Отведи меня туда, где потеплее

Феликс ненавидит ходить в школу к первому уроку. Зимой. В минус тридцать. И когда первой стоит биология, а он гуманитарий до мозга костей и планирует поступать на что-нибудь прикольное, а не на вот это вот всё серьёзное. Но пропускать уроки не хочет, классуха может позвонить бабушке, а она и так о многом печётся, ещё этого ей не хватало. Ли завернул в очередные дворы, по которым шёл до школы, чтобы сократить путь. Ебучая темнота и снег в лицо настолько бесили, что желание развернуться до дома всё громче крутилось в башке. Скажет бабушке, что приболел, вот и решил на половине пути пойти обратно. — Эй, пидор! — раздалось позади Феликса, хотя до этого он даже не слышал чужих шагов. Внутри всё похолодело. Феликс не остановился, понял, что это голос пизданутого отморозка с параллели. Этот голос в принципе сложно спутать с другими. Все знают, что если Чанбину скучно, то пиздец. Ему скучно на уроке? Славно, он доведёт училку до истерики. Стало скучно после школы? Всё чётко, он кого-нибудь отпиздит или что-нибудь подожжёт. В общем, парень всегда находил, чем ему заняться. Феликс ускорил шаг, думая, что сбежать сейчас — самый лучший вариант. В принципе, он был прав, вот только Чанбину и его дружкам было скучнее некуда, а тут с самого утра на пути пидорок (ну и похуй, что Феликс никогда себя как пидорок не вёл; внешность-то слащавая, значит, пидор), к которому заебись доебаться. — Ты чё, бля, не слышишь? Феликс перешёл на бег, понимая, что если не сбежит, то целым не выберется. Однажды уже было такое, два года назад, когда единственным человеком, который мог защитить девятиклассника, была бабушка. И то в школе развели руками, мол, Чанбин и так стоит на учёте со своей компашкой, мы ничего сделать не можем. — Ловите этого пидора! — раздалось позади, и через десяток секунд Феликс ощутил, как его хватают за капюшон и припечатывают спиной на снежную тропу. Он даже не понял, как долбанулся головой, с которой слетела шапка. Единственная мысль в звенящей голове «мне пиздец». — Вам чё надо? — нашёл в себе дерзость Феликс, над которым с хитрым прищуром навис Чанбин. — А ты же знаешь, чё делают с пидорами у нас на районе? — Чанбин поставил ногу на грудь Феликса, пресекая попытку встать. — Ещё раз дёрнешься и я тебе на ебло ногу поставлю. — Отпусти. Я тебе ничё не сделал, — Феликс не трясся и говорил ровно. — А мне поебать, нехуй бежать было, — и после этого замахнулся рукой и пропечатал ею по лицу валяющегося парня. Пока дружки Чанбина стояли на шухере, он пиздил Феликса, старающегося закрыть лицо руками. Удар за ударом Ли получал по голове, шее, животу, ногам. Чанбину вообще похуй, куда и как бить, главное — повеселиться. Когда сил прикрываться уже не было, то удары продолжились наноситься по лицу. Феликс чувствовал лишь дикий холод, боль и горячую кровь, стекающую по щекам и подбородку. — В следующий раз захочу, вообще убью, — сплюнул Чанбин и с размаху долбанул ногой в живот Феликса, от чего тот скрутился. — Пидор, блять. Ли ощутил себя замерзающим и умирающим от боли лишь спустя время, когда уже начался первый урок. Он не понимал, сколько так пролежал, хрипло дыша и сплёвывая кровь. Понял лишь каким-то отдалённым сознанием, что если не станет звать на помощь или не выползет из этой подворотни сам, то успеет помереть от холода или побоев. Оценить их тяжесть он тоже не мог, просто не чувствовал лица, чувствовал только горящую боль вместо него, понимая, что там скорее кровавое месиво, а не слащавое личико. Он так и не осознал, каким чудом дополз до дороги к виднеющемуся зданию школы. Не понял даже, что ревел в голос, не понимал ничего, кроме того, что замерзнуть или истечь кровью нельзя, у него вообще-то бабушка есть, которая его вечером