А я тебя в угол поставлю, паршивец ты эдакий.

Уже с привычным визжащим скрипом захлопнулась дверь за ними. Правда это была не тюремная камера, а всего лишь камера временного содержания. Из убранства маленькой комнатки – только длинные лавки, приколоченные к стенам. И свет только из окошка, закрытого решеткой. Лампочку кто-то выкрутил, благо днем ещё было светло. Они остались в верхней одежде, разве что расстегнув её и сняв шапки. В этом маленьком помещении всё равно было не жарко. – Ну чо? – бросил Федя, быстро осмотревшись. – Чо-чо… садись! Сидим, ждём, что скажут, – прохрипел Гаврила Петрович, расположившись посреди лавки. – А что скажут? Я ничего не понял… – Сядь! Не мельтеши перед глазами! И ты тоже, Вася, не стой. Федя ещё немного потоптался на месте и всё-таки сел, но продолжил ворчать: – Ну хоть не в вытрезвитель запихали. А то валялись бы тут сейчас под лавками всякие уважаемые товарищи. – А ты, видать, частый посетитель таких мест, – тихо, но слышимо выдал Гаврила Петрович. – А тебе-то чо?! – Цыц, хватит вам, – с некоторой грустью и усталостью посмотрел на них Василий. – Ты там тоже сиди помалкивай, а то я… Тут замок громко лязгнул, дверь со скрипом отворилась и в камеру вошел Трошкин. Трое тут же притихли и отпрянули к окну. Евгений Иванович невольно улыбнулся и сел напротив них. – Ну, как вы? Ох, и заставили вы меня побегать, конечно. Зачем от меня убегали? Но собеседники явно не были настроены на разговор, они неловко переглядывались между собой, отклонялись от него, будто вжимаясь в стенку. Трошкин вздохнул, огляделся, помолчал с минуту. Но уходить просто так он не сбирался. – Так, надо, наверное, с вами объясниться ещё раз. – А ты кто? – хрипнул Гаврила Петрович, – Доцент? – Нет, я не Доцент, я… – Ха, тогда я не Косой, а – кандидат наук! – перебил его Федя, – а кто он, если не Доцент? Он же как две капли воды на него похож! Плешивый только, почему-то… Может у нас этих Доцентов не один и не два, а? – Да тихо ты! – Дайте же договорить мне! Ещё раз повторяю: я не Доцент. Вашего так называемого товарища как зовут по-настоящему? – Сан Саныч, ну то есть Александр Александрович Белый, – выговорил хмурый Федя. – Ну а меня зовут Евгений Иванович, фамилия у меня Трошкин. Я совершенно другой человек, я жил по-другому. И наколок у меня никогда не было, а на голове был парик всё это время. Мы с ним просто внешне очень похожи, ну бывает же так? В мире столько людей живёт и встречаются иногда люди, не родные, незнакомые, но – как братья-близнецы. Какие-то сомнения всё ещё явно читались в лицах троицы. Слишком сложно было поверить в то, что перед ними сейчас сидит не Доцент (или один из их множества), а какой-то посторонний мужик. – А чо это ты говоришь, что наколок у тебя никогда не было? – сощурился Федя, – Вон я же вижу их у тебя на руках. – Так это смываемые чернила, нарисованные картинки. – А ну-ка покажи! Евгений Иванович задрал рукава пальто и рубашки и продемонстрировал уже значительно потёртые изображения (совершенно некрасивые и безвкусные, как он сам считал), которые через несколько дней бы сошли сами, не оставив и следа. Все трое наклонились поближе, чтоб рассмотреть остатки картинок, но потом вернулись в прежнее положение (вжимаясь в стенку). – Да, наколки у Доцента были посвежее как-то, – удостоверился тот. – Поярче! – подтвердил Гаврила Петрович. – Ну вот! Настоящий ваш Доцент сидит сейчас в соседнем корпусе, в допросной. – Ну хорошо, пущай сидит, – оживился Федя и махнул рукой в сторону окошка, – А ты тогда кто? – А я? Я, как уже сказал, Евгений Иванович Трошкин – воспитатель в детском саду. – Воспитатель? – почти хором удивились его собеседники. – Ну да, – Трошкин даже добродушно усмехнулся, – а чего такого? Да и в тюрьме я никогда не сидел – не за что. – А как же ты тогда к нам попал? – А вот сейчас я расскажу вам про план, с помощью которого мы должны были найти шлем. Доцент не хотел рассказывать, где его спрятал, вы тоже ничего не сказали. Поэтому меня и послали к вам, чтоб я выведал у вас всю информацию. Я притворился Доцентом, ведь я действительно внешне на него похож, но пришлось немного подправить меня: парик прилепить и наколки намалевать. План, конечно, был не идеальный, но шлем-то мы по итогу нашли. Теперь понятно, как мы вообще с вами