоска, что он был бы рад хоть кому-то, лишь бы не коротать время одному. Взгляд скользнул по запястьям — кровоподтеки и ссадины вокруг практически ушли, оставив лишь неровные линии, как напоминания о том, что с ним происходило. Похожие следы были и на шее Харпера, что наталкивало врачей на предположение о попытке удушения. Харпер с силой потер запястья, словно пытаясь стереть эти линии. В голове не было ни единого предположения о том, что он пережил, лишь очередная пустота — но где-то внутри клубком поднималась смутная непонятная тревога. Харпер резко закрыл глаза и попытался выровнять дыхание. Вдох, выдох. Сердце отчего-то ускорилось. Вдох, выдох, вдох. Ладонь взмокла, пальцы нервно сильно сжали простыню в кулак. Вдох. Выход. Черт. Харпер вновь уставился в потолок, пытаясь совладать с подступающей изнутри тревогой. Все ведь в порядке. Все в… — Харпер? — в палату мельком заглянула Элена, одной ногой оставаясь в коридоре. — Готов? — Нет! — хрипло выдохнул Харпер, тщетно пытаясь сдержать плещущуюся внутри тьму. — В смысле, нет? — Элена вновь заглянула в палату. — У тебя перевязка. Теперь она уже вошла полностью и недовольно сложила руки перед собой. Харпер сжал челюсть, чувствуя, как его начинает трясти. — Я сказал, нет! — почти рыкнул он и повернулся к стене, отчаянно надеясь, что медсестра не решит его дожать во что бы то ни стало. — Позже. — Харпер, опять началось? В голосе Элены зазвучало усталое раздражение. Харпер упрямо продолжал лежать лицом к стене, мысленно прося ее уйти и одновременно ощущая внутреннюю вспышку стыда. Это происходило каждый раз — он срывался на какую-нибудь ерунду, злился, а затем наступал откат в виде чувства вины и осознания собственного идиотского поведения. — Лена, пожалуйста, — Харпер заставил себя выдавить хоть что-то. — Позже. Медсестра только вздохнула. — Ладно, хрен с тобой. Трясет опять? Тебя уколоть может чем? — Не надо. Справлюсь, — Харпер постарался, чтобы его голос звучал максимально естественно. Элена что-то пробурчала и вышла, оставив его в тишине. Харпер заставил себя еще продышаться, чувствуя, как пульс медленно и словно неохотно возвращается к нормальному. А затем медленно принял сидячее положение и шумно выдохнул в ладони. Черт, с этим определенно нужно что-то делать. Как и со всей его долбаной разбитой в щепки жизнью! Дрожащие пальцы торопливо нашли жетон на цепочке и сжали что было сил. Ему вдруг вспомнилось, как он впервые очнулся в этой же палате. Как болела, казалось, каждая клетка тела, а голова вообще ничего не соображала. Как даже свет от лампы на потолке неприятно резал глаза и вызывал легкую тошноту. Как ощущал себя загнанным в угол животным, не понимая, где находится, и что с ним происходит. Как реагировал на каждого входящего в палату человека, словно… — Харпер? Негромкий, но моментально узнаваемый голос. В палату осторожно заглянула еще одна медсестра — та, что была на смене в день, когда Харпер впервые пришел в себя. Кажется, Элена решила послать к нему тяжелую артиллерию. Харпер резко отнял руки от лица и спустил ноги с койки. — Да? Девушка в этот момент закончила завязывать наспех заплетенную косу и слегка улыбнулась. — Все в порядке? Лена сказала, что тебе нехорошо, — ладонь быстрым отработанным движением закрутила косу в шишку на голове, пальцы другой руки подоткнули шпилькой. — А я только смену приняла. Спокойный ритмичный голос в такие моменты ощущался словно рука, ухватившая за ворот утопающего — и это работало сильнее, чем таблетки или попытка дотронуться. Харпер ощутил, как сердцебиение медленно успокаивается, а дыхание выравнивается. — Все в порядке, просто опять немного накрыло после сессии с Гарсиа, — Харпер заставил себя отвести взгляд. — Спасибо, Мали. — Хорошо, но если почувствуешь себя нехорошо — зови. Я пока разберу бумаги на посту. Девушка исчезла в коридоре, а Харпер так и остался сидеть на краю постели, постепенно приходя в себя. Мужчина сделал медленный долгий выдох, а затем провел ладонями по лицу. Ложиться больше не хотелось. Да и вообще, лежать мешком, бессмысленно разглядывая стены. Впрочем, именно так он и провел последние два дня. — Харпер? — голос Мали вновь раздался у порога, заставив резко выпрямиться. — Лена сказала, что ты еще не перевязывался. Я подойду? Уголок губ дрогнул в легкой усмешке. Ну, конечно. Элена так легко сдалась, потому что на носу была пересменка. Впрочем, Харпер был за это ей только благодарен. — Хорошо. Спустя несколько минут Мали вошла в помещение, толкая перед собой невысокую железную тележку с разложенными на ней инструментами. Харпер нехотя пересел на стул, краем глаза наблюдая, как девушка нарезает марлю. Руки Мали двигались отточено, словно сами по себе. В отличие от других медсестер, она никогда не донимала Харпера ненужными светскими вопросами, не пыталась заполнить тишину, которая наверняка многим казалась некомфортной, не выжимала из