дома ждёт, и Хёнджин так-то. — Феликс? — прикрикнул как раз-таки Хван, который даже не торопился в школу. Ему, как никому другому, было поебать на опоздания. — Блять, — он подлетел к парню, увидев в бледном белом свете фонарей окровавленное лицо. — Пошли, — схватил он Феликса за плечи и повёл в школу. — Больно, — выл Ликс, вцепившись за Хёнджина. — Больно пиздец. — Кто с тобой так? Ты видел? Но Феликс не ответил. Он только ревел и обрывисто шептал «больно». Хёнджина это пиздец пугало. Однажды он уже видел последствия избиения на Феликсе два года назад. Но тогда они ещё не были вместе, да и заступаться за одноклассника не хотелось. Но сейчас, когда Феликс его парень, хочется сразу узнать имя уёбка, устроившего этот пиздец. Ликс валился с ног, отчего Хёнджину пришлось закинуть его на себя. Он быстро потащил парня в медкабинет, который, на удивление, оказался открыт. Ввалившись с отрубившимся Феликсом в кабинет, Хвана встретила молодая медсестра, вскочившая от неожиданности. От начала рабочего времени прошло двадцать три минуты, а тут избитый школьник. — Клади на кушетку, — попросила она, и стала надевать перчатки. — Он только щас отрубился, — руки Хёнджина подрагивали. — Ещё минуту назад он точно был в сознании. Хван никогда не верил бредням, что мозг способен из-за шока стирать из памяти моменты, травмирующие психику человека. Но сейчас, когда Феликс уже пришёл в себя, а его лицо стало больше похожим на нелепый комок пластырей и красных из-за крови бинтов, Хёнджин понял, что нихуя не помнит, как здесь оказался. — Надо вызвать родителей и сообщить классному руководителю, — сказала медсестра, снимая окровавленные перчатки. — И вызвать скорую. — Не надо! — Феликс был готов вскочить, но голова кружилась так, что получилось лишь дёрнуться. — У меня нет родителей. А бабушка старая, у неё проблемы с сердцем. Не надо, — он опять заплакал. Хван ни черта не понял. В смысле родителей нет, когда ещё вчера они вроде как живы были? И какие ещё, нахер, проблемы с сердцем у бабушки, когда она здоровее любого подростка, хлещущего блейзер на заброшках? — Феликс, кто тебя так избил? — уточнила медсестра. — Ты видел этого человека? Это кто-то из школы? — Нет, — он даже не старался вытирать слёзы руками, которые тоже были в бинтах из-за прилетевших по ним ударов ботинками Чанбина. — Мужик какой-то. Вы же понимаете, его никто искать не будет. А по ментовке с бабушкой придётся круги выхаживать. Она старая уже. Умоляю, не надо. — Феликс, ты школьник, — стояла на своём медсестра. — Надо сообщить классному руководителю. — Вас же попросили! — взбесился Хван. — Хотите, чтобы его бабка от инфаркта померла из-за вас? — А ты тут рот закрой, — возмутилась она. — А если у него сотрясение? Или трещины в рёбрах? — Закрою, когда школа узнает, что вы к физруку в каморку захаживаете, — фыркнул Хёнджин. — Во слухов будет. Так и до вашего муженька дойдёт. У нас с ним как раз сегодня история, могу ему сам сказать. — Ты! — медсестра хотела что-то возразить, но передумала. — Делайте, что хотите. — Пошли, — Хёнджин схватил Феликса за плечи. Его так сильно вело в сторону, но, уперевшись на Хвана, он сумел доковылять до улицы. — Мне нельзя домой. Там бабушка, — тихо предупредил Феликс, переставший плакать, как только они вышли из кабинета. — Ко мне дойдём, — нахмурился Хёнджин. — Сам сможешь? — Смогу. Нихуя он не смог, кстати. Поэтому Хван тащил его на себе в соседний двор, где жил в одной из серых хрущёвок. Родители были на работе, поэтому без страха он заволок Феликса к себе в комнату и положил на кровать. Там Феликс сразу же отрубился. А когда проснулся, то приходил в себя минут десять, пытаясь понять, где он. — Тебе раны обработать надо, — Хёнджин уселся рядом с ним. — Будет больно, терпи. На