встретились и здесь оказались? Но никакого просветления на лицах напротив он не увидел, они наоборот как-то чересчур помрачнели. – Чего вы стали вдруг чернее тучи? – А чему радоваться? – бросил Гаврила Петрович. – Вот-вот! Из-за вашего плана нам теперь сидеть по доброй десятке! Впаяют и не поморщатся! – Нет, подождите! С чего вы это взяли вообще? – удивился Трошкин. – Как “с чего”? – вступил до этого молчавший Вася, – а побег? А детский сад и квартира? А старуха в колодце? Тут на всю жизнь хватит… – Ну нет же! Вы меня неправильно поняли! – Да всё мы поняли! – завёлся Федя, – Было у нас по четыре года, а станет в пять раз больше! – Да куда в пять-то?! – одернул его Гаврила Петрович, – Считать научись, Косой! Но тот только коротко замахнулся на него кулаком и продолжил словесно наступать на Трошкина, для чего даже привстал с лавки: – Ты нас за нос водил, как телят на привязи, а сам выйдешь сухим из воды! Знаешь кто ты? Не воспитатель ты… И даже не редиска… Курва ты, сука!.. Федя знал много грубых слов, теперь он не стеснялся продемонстрировать их всем присутствующим. Знал такие слова и Евгений Иванович, правда в жизни он их никогда не употреблял. Он считал это недопустимы в приличном обществе, ведь всегда, даже в самый трудный момент, такие грязные ругательства можно было заменить на что-нибудь помягче, чтоб у людей рядом уши не вяли. – Вот ты кто, понял!? – зло выпалил тот и наконец закончил, сев обратно и скрестив руки, ноги и всем своим видом показывая, что больше он общаться с сидящим напротив не желает. Ну а сидящий напротив не был зол или обижен на такие слова в свой адрес. Он понимал, как быть дальше. – Как не стыдно тебе, Косой? – заговорил Василий, качая головой, – Лаешь как шакал… – А тебе-то что? Слов таких не слышал?! – Федя нервно задёргал ногой, хотя кажется сам от себя сейчас был в некотором удивлении. – Не слышал, – Вася отодвинулся ещё дальше в угол и опёрся о холодную стену. – Да-а-а, за такие слова даже не знаю, что с тобой сделать надо? – Евгений Иванович улыбнулся и посмотрел в глаза нервного товарища, от чего тот, похоже, смутился. – А чо ты мне сделаешь? – пытался собрать всю свою злобу обратно тот, но эта улыбка его явно сбила с настроя. – А я тебя в угол поставлю, паршивец ты эдакий. – Чо..? – Ну могу подзатыльник отвесить. Трошкин встал с лавки и он готов был поклясться, что Федя вздрогнул. – Ну-ка давай, – он протянул руку и легко схватил того за воротник. – Эй, эй, эй, чего ты!?.. – а тот явно занервничал, но никак отцепить от себя чужую руку не попытался. – Давай вставай во-о-он туда и подумай над своим поведением. И Евгений Иванович очень легко направил мужчину в угол между стеной и косяком железной двери, а тот и не думал сопротивляться – встал там, вытянувшись по струнке, но заметно покраснев. Нечего ему было противопоставить такому действию, всё же не насильно его с лавки стащили и пинком туда отправили? Силой на такое не ответишь. Правда удивленные взгляды товарищей, быстро сменившиеся на ехидные улыбки, заставили его как-то опомниться и хотя бы снова принять позу, выражающую недовольство. Трошкин наблюдал за всем этим с улыбкой. – Ну и что мне с тобой делать? – обратился он к стоящему. – Да бить его надо! – вдруг вступил Гаврила Петрович, – Только это и понимает! – Да поздно его бить уже. Вон какой здоровый лось, как вы это себе представляете? – Да так и представляю… – Слыш, Хмырь, я тебе рёбра-то при случае пересчитаю, рога поотшибаю! – снова завёлся Федя, но угла своего не покинул – махал кулаком оттуда. – Так, отставить ругань на фене! Никто никого бить не собирается. – Ага, а ты мне сколько раз по шее да по лбу дал? – обратился тот уже к Трошкину, – В детском саду своем ты мелких также воспитываешь? – Ну почему же? Вот также как и тебя сейчас – в угол ставлю, если плохо себя ведут, не слушаются, ругаются! – он сделал акцент на последнем слове, – Только вот дети, стоя там, думают над своим поведением и обещают так больше не делать, а ты огрызаешься мне тут из угла. Ты где таких слов-то набрался? – Известно где, – бросил тот вроде бы отрешенно, но потом опять зажёгся, – Воркута и не такому научит… И вообще я справедливо между прочим огрызаюсь! Я-то думал, что ты – Доцент! А знай обратное, то сам бы тебе по шее надавал! – Ну-ну, рассказывай