себя дежурную улыбку. Из-за амнезии Харпер быстро научился различать даже малые оттенки настроения у окружающих — или, как сказал бы Гарсиа, стал гиперчувствительным. Поведение Мали всегда было спокойным, а отношение — участливым и доброжелательным. Она была предсказуема, и именно это давало Харперу ощущение комфорта рядом с ней. — У тебя все отлично заживает, — между делом отметила Мали, аккуратно закрепляя повязку. — Думаю, со следующей недели мы закончим с тобой, и можно будет выписываться. Харпер резко поднял на нее глаза. — Выписываться? — повторил он, пытаясь скрыть растерянность в голосе. Да, он не раз думал о том, что будет после, когда он покинет больничные стены. Но в самом начале, когда его состояние вообще не гарантировало, что получится выкарабкаться, Харперу казалось, что до этого дня еще далеко. А теперь до него оставалось всего несколько дней. Мир, едва обретший более-менее привычные очертания — пусть даже в пределах госпиталя — вновь грозил рассыпаться на куски, где Харперу придется учиться жить заново — и на этот раз в полном одиночестве. — Да, — Мали сбросила в маленький контейнер старые бинты, а затем поймала взгляд Харпера и неожиданно тепло улыбнулась. — Не переживай. Я уверена, ты здесь приживешься. Парадокс, но Харпер ощутил, как его приотпустило. Совсем немного, буквально на долю, но все же. Мали ни разу не пыталась ему врать, даже когда другие медсестры или врачи на словах пытались быть мягче, говоря Харперу о его состоянии. И теперь именно ее слова давали больше уверенности, чем что-либо еще. Мали выкатила тележку в коридор. Дверь скрипнула, оставшись неплотно закрытой. Харпер медленно поднялся, бесцельно сделал несколько кругов по палате, пытаясь собраться с мыслями, затем вновь опустился на край койки. Узкая полоска света тянулась от порога, рассеиваясь ближе к середине палаты. Шаги в коридоре, короткий негромкий смех прощающихся медсестер. — Осторожнее сегодня, — приглушенный из-за двери голос Лены из веселого вдруг быстро превратился в серьезный. — Под ночь приходили эти… Ну, ты поняла. Я впервые столкнулась с ними сама. Испугалась так, что чуть дубу не дала. Харпер вновь по инерции вскинулся, невольно прислушиваясь к чужому разговору. Он даже не мог объяснить, что заставляло его ловить буквально каждый шорох, каждый обрывок разговора, словно в ожидании потенциальной угрозы. Или в бессловесной надежде, что чья-то неосторожно оброненная фраза, наконец, оставит первую трещину в его амнезии. — Что хотели? — в голосе Мали тоже не осталось и намека на ту легкость, что звучала всего минуту назад. Пауза. Лена издала странный звук, напоминающий нервное покашливание. — Спрашивали, кого мы госпитализировали в начале месяца, — произнесла она еще тише. Харпер напрягся, ощутив, как внутри моментально зашевелилась неясная тревога. Мали в ответ ничего не произносила, и именно отсутствие ее реакции подкручивало нервы еще сильнее. — Ты говорила доктору Мерсеру? — Его не было здесь, когда они приходили, — вздохнула Лена. — А когда я передала ему о случившемся наутро, этих ублюдков уже скорее всего не было в городе. Они как будто точно знают наш график. Снова пауза. Взгляд Харпера замер на старом оббитом плинтусе, тело словно окаменело. — Как вообще охрана Вентворта их пропускает? — в голосе Мали прозвенела злость. — А как ты их отличишь от обычных людей? — Лена тихо фыркнула. — Заходят зачастую с караванщиками. А те, я уверена, еще сами в доле могут быть. Год назад я пробовала говорить шерифу, но он сказал, что не хватает людей, чтобы обеспечить дополнительную охрану еще и в госпитале, бойцов и так едва хватает для стены и улиц. Мали издала нервное покашливание. — Как тебе удалось убедить их уйти вчера? — Никак. Честно сказала, что поступило четверо пациентов, трое мужчин и одна женщина. Они просто выслушали и ушли. — Лена! — голос Мали чуть приподнялся. — А что я могла сделать против двух вооруженных бугаев одна, даже со своим револьером?! Ты не так давно в Вентворте, милая. Здесь почти каждый год кто-то пропадает из города. Чаще всего — за стеной, иногда — из бара. А теперь, видимо, они решили перейти на тех, кто физически будет меньше сопротивляться. Говорят, что если отказываешься от сотрудничества — они уходят, но потом берут тебя на заметку. А меня защищать некому, в отличии от тебя. В коридоре вновь воцарилась тишина. Харпер в какой-то момент вдруг понял, что почти перестал дышать. Неловкость от собственного параноидального подслушивания прошла окончательно, сменившись тяжелой тревогой с привкусом железа во рту. — Лучше иди к шерифу и проси, чтобы сегодня с тобой поставили охрану, — вполголоса добавила Лена. — Наверняка он не откажет. Все-таки давний друг твоего отца. Мали тихо угукнула в ответ. А затем тяжело вздохнула. — Три с половиной столетия позади — а Саванна вновь возвращается на старые рельсы. Даже расколотая на поселения.