это Хван получил лишь кивок. И стал аккуратно сдирать присохшие к веснушчатому лицу бинты. — Ну и кто этот уёбок? — дома была лишь водка, пришлось использовать её для обеззараживания. — Чанбин. Ай! Блять! — дернулся Феликс от боли, когда Хёнджин приложил вату к ране на лбу. — Во дворе за школой. Там у домов отпинал. — Я его хлеще отпинаю. — Не надо! — Надо, — он Феликса даже слушать не будет. — За что решил на этот раз отпиздить? — За то, что я пидор. — Вот сука, — покачал головой и нервно улыбнулся Хван. — Ничё, его пидор и отпиздит. — Ну вот нахуя тебе это? — взвыл Феликс, потому что лицо, которое обрабатывал и залеплял Хёнджин, болело. — Ликс, прошу, завались нахуй со своими тупыми вопросами, — прилепил он пластырь к разбитой нижней губе. — Тебе пожрать надо. Я там суп сварил. — Не хочу, — отозвался тихо Ли. Хёнджина это не ебало, поэтому Феликс сидел за столом и хлюпал супом. Жевать с перебитым лицом неприятно, но обезболивающая мазь и таблетки немного помогали. Находиться дома у Хвана было необычно. За время их отношений, Феликс был здесь пару раз и то стоял в коридоре, пока Хёнджин что-то забирал. С родителями парня Ликс знаком заочно, просто знает, что люди они скверные и пиздят сына, а дальше в их семейные разборки он лезть не собирался. Пару раз Хёнджин изливал душу, как ему невыносимо быть дома, потому что мать вынесет все мозги, а отец выпьет и пропишет пару ударов для профилактики. Поэтому Хван чаще всего из дома сбегал. Проводил время в гараже, куда отец перестал ходить уже пару лет, гулял по улицам или сидел у Феликса. Приводить Ликса к себе Хёнджин стремался. Квартира, как в самой рядовой хрущёвке, с ремонтом, который делали ещё до его рождения. Уютно тут не было. Лишь одна безнадёга и желание поскорее сбежать. У Феликса же дома был приятный ремонт, видно, что квартиру любили. Мебель хоть и старая, но всё чисто и всегда пахнет выпечкой, а не затхлыми стенами. Несмотря на таких же херовых родителей, бросивших сына, у Феликса была любящая бабушка. У Хёнджина же никого не было. С малых лет он усвоил урок: родителям похуй и мешать им жить не стоит. — Надо будет через пару часов уйти. Отец придёт, — предупредил Хван и откусил ломоть хлеба, на который ничего не нашлось положить. — Надо придумать, что бабушке сказать, — ёрзал на стуле Феликс. — Скажем, на горке были, а ты лицом вниз прокатился. Поверит, — дожёвывая хлеб, он собрал грязную посуду со стола и тарелку Ликса с недоеденным супом. — Не поверит. — Собаки погрызли? — Ебанутый? — Ну а чё? Ты ж ей правду не хочешь говорить. Парни лежали на одноместной скрипучей кровати, стоявшей у окна комнатушки Хёнджина. Их руки сцеплены в замок, а глазами они следили за трещинами на пожелтевшем потолке. Говорить не хотелось. День определенно хуёвый. Голова Феликса раскалывалась, обезболивающая таблетка не спасала. Завтра он точно сходит в больницу, если не пройдёт. На раны ему плевать, заживут. А вот если сотряс, то надо бы и врачу показаться. Быть избитым в их посёлке городского типа — ситуация не из редких. Кто-то бьёт ради цели отжать бабло, кто-то просто поиздеваться. Если Феликс никого не бил и не нападал, то у Хёнджина ситуация другая. Это сейчас он успокоился, а вот восьмой-десятый классы были полны разборок. Удивительно, что выжил. Время пролетело быстро. Парни спешно собирались и уходили из квартиры. Под вечер Феликс уже мог идти сам, но голова была тяжелой. Хёнджин держал его за локоть, чтобы тот не долбанулся где-то в темноте на льду. И свою шапку на него натянул. Шапка Феликса так и осталась утром где-то в снегу. — Мне в магаз надо, — прокашлялся Ли. — Нахуя? — было настолько холодно, что Хван зарылся в воротнике лёгкого пуховика палёного «Адидаса». — Бабушка утром просила