больше, – Евгений Иванович тоже скрестил руки на груди и отчасти повторил недовольную позу Феди, – сейчас ведь ты явно послушался меня? И стоишь тут в углу уж несколько мину. Тот попытался что-то возразить, встрепенулся, даже успел набрать воздуха в грудь, но добродушная улыбка Трошкина его снова обезоружила. Также громко, как вдохнул, он выдохнул весь воздух и отвернулся. Но стоять там продолжил. – Правильно-правильно, Косой, стой там и думай, – всё также с ехидной улыбкой сказал Гаврила Петрович, – а лучше посчитай на пальцах, сколько нам сидеть придется. Я меньше насчитывал… – Да откуда вы цифры эти взяли? – возмутился вдруг Трошкин, не обращая внимания на то, что Федя снова замахал кулаками из своего угла, – Вы на себя лишнего-то не берите. – А кто возьмет? Ты что ли? – всё также грустно спросил Вася. Трошкин вздохну, тяжко вздохнул, потёр брови пальцами. Разговор этот представлялся ему как-то легче. Но, придется работать с тем, что есть. – Так, давайте объясню по порядку… – Уж потрудись, а то… – перебил его Федя. – Косой! Ты как не включенное радио! – прикрикнул на него Гаврила Петрович хриплым голосом. – Федя, дай мне сказать. А то мы так до вечера будем препираться. Рассказываю по порядку: побег ваш был подстроен, все из руководства колонии и милиции о нем знали, так что никаких трех лет вам за него не дадут. И Василию Алибабаевичу не дадут – он случайно с нами убежал. – А то что мы в цементе искупались и потом бегали по улицам, в чем мать родила – тоже часть плана? – неодобрительно прокомментировал Гаврила Петрович. – Ну это как раз случайность. Нас у арматурного должна была ждать другая машина с цистерной, которую бы не заполняли цементом, но вот так получилось – перепутали. – А я говорил, что арматурный цех в другой стороне! – замахнулся тот на Федю, – А ты заладил “я видел как там арматуру брали, видел я”... Ума палата, голова – два уха!.. – А чего ж ты тогда за нами пошел, раз знал, что не туда идем? Самый умный что ли? – Так, отставить препирательства! – построжел Евгений Иванович и спорщики тут же поникли, – Ну было и было, что уж теперь ругаться? Рассказываю дальше: детский сад мы не грабили, те двадцать рублей это была оплата за работу – мы радиаторы вынесли из комнаты. Но пришлось хитро всё устроить, чтобы вам казалось, будто мы грабим. – Да, ради двадцати рублей столько горбатились. Мы на вокзале мелочи из карманов и то больше натрясали в свое время. – Цыц, Косой, – одернул его Вася, – это может были твои первые честные деньги в жизни. А мне теперь на душе спокойно, что я детей не обделил. Всё же не настолько я паршивый шакал. – Не первые вообще-то… – с некоторой даже обидой ответил тот. – Ой, Федя, Федя, – на выдохе протянул Трошкин и посмотрел на него, – может прав Гаврила Петрович? Что бить тебя надо? Как сидорову козу драть, а? – Это ещё за что ?.. – удивился тот и, казалось, вжался в свой угол сильнее. – А за то, что гордиться пытаешься своими достижениями сомнительными. Стыдно тебе быть должно за то, что у людей из карманов копейки выгребал! – А кто сказал, что я горжусь этим? – снова с обидой сказал тот, – Просто говорю… – Помалкивай, а то носом в угол разверну. В ответ на такую серьезную угрозу последовало только недовольное пыхтение. – Квартиру мы тоже не грабили, получается? – продолжил Гаврила Петрович. – Да, это была моя квартира. Я просто взял свои же деньги, но разыграл всё так, будто мы старушку какую-то обнесли. Так что и этот срок вам не пойдет. – А как же врачиха? – А что она? Уехала восвояси на машине скорой помощи, как ей и положено. Не стала бы она на нас ничего доносить – делать ей больш нечего что ли? А вы уж все перепугались. Так что не шейте себе никакой мокрухи, как это говорится. Все трое притихли, о чём-то задумались. – И что же у нас тогда остается? – Всё по закону и остается: вам двоим по четыре честно заработанных года, Василию – один. Но, может быть и подсократят сроки за помощь в операции, я вам сейчас точно ничего не скажу. Ну чего вы снова помрачнели? Только не говорите, что ничего не поняли. – Да поняли мы всё, поняли. Ты у нас добрый и хороший, оказывается… Гаврила Петрович сказал это как-то странно, будто бы Трошкин был сейчас виноват перед ними всеми, виноват, что с ними всё это произошло, да и вообще виноват во всём и сразу! Он закутался в шарф посильнее, поднял ворот и нахмурился. Василий всё также был печален, но вроде бы не так, как полчаса назад: всё же лишние года заключения перестали его тяготить. А Феде на месте не стоялось: он переминался с ноги на ногу, ёрзал, потирал руки друг о друга, специально вздыхал и всё громче шмыгал носом. – Ну чего ты там сопли на кулак наматываешь? – обратился к нему Евгений Иванович, решив разбавить неловкую паузу. – Чего-чего… Насморк у меня, вот чего! А то что я в прорубь нырял сегодня утром мне точно здоровья не прибавит. Замёрз я! В помещении действительно было не особо-то тепло, но больше никто так не мёрз. – Так что ж ты не сказал? – А чо я скажу? Будто это кого-то интересует… – он немного помолчал, продолжая ёжиться под верхней одеждой, – Курить охота. – Так закуривай, чо душу мытаришь? – тихо из-под шарфа отозвался Гаврила Петрович. – Отобрали всё, когда брали, – развел руками Федя с наигранной улыбкой. Евгений Иванович немного посидел, переводя взгляд с одного на другого, потом на третьего. Затем встал и со словами: “Сейчас вернусь,” – вышел из камеры, слегка прижав стоящего в углу к стенке. – Куда это он? – Да может за конвоиром пошёл, надоело ему языками с нами чесать. Вскоре дверь снова заскрипела, открылась. Трошкин вернулся и протянул Феде его курево. – Держи, разрешили здесь покурить, только не нервничай, а то уже весь извёлся. И платок на возьми – хватит сопли о рукав тельняшки своей вытирать, не маленький уже. Федя помедлил несколько секунд, переводя удивленный взгляд с предложенных ему вещей на Трошкина и обратно. Но потом всё-таки взял их, еле слышно сказав “спасибо”. Слегка подрагивающие пальцы, дорвавшись до курева, наконец успокоились, да и сам он после пары крупных затяжек перестал топтаться на месте и спокойно встал, опершись на стенку. – Со мной поделись тоже, – потянул к нему руку Гаврила Петрович. – Ага, чего ещё тебе дать, Хмырь? Держи карман шире – у меня последняя осталась. – Дай пару раз затянусь и всё! – Ну на! Всю душу вынешь, – Федя немного отступил из угла, который уже стал ему, как родной, отдал дымящуюся и сорящую пеплом скрутку и вернулся на место, – только учти – я заразный! – Ну, надеюсь что… – тот прервался на пару глубоких затяжек, затем продолжил, – тупость твоя баранья так не передается. – Чего сказал, падла?! – подскочил к нему Федя и выхватил скрутку из пальцев, собираясь свободной рукой влепить тому по шее. – Так, а ну-ка прекратили! – прикрикнул на них Евгений Иванович, хлопнув ладонью по скамье. Разозленные товарищи все разом вздрогнули и тут же притихли, а Трошкин продолжил: – Ты – на место встал! – он оттащил Федю за рукав и толкнул в угол (тот встал без особых пререканий и продолжил курить), – А ты, Гаврила Петрович, следил бы за языком! Что вы как собаки бешеные в самом деле? Одумайтесь, пока не поздно! Как дальше жизнь жить будете? – Какую жизнь-то? – буркнул Гаврила Петрович, косясь на Федю, мнущего окурок в пальцах. – Как какую? Вы что же, вечно по тюрьмам собрались скитаться? У вас будут вечные “украл, выпил – в тюрьму”? Романтика вечная? Так что ли? А на волю когда? – Да кому мы на воле этой нужны? – вдруг раздраженно выпалил Федя, бросил мятый окурок на пол и растер пепел между пальцами. – Да мало ли кому! – Трошкин чуть замешкался, пытаясь подобрать верные слова и примеры, – Ну вот… ну вот ты, Вася! Тебя ведь в Джамбуле мама ждёт! Ты к ней скоро вернешься, представь, как она рада будет, а? Вася и без того печальный был, а стал совсем мрачный: – Да нужен ли маме моей такой шакал паршивый? – Почему же не нужен? Да и почему шакал-то сразу? Мамы сыновей своих всегда любят, – пытался подбодрить его Трошкин, – вот вернешься в Джамбул, где тепло и солнечно, жену себе найдешь, семью заведешь. Чего ты так поник? Ты добрый, понимающий, хозяйственный – вон, даже готовишь, стираешь. Любая восточная женщина будет рада такому мужу! Ты только в тюрьму больше не возвращайся, не мошенничай по мелочи – низко это и глупо… Но тот только грустно вздохнул и уставился куда-то в пол, продолжая подпирать стенку. Конечно, мама ждала его там – далеко, в жарком и солнечном Джамбуле. Ждала своего непутевого сына, мелкого мошенника, решившего жизнь немного перехитрить. Но жизнь оказалась