молока и конфет купить. Я без этого домой не вернусь, — и повернул в сторону магазина. — Класс, на меня конфет тоже возьми, — недовольно пробурчал Хёнджин и открыл дверь продуктового. — Пока не отогреюсь, не уйду от вас. — Оставайся ночевать. Бабушка разрешит, — пожал плечами Феликс, быстро набирая всё нужное, насколько позволял звон в башке. — Не могу. У матери там какой-то очередной разговор ко мне, — Хван взял пачку шоколадных батончиков. — Ты платишь. Когда они переступили порог квартиры бабушки, то волнение у Феликса пропало. Хёнджин зашёл за ним и закрыл дверь. Запах выпечки... От него Хвану хотелось разрыдаться. Опять накрыло чувство уюта, которого в его жизни не было. Из кухни доносились звуки телевизора и кипящего чайника. Его дом встречал напряженным молчанием или звуком рюмок. — Господи! — встревоженно закричала бабушка. — Что с тобой? — схватила она внука за плечи. — А это мы с Феликсом неудачно прокатились на горке. Здравствуйте! — кивнул головой Хёнджин. — Мелкотня нам санки не дала, вот мы на ногах и катались. Феликс упал и проехался лицом, — спокойно рассказывал Хван, попутно снимая куртку. — Мы сначала ко мне зашли, всё обработали. — Какой ужас! Вам по сколько лет, бестолочи? — негодовала бабушка. — Ой, да ладно вам, — Хёнджин заулыбался и протянул пакет с продуктами. — Нам было весело. Тебе же не больно? — Неа, — мотнул Ликс головой. — Ба, нальёшь чай? Мы конфеты купили. И замёрзли. — Бедовые вы, — вздохнула бабушка. — Налью. Мойте руки, — и ушла с пакетом на кухню. — Поверила, — пожал плечами Хёнджин, смотря на застывшего в коридоре Феликса, который уткнулся в телефон. — Чё там у тебя? — Чанбин пишет, чтоб я рот завалил или завтра опять встретимся, — Ликс показал сообщение Хвану. — Не ссы-ы-ы-ы, — Хёнджин духом не падал. — Не тронет. Вместе пойдём. — Зачем тебе открыто за меня впрягаться? Если все узнают о нас, то обоих забьют. — Я как за друга же. Не очкуй, — и ушёл мыть руки. Бабушка разлила парням чай и поставила на стол вазу, куда успела пересыпать конфеты. Про них Хван и забыл, когда увидел горячий пирог. Чувство, что здесь он кого-то объедает, не преследует. Хотя с родителями наоборот. Поэтому дома старается есть редко. Феликс от еды отказался из-за тошноты. Завтра придётся идти в больницу, если не перестанет мутить. Хёнджин всё видел, но отыгрывать перед бабушкой было важнее. Феликс не хотел, чтобы она волновалась. — Хёнджин, а ты куда после школы? — бабушка присела между парнями за небольшой квадратный стол. — Поступать будешь или в армию? Хван аж жевать перестал. Тяжело проглотив, он прочистил горло и ответил: — Если поступлю, то учиться буду. Если нет, то в армию. — Он в архитектурный хочет, — встрял Феликс. — На живопись. — А я и не знала, что ты рисуешь. — Да я это так... Ну, ходил в художку в детстве только, и то недолго. Потом сам рисовал. А сейчас видеоуроки вот смотрю, — смутился Хван, потому что считал это дело не пацанским. Но это единственное, что у него более-менее получалось. Он достаточно рисовал, и то, чтобы отключиться от происходящего вокруг. — Вряд ли я туда пройду. Это скорее глупая мечта. А так буду подавать везде, куда экзамены подходят. Главное — в городе закрепиться. В армию не очень хочется, ну, если честно. — А и не нужна она вам, — согласилась бабушка. — Вон дед сходил в армию, потом всю жизнь с язвой мучался. Парни переглянулись между собой, но ничего не ответили. — Учиться вам надо. Головы на месте, нечего тут оставаться, — складывала полотенце в руках бабушка. — Не волнуйся. Приложись усилия, поступишь. А если не поступишь, то это не делает из тебя глупого человека. Вскоре Хван поспешно стал собираться домой. Феликс еле стоял на ногах, но продолжал наблюдать, как Хёнджин натягивает