хитрее. Правда, легче от этого как-то не становилось. Евгений Иванович подумал, что потом вернется к этому разговору с ним, и переключился на следующего: – Ну а ты, Гаврила Петрович, что думаешь? Тебя что ли никто не ждет на воле? Ну, чего молчишь? – А ты сам подумай, воспитатель, нужен детям такой отец? А жене – такой муж?, – тот помолчал немного, неловко сглатывая, и собираясь с мыслями, – Это ты ведь написал письмо ей..? – Какое письмо? – не сразу сообразил Федя, но потом понял, – А-а-а, так это ты на Хмыря накапал! – Тихо, не лезь в разговор! – погрозил ему кулаком (для большей внушающей силы) Трошкин, – Я с тобой ещё побеседую потом. – А зачем ты его написал? – продолжил с непривычной болью и обидой в хриплом голосе Гаврила Петрович, – Уж лучше бы я остался для них мертвым летчиком-испытателем, чем… чем таким вот, какой есть! – Больно стало? – Трошкин пытался держать голос твердым. – Больно, – отчетливо проговорил тот и отвернулся. – Из-за тебя этот придурок чуть не повесился! – снова замахал руками стоящий в углу, снова влезая в чужой разговор, – Этого ты добивался? – Да как не стыдно тебе?! – немного сдал позиции Евгений Иванович, прикрикнув на него, – Конечно же – нет! Гаврила Петрович, ну было же написано в письме, что они рады знать, что ты жив! Они ждут тебя! Тебе нужно прервать этот круг бесконечных шатаний по тюрьмам, волю всю в кулак собрать и стать новым человеком! Тот не сильно впечатлился этим предложением, но с тем, что его ждут дома, больше не пытался спорить. Глубоко внутри ему безумно хотелось, чтобы это оказалось правдой, что его правда ждут дома! Что дети и жена будут рады его видеть и будут готовы его принять со всеми прошлыми бедами и ошибками. Поверить в это всё было и безумно приятно и безумно больно. Трошкин продолжал: – Всё это, чтоб ты задумался над жизнью своей, чтоб увидел наконец, куда она катится! И чтоб знал, что на воле тебе всегда есть, куда вернуться. Не самое ли это главное для таких, как вы? Это слова немного пробрали его собеседника, кольнули иголками по телу, даже склонили чашу весов в сторону того, чтобы всё-таки поверить во всё самое лучшее и желанное, не смотря не боль. Но моральных сил ему хватило лишь на еле слышное “ага”, больше похожее на хмыкание носом. Наверное, вешаться было не так больно, читать то письмо было не так больно. Наверное, сейчас ему было так же паршиво, как когда он покидал дом, детей и жену, любившую театр. Он снова закутался шарфом и, подобно сидящему рядом Василию Алибабаевичу, уставился в пыльный пол подозрительно поблескивающими глазами. Евгений Иванович наконец повернулся к Феде, который снова пытался всем своим видом показать, что разговаривать с ним не собирается, хотя перекинуться парой неприятных фраз очень уж хотелось. – Ну а ты что скажешь, Федя? – А чего тебе сказать? – быстро кинул фразу тот, правда не ту, которую хотел. – Долго ещё джентльменом удачи будешь? Или перевоспитываться начнешь? – А ты тут нужен для нашего перевоспитания? – Почему бы и нет? У меня сто детей каждый год в саду, думаешь, я с тобой не справлюсь? – А ты мне ни мама и ни папа, чтоб меня воспитывать! – злобно выговорил Федя, – И мне уже давно не пять лет, чтоб меня какие-то взрослые воспитывали да за уши драли! – Тебе давно уже не пять лет, но ты, как мальчишка, стоишь уже полчаса в углу и препираешься со мной. Обидно? Тот замолчал, успев только беззвучно приоткрыть рот. Конечно ему было обидно, даже унизительно, но произнести это вслух было ещё обиднее и унизительнее. – Да вижу, что обидно, – продолжал спокойным голосом Евгений Иванович, – и неприятно, и стыдно тебе. А всё почему? Потому что как трава на ветру ты рос, а потом воспитывала тебя Воркута и прочие сомнительные места, да такие как Доцент этот ваш. – Было бы кому другому меня по жизни вести, то, может, другим бы вырос! – снова не совсем то, что хотел, сказал он, стараясь держать злобный тон. Правда голос дрогнул и Трошкин это заметил. – Так не поздно ведь и сейчас жизнь свою выправить, чтоб она куда попало не шла! Тюрьма вам на что дана? Ладно наказать вас – вы исправиться должны, осознать что-то, в себя прийти как-то. Чтоб вы в общество вернулись и… – Вернулись?! – перебил тот, перейдя в наступление, – Ты раз такой добрый, хороший и пытался нас за жабры вытянуть в жизнь нормальную, то зачем тогда при Мишке ты меня вором назвал?! Чтоб он думал о своем детдомовском друге и товарище, как о последней паскуде? Он так обрадовался, а мне как ему теперь в глаза смотреть? Зачем ты это сделал?.. На последней фразе пыл как-то быстро утих, голос снова предательски дрогнул. – А я специально это сказал, чтобы ты понял, в каком положении оказался. – Неужто я по-твоему не понимаю?! – Не понимаешь, раз уже далеко не в первый раз от тюрьмы до тюрьмы кочуешь. Чтоб тебе стало больно, обидно и стыдно! Чтоб ты понял наконец,что пора что-то менять… – Да ты..! Да я..! – снова перебил его Федя, вдруг часто заморгав блестящими глазами и вытерев нос рукавом, – Даже Доцент этот проклятый так бы не поступил..! – Правильно, не поступил бы! Он бы тебе соврать помог, пока ты мямлил и пытался сообразить, что б такого сказать да как выкрутиться. И ушёл бы ты от давнего друга с будто бы чистой совестью, потому что знал, что нельзя признаться ему в том, что ты – гнусное ворьё! И не плакал бы ты потом в электричке от обиды и боли, как вот сейчас снова пытаешься… не это самое… – Трошкин вдруг сильно смягчился, самому стало как-то неудобно за свои же слова, – ты хоть платком утрись что ли… Федя, конечно, как ни старался стоически выдержать все нападки на себя, но изнутри его скребли такие дикие кошки с такими острыми когтями, что стойкости не хватило. Если тычки, пинки, подзатыльники и прочее он мог сносить от других более авторитетных людей долго, то такие, как ему казалось, подлые словесные уловки и удары в самое больное он уже не выдерживал. Обидно было, правда обидно. И больно так, что глотку передавливало, нос закладывало и глаза жгло, предательски мерзко жгло. "Вор он!" – всё, что звучало кругом и висело теперь над ним, давя стыдом и унижая сверх меры перед честными людьми. Евгений Иванович вздохнул, отвел взгляд куда-то в сторону. И как-то по-особенному больно и неловко было видеть слёзы взрослого мужчины, хотя от “взрослости” там только возраст в паспорте да наличие всех коренных зубов. В эту неловкую для всех присутствующих паузу, Федя успел спуститься на корточки, всё также не покидая своего угла, и шумно высморкаться, вытирая глаза и щёки чистым краем платка. – Ты не забывай, что Доцент хотел вас всех прирезать при случае. И поверь мне, он сделал бы это рано или поздно. И плевать он хотел, что с вами было, есть и будет. – Да знаю я это всё, – слегка прерывисто, со вздохом произнес тот, – вечно у него Косой был крайний. – Его уже не исправит ни тюрьма ни вечная ссылка, но у вас-то ещё не всё потеряно! Федя, ну ты же не глупый совсем! Может тебе и не хватило какого-то образования в жизни, но всё это поправимо. Ты только пить перестань, перестань по вытрезвителям валяться, мелочь по карманам таскать на вокзалах и базарах. Ты ведь хороший, добрый человек, так что ж ты свою жизнь-то гробишь? Я же слышал, как ты решил завязать с этим делом и податься на нормальную работу. – Хм, гладко стелешь ты, конечно, – с наигранно радостной ухмылкой выдал он, – но тоже, а кому я на воле нужен вот такой? Их вон хоть кто-то ждет там дома. А у меня и дома-то нет, да и ждать меня некому… А ведь тут действительно была проблема. И правда, зачем ему на свободу возвращаться, раз он там никому не нужен? Никогда не был и не будет нужен… – Не ставь на себе крест раньше времени, Федя. Я уверен, что тот же Мишка будет рад тебя увидеть снова. И чихать он хотел на твои похождения по местам не столь отдаленным – если ты исправишься, станешь совсем другим человеком, то, поверь, у тебя тут же появится много людей, готовых ждать тебя в гости или дома каждый вечер после работы. – Ну уж не сочиняй… – А я и не сочиняю! Какая разница, косой ты там, хромой или рябой? Ты человеком хорошим и порядочным в первую очередь стань. Преодолей себя – вот что будет цениться людьми в тебе. Ну хватит плакать, посмотри на меня..! Федя ещё некоторое время шумно шмыгал, вытирал влажные щеки пальцами, оставив на правой черный след от пепла, смотрел куда-то в пол и думал. Поднимать глаза, замыленные от слёз, на Трошкина ему не хотелось – стыдно было. Стыдно, как при поимке на первой краже – на сущей мелочи. Потом, правда, с каждым новым разом стыд сходил на нет. Годы шли, зубы мудрости прорезались, а он, похоже, всё ещё так и остался тем косоглазым парнишкой, которого за руку поймал строгий дядя милиционер. Поймал и отправил к серьезным, бывалым, забитым синими картинками мужикам. Туда, сюда, в Воркуту, ещё куда-то… Так и пролетели незаметно годы, пока он не оказался здесь – на корточках в углу камеры временного содержания, пристыженный каким-то воспитателем детского сада до горящих алых ушей и заплаканных глаз. И, похоже, именно в этой точке настала пора прервать этот бесконечный порочный круг, пора перестать быть джентльменом удачи. Ведь удача, похоже, отвернулась. – Я же помочь вам хочу, а вы сопротивляетесь, выдумываете что-то непонятное. – А что нам помогать? Тебе-то до нас какое дело? – донеслось из угла почти с прежним пылом, разве что гнусаво. – Жалко мне вас. – А не надо нас жалеть! – снова донеслось оттуда же и снова также гнусаво. – Э-э-эх, Федя! – махнул на него Трошкин рукой, – А вам самих-то себя не жалко? Ну признайтесь в этом, не надо делать вид, что всё, что с вами произошло, вам очень нравится. Нынче вы ещё легко отделались: и срок маленький и сами особо не пострадали. А в следующий раз что будет? И не говорите, что не знаете, что будет и чем всё это обычно заканчивается. – Да знаем мы всё, – хрипнул Гаврила Петрович. – Так если знаете, тогда чего мне здесь выкаблучиваетесь уже полтора часа? – Это вот но выкаблучивается, – Гаврила Петрович махнул головой в сторону товарища у двери, – мы с Васей молчим сидим. – А чего это опять Косой крайний?! – встал тот, утеревшись рукавом, – Чуть что – сразу Косой! – Да это ты тут больше всех вытанцовываешь и пургу несешь! – Ах это я-то виноватый? Это не я жену с детьми бросил и в кутузку отъехал! – Молчи, падла! И не я с порога детдома сразу в Воркуту отчалил! – Да что ж вы в самом деле за люди такие? – уже как-то не строго, а грустно выговорил Трошкин, – Такие лбы уже здоровые, а всё друг на друга пальцем показываете и спорите, кто больший дурак. Федя, а ну-ка извинись перед Гаврилой Петровичем за слова такие! – Чо это? Он первый начал вообще-то! – А ты первый извинись. Потом и сам Гаврила Петрович прощения попросит, да? Тот хотел что-то сказать, что-то возразить, но вовремя прикусил язык. Ему и самому, если быть честным, надоели эти бесконечные мелкие и непонятные ссоры на пустом месте. – Давай Федя, учиться надо жить в нормальном обществе, – продолжал Трошкин, подтягивая того за рукав поближе к товарищу. – Да я… – неловко оглянулся он, снова замялся на месте, что-то промычал себе под нос. – Давай-давай, что ты как маленький? – Ну, Хмырь… – Нет, ты скажи по-человечески. Скажи: “Гаврила Петрович…” – Гаврила Петрович, извини меня, – пристыженно выдал тот. – Скажи: “пожалуйста”. – Пожалуйста… Гаврила Петрович оглядел своего товарища по несчастью снизу вверх, хмыкнул, но правда уже как-то по-доброму, и протянул ему руку: – Ладно, Косой, ну… то есть Федя, и ты меня извини, пожалуйста. Ляпнул лишнего, – чуть помедлив, Федя пожал ему руку и наконец-то растянул губы в улыбке, – садись на скамейку, там по полу дует, наверное. Он отодвинулся ближе к Васе, Федя уселся рядом, потирая уставшие колени. – Ну вот, совсем другое дело, – добродушно заулыбался Евгений Иванович, – люди когда ругаются, то просят потом прощения друг у друга. Ну скажите, легче же стало? – Ну полегче немного, это правда, – Федя тёр пальцами уже уши, всё ещё красные. – Так вот, чтоб навсегда на душе легко стало, вы мне сейчас пообещайте, что никогда больше вот сюда не вернётесь. Что эти сроки станут последними, которые вы отбудете, а потом у вас начнётся новая жизнь. – Прям пообещать? – прищурился Федя. – Да. Я ж говорил, что найду вас, где бы вы не были. И помогу вам, если требуется. Но мне нужно знать, что вы точно, что вы честно ставите точку в вашем паршивом деле. – А не обманешь? – снова прищурился, но уже с какой-то надеждой спросил он. – Да век воли не видать, как бы это по-вашему звучало! Незачем мне вас обманывать. И так вас жизнь побила, потаскала, я не хочу вас добивать – это было бы слишком жестоко. Все трое наконец-то немного просветлели, лица перестали быть настолько серыми и отягощенными. – Хах, а по рукам, – вдруг ободрился Федя, подскочил и протянул Трошкину руку, – я обещание свое сдержу! Евгений Иванович, обрадованный таким началом, крепко пожал ему руку. Потом с некоторыми ожиданием посмотрел на остальных. Гаврила Петрович хмыкнул и протянул правую руку: – И я обещаю. – Ну а ты, Василий Алибабаевич? Тот наконец-то отлип от стенки, пододвинулся ближе, сбросив грусть с лицам: – Я тоже обещаю, – они пожали руки, – а хороший ты человек, оказывается. Трошкин наконец-то вздохнул с облегчением. Нелегкий разговор всё-таки принес свои плоды, хоть и пришлось потрепать всем нервы. Но оно того точно стоило. Тут дверь камеры отворилась, показался милиционер и позвал Евгения Ивановича, который уже и забыл о том, что разрешили ему поговорить с ними не сильно долго. – А заболтались мы тут, да? – сказал он вроде бы спокойной, но в то же время как-то грустно, – Ну, до свидания тогда, товарищи. – А мы куда..? – задался вопросом Вася. – Да, а мы? – поддержал его вдруг обеспокоенный этим Федя. – А с вами разберутся. Да вы не переживайте, сегодня же отправят вас на прежнее место и вы честно продолжите отбывать наказание. Всё хорошо будет. – До свидания тогда, до свидания, – помахал ему Гаврила Петрович, будто поторапливая и понимая, что затягивать беседы больше нельзя, – увидимся ещё. – Так, подожди..! – засуетился Федя. – Да, до свидания, – присоединился к первому Василий, тоже понимая, что растягивать резину нельзя. – Ты уходишь уже? – подскочил к Трошкину Федя с каким-то растерянным выражением лица. – Ухожу, – немного грустно улыбнулся ему Трошкин, – меня в детском саду ждут, мне на работу пора возвращаться. Ну ты тоже смотри у меня – не безобразничай там, да и на воле. В гости лучше приезжай. Все приезжайте, буду ждать. И он ободряюще хлопнул товарища по плечу. – До свидания, Федя. – А… До свидания… И Трошкин вышел, ещё раз мельком глянув на троицу. Дверь за ним закрылась всё с тем же противным визжащим лязгом, с каким она закрылась сегодня за ними пару часов назад. Федя сел обратно, заметно как-то приуныв. – Ну что ты, – Гаврила Петрович толкнул его в бок локтем, – прикипел к нему что ли? – А? Ой, ну тебя..! – слегка взвился тот и отвернулся. – Будто я не вижу. Горе ты луковое. – Да ладно вам, – вступил Василий, – увидимся же ещё. – Надеюсь, – вдруг спокойно сказал Федя, хотя потом тут же смутился этого несдержанного слова и заёрзал на месте, делая вид, что не говорил этого. Хотя он озвучил общую мысль, витавшую в воздухе. Тут действительно все хотели надеяться на то, что всё обязательно будет хорошо и что через законный год и четыре года, а может и меньше, они обязательно все встретятся. Начнется новая жизнь, спокойная, честная. Без шухеров, фени и страха чужих бритв, мелькающих у глотки. Самостоятельная жизнь, в которой сам себе хозяин и никакие начальники тюремные, конвоиры или Доценты над душой не стоят, не следят, не понукают, подзатыльники и пинки не отвешивают. – Ха, а ловко этот воспитатель Николу Питерского-то осадил, – вдруг с улыбкой вспомнил Федя, – а ведь Никола в два раза больше. – Вот-вот. А Доцент бы струсил и за спины наши спрятался, шкурник… – Вор он, конечно, может быть и авторитетный, – продолжил тот с улыбкой, – но этот воспитатель оказался авторитетнее. Тут дверь камеры снова открылась, вошли пара милиционеров и попросили на выход. Трое поднялись, позабыв вдруг какое-то уныние, бодро похватали шапки с лавок. – Ну что, Вась, поехали снова туда, где тепло и солнечно? – как прежде заулыбался Федя. – Поехали, что уж делать, – улыбнулся тот в ответ, – но скоро мы вернёмся сюда... – Конечно вернёмся, на свободу вернемся... – сказал Федя, шагая с заложенными за спину руками по коридору в компании товарищей своих по несчастью и милиционеров. Всю эту странную колонну проводил взглядом лейтенант Славин. Ещё только по приезду сюда, он пытался отговорить Трошкина от того, чтоб тот проводил какие-то воспитательные беседы с этой троицей. Предупреждал, что они могут быть агрессивными, могут начать ругаться, кидаться с кулаками. Но товарищ Трошкин настоял на своем. Славин даже почему-то не удивился, когда Евгений Иванович пришел попросить у него курево, отобранное у Ермакова (Косого). И как-то легче стало у него на душе от вида спокойных и улыбчивых после беседы уголовников. Может правда теперь станет на троих воров и мошенников меньше в мире? И джентльмены удачи превратятся просто в удачливых джентльменов.