обувь. — Вот, держи, — бабушка сунула в куртку Хвана горсть конфет. — Совсем не поел. Дома чай хоть попьёшь. Феликс усмехнулся, а вот Хёнджин замешкался. Но поблагодарил, пообещал прийти в гости и убежал. Когда дверь за Хваном закрылась, Феликс ушёл спать с желанием забыть этот конченный день. Хёнджин стоял на углу двора, где жил Чанбин. Примерно в это время он всегда возвращался домой, и порой они даже пересекались. Чтобы согреться, Хван выкуривал уже вторую сигарету. Ожидание этого отморозка казалось долгим, хотя прошло минут десять максимум. Вторая сига полетела в снег, когда Хёнджин заметил Чанбина, который, завидев фигуру на углу дома, решил выйти ближе к свету. — Слышь, нахуй, — Хван сделал шаг из тени. — Сюда пошёл. Чанбин остановился, узнав голос. Повернул голову на шедшего к нему Хёнджина, но с места не сдвинулся. — Чё тебе надо? — ответил Чанбин, разминая кулаки. — Пизды тебе вставить, вот чё надо, — сказал Хван и врезал по морде этому уёбку, который отлетел на снег от первого же удара. Хёнджин схватил его за куртку и, как куклу, швырнул в тень. Чанбин старался встать и ответить, но ему в лицо прилетел удар с ноги, отчего кровь из носа полилась ручьем, а голова зазвенела. Прикрыть лицо он даже не успел, на него посыпались удары. Хёнджин прописал пару раз с ноги, а потом сел на корчащегося от боли Чанбина, и стал кулаком превращать кровоточащее лицо в мясо. На боль своих костяшек Хван внимание не обращал. Схватившись за куртку, Хёнджин встряхнул Чанбина и проорал ему в лицо: — Еще раз, сука, тронешь Феликса, и тебе пизда, понял? — тот только промычал, что заставило Хвана встряхнуть его сильнее. — Понял или мало тебе? — Понял, — еле как ответил разбитыми губами Чанбин. — Увижу, что ты или твои дружки к нему лезут, переломаю нахуй спины, и ползать будете всю жизнь, — Хёнджин встал с него. — И рот попробуй только открыть, сразу уёбу. — Впрягаешься... Он же пидор, — через силу сказал Чанбин и тут же получил с ноги по животу. От боли он закашлял и выхаркнул кровавые слюни с обломками зубов. — Не, ты совсем ахуел, — Хван схватил его волосы и промазал лицом по снегу. — Пидор здесь только ты. Насчет Феликса повторять не буду. Ты усёк. А если нет, приготовь инвалидное кресло заранее, утырок, — отпихнул от себя Чанбина и спокойным шагом пошёл в сторону дома. Костяшки ныли и кровоточили. Трясущимися от холода и переизбытка чувств руками, Хван закурил третью за вечер сигарету. Дорогу до дома подсвечивает лишь луна, столбов со светом тут нет и не было никогда. Мысли поглощали так глубоко, что Хёнджин и не заметил, как выкурил сигу. Сунув руки в карманы пуховика, он нащупал батончики, которые ему дала бабушка Феликса. Развернув первую конфету, он закинул её в рот. И так хотелось плакать. Из-за побитого Ликса, которому хуёво; из-за места, где они выживают; из-за родителей, которые его не любят; из-за постоянных драк; из-за ебучих конфет, которых в детстве у него не было, зато у отца всегда была водка. Но плакать было не по-пацански. Поэтому он шёл до дома и ел батончики, сдерживая слёзы.

***

Хёнджин сильно зажмурил глаза и старался прислушаться лишь к орущей музыке в наушниках. На кухне опять слышались крики и звон рюмок. Сегодня к отцу пришли собутыльники. И если бы Хван узнал об этом раньше, то ушёл бы ночевать в холодный гараж, где обогреватель никогда не справлялся. Костяшки рук болели после избиения Чанбина, голова трещала от перенапряжения за день, и так хотелось пить из-за приторных конфет, но идти на кухню нельзя. Крик перешёл на громкий смех, и эти голоса давили на Хёнджина. Старые наушники не справлялись, и изолироваться просто не получалось. Хван открыл глаза и посмотрел в окно, за которым шла метель. Он снял наушники, подполз к подоконнику, старясь не рухнуть с кровати, и открыл окно. Морозный ветер ударил в лицо, но Хёнджин даже не шелохнулся. Его рука упала на металлический подоконник, издавая глухой болезненный стук, и пальцы резко сжали снежные хлопья в кулак. Хван, не думая, стал запихивать снег в рот, только бы утолить жажду. Хёнджина всего трясло. Он так и упал, высунув голову из окна, когда наконец-то напился. Первая слеза всё-таки скатилась по щеке. Хван зажмурился, занёс голову и ударился лбом об оконную раму. Боль отрезвляет. Всегда отрезвляла, значит, и сейчас поможет. Но сейчас помогала хуёво. Он закрыл окно и улёгся в уличной одежде под одеяло. — Эй, ирод, — раздался незнакомый мужской голос перед тем, как по закрытой на шпингалет двери долбанули. Хван не переживал, что кто-то сможет зайти в комнату, на всякий случай он подпёр дверь комодом. — Сбегай за водкой нам. — Пошёл нахуй, — еле как прошептал Хёнджин потрескавшимися искусанными губами. Хвану казалось, что он кричал, а на деле лежал на последнем издыхании перед тем, как опять не выспится и утром пойдёт к Феликсу. Стоит Хёнджину закрыть глаза, так сразу видит окровавленное лицо своего парня. Вновь тело передёргивает, а на глазах появляются слёзы, которые он упорно сдерживает. Хван бы с удовольствием был отпизжен ногами в подворотне, но только бы никогда не трогали Ликса. Мысли не давали покоя, Хёнджин только сильнее накручивал и винил себя, что не вышел утром раньше в школу, не решил встретиться с Феликсом, пошёл другой дорогой, не написал, не позвонил, не защитил. Хёнджина трясло, а дыхание становилось рваным. Он натянул одеяло на голову, боясь, что отец и его собутыльники услышат истерику. Блядская память не давала забыть, как он пару раз врезал Феликсу, когда тот решил его впервые поцеловать. Поступок, который сжирал Хёнджина, накрывал стыдом и раскаянием до сих пор. Но он ни разу не говорил об этом Феликсу. Просто оба сделали вид, что ничего в этом страшного нет, обычная реакция на неожиданный поцелуй от парня, когда ты сам парень. Только вот Феликс не знает, что Хван до сих пор мучается, думая, что он не лучше собственного отца, а Хёнджин не знает, что Ликс тогда провёл все майские в слезах и страхе выходить из дома. Хёнджин испугался. Сразу набил морду и обозвал пидором. А потом не находил себе места, потому что сам хотел пососаться с Ликсом. Только смелее из них оказался пидор с миленьким личиком, а не он — пацан с района. Свои чувства к Феликсу Хёнджин старался отрицать с самого начала. Месяцами плохо спал и думал о никчёмности, потому что хуй моментально вставал только на определённого парня, но никак не на девушек. Хван чувствовал дефектность. А после непродолжительных сосаний и секса с девушками на вписках было противно физически, будто его насильно заставили быть нормальным. Но как бы он не отрицал чувства, всё равно любил проводить время с Феликсом, с которым они вдвоём из класса ходили на консультацию по литературе. Хёнджин радовался, что у них совпал предмет по экзамену. Изначально это позволяло раз в неделю провожать Феликса до дома и делать вид, что ему просто по пути. А потом Ликс предложил готовиться к экзаменам у него дома, чтобы лучше усвоить материал. Хван согласился, торчать в гараже или падиках желания особого не было, хоть и стремался первое время сидеть и слушать видеоуроки вместе с Феликсом. Но в школе готовят на отъебись, репетиторов Хван не потянет, даже если надорвет спину на складе алкомаркета, а проебаться не хотелось. В один из таких дней Ликс его поцеловал, расценив всё правильно, но не вовремя. Они обсуждали урок, а потом Феликс признался и, когда Хван завис, поцеловал его. Но Хёнджин не был готов. И, оставив тогда Ликса, у которого бежала кровь из носа, он ушёл. Игнорировал до середины мая, мучая себя. А потом пришёл к Феликсу поздно вечером с желанием поцеловать его со всей силы. Что, в принципе, и получилось, потому что Феликс дома был один. Хван смог сказать лишь стрёмное «блять, я испугался, прости», а потом долго целовал парня, чувствуя, что это и есть наконец-то правильно. Свернувшись и уткнувшись лицом в колени, Хёнджин понимал, что не справляется. Ему настолько тяжело и хочется убиться, но мысль, что осталось вытерпеть лишь полгода, давала надежду. А мысль, что с ним Феликс, отрезвляла. Давно бы, наверное, повесился в этом плесневелом гараже. Не раз думал об этом и засыпал с мыслями, что самовыпил так-то тоже выход. Но потом появился Ликс, странный одноклассник, перешедший в восьмом классе из соседней закрывающейся из-за недостатка учеников школы, которого иногда травили за внешность пидора и которого он старался игнорировать. Но обстоятельства решили слать Хвана нахуй и вот он в отношениях с этим пидором. Хёнджин не помнил, как он заснул и отчего так сильно болит голова. Когда он проснулся, на улице было также темно. В доме стояла тишина, значит попойка закончилась. Хван свесил ноги с кровати и просидел так несколько минут, смиряясь с болью, которая прошибала башку. Выходить на мороз не хотелось, но время поджимало и нужно было торопиться, чтобы успеть забежать за Феликсом. Но тревожность, что побитый парень вряд ли в состоянии идти сегодня в школу, не переставала мучить. Хотелось поскорее узнать о его самочувствии, потому что на сообщения он не отвечал. Хван не стал переодеваться, закинул рюкзак на плечо и, отворив дверь, вышел в коридор. Хотелось сбежать незаметно в надежде, что отец спит. Мать вернётся с суток лишь через пару часов. Но из кухни вышел пьяный батя, который, видимо, так и не ложился после того, как выпроводил гостей. Хёнджин тяжело сглотнул и сделал вид, что не замечает его. — Ты куда собрался? — пьяный отец навис над обувающимся сыном. — В школу, — руки Хвана тряслись, шнуровать ботинки не получалось. — Бутылку об голову разобью, если матери расскажешь. Отец был вновь зол. Просто так. И Хёнджин это чувствовал всем телом. Он с детства по шагам родителей мог понять, в каком они настроении, после какой рюмки лучше уходить к себе в комнату или вообще на улицу, и когда ему стоит начинать извиняться за то, что он не делал. — Я ничё не видел, чтобы рассказывать, — он выпрямился и схватил куртку. Хотел развернуться и выйти из дома, как по лицу прилетела пощёчина от отца. Да такая сильная, что уставший Хёнджин потерялся и нихуя не понял, что произошло. — Заебал блять, — последнее, что услышал Хёнджин от родителя, который тут же ушёл обратно на кухню. Хван пришёл в себя и выбежал из дома. Он ненавидел отца и с детства мечтал, чтобы тот однажды не вернулся с попойки. Хёнджин не винил себя за желание, чтобы отец поскорее подох или ушёл из семьи. Этой мыслью он жил с ранних лет, и с каждым годом она лишь укреплялась. Мать он тоже ненавидел, но смерти ей точно никогда не желал. Просто мечтал однажды прекратить с ними любое общение и жить спокойно. Хёнджин, не осознавая, перешёл на бег и по хрустящему снегу добрался до дома Феликса настолько быстро, что не понял, как оказался у подъезда. Ликс так и не прочитал его сообщения. Было страшно. Дверь подъезда отворилась, и, пропустив женщину, которая явно выходила на работу, Хёнджин прошмыгнул в падик. В глазке двери квартиры бабушки Феликса горел свет, поэтому Хван нажал на звонок. Сбрасывая снег с обуви, он ждал, когда ему откроют. Спустя минуту обеспокоенная бабушка отворила дверь. — Здравствуй, Хёнджин. А ты чего тут? — она пропустила его в квартиру. — А где Феликс? Он не отвечает. Мы вместе в школу пойти хотели, — Хван старался отдышаться. — Уснул недавно. Пришлось скорую вызывать. Его рвало и кровь не прекращала из носа бежать. Сотрясение поставили. И домой обратно нас выслали, мест у них, видите ли, нет, — бабушка покачала головой. — Он же весь в синяках, Хёнджин. Вот зачем вы меня вчера обманули, что он упал? Хван молчал. Ответить ему нечего. Было стыдно перед бабушкой, которая в этом доме всегда его всегда ждала, постоянно спрашивала, как у него дела, и волновалась, если видела синяки на лице от отца. — Простите, — Хёнджин не смотрел на бабушку. — Это опять тот беспризорник? Хван кивнул. — Надо же что-то делать с этим! А если в следующий раз Феликса до смерти забьёт? — голос бабушки дрогнул. — Не тронет больше, я вам обещаю. К мусорам главное не соваться. Тогда Феликса реально забьют. — Что же ты такое говоришь? — у бабушки на глазах появились слёзы. — Ну за что с ним так поступают? Он ведь добрый мальчик. Хёнджину было её жаль. Он боль и волнение за Феликса разделял как никто другой. Это родители на звонки, что их сына избили, никак не реагировали, только деньги сбрасывали на лекарства, чтобы отстали. Живой — и хорошо, все в школах дерутся, и ничего. Но вот Феликс не дрался и первым не начинал. Обычный парень, никого не трогает, на конфликты не нарывается, иногда курит за углом школы и допоздна играет в комп. Он не был интересен одноклассникам, поэтому на тусовки или вписки его не звали. Да и общался он всего с несколькими ребятами, и то в пределах школы, за ней общение моментально прекращалось. Хван, заметив, что бабушка не находила себе места, предложил посидеть с Феликсом, пока она работает. В школу Хёнджин все равно бы не пошёл. — Спасибо, Хёнджин. Феликсу повезло с таким другом. Хёнджин только кивнул, ему совсем не хотелось говорить. На кухне, где горела одна лампочка на вытяжке, бабушка показала парню лекарства, которые надо дать Феликсу. Как бы не звенела накатившая пустота в голове, Хван запомнил всё, что ему сказали. Бабушка ушла быстро, торопилась. А Хёнджин, так и не сняв куртку, упал на стул в кухне. Почему-то стало так страшно заходить в комнату, где спал Феликс. Он поднял голову на тёмный потолок, который освещали всё еще луна и небольшая тень от лампочки. В коридоре свет погас, как только закрылась входная дверь. Не хотелось, чтобы Феликс проснулся. Хван свесил руки и прислушался к тикающим часам. За пустотой пришли мысли о несправедливости. Вновь. Он бы хотел услышать внятный ответ на вопрос, почему он заслужил такой жизни? Почему Феликс заслужил лежать сейчас с травмами? Почему они вообще заслужили жить в дыре, где мечта сбежать отсюда кажется совершенно призрачной? Но он мальчик неглупый и понимал, что жизнь просто несправедлива. Особенно с ними, детьми панелек, которые в свои семнадцать уже пережили дохера дерьма и погрязли в размышлениях, что выход можно найти в самовыпиле. Хван вполне ясно помнил, мысли о собственной смерти пришли к нему еще до школы. Тогда в детской голове часто крутилось, что если он умрёт, то всем станет легче. Уследить, когда эти мысли стали ему не так приятны, он не мог. Но, кажется, когда в один из летних вечеров они с Феликсом лежали в кровати и болтали о всякой ерунде. Это был июнь, невыносимо жаркий, но впервые такой счастливый, и повеситься в гараже показалось страшным. Не хотелось бы умирать, когда только принял себя и нашёл того, кто тебя полюбил за просто так. Просто за дурацкую улыбку или за вечную накатывающую депрессию. Тебя любили с любым настроением, с любыми загонами и с любыми мечтами. И это, оказывается, пиздец как приятно. Хёнджин стянул куртку, когда стало слишком душно, и открыл дверь комнаты Феликса. Зашел тихо, стараясь не издать лишнего звука. Хван присел у кровати. Здесь же стояли вода, тазик, салфетки. Всё подготовлено, если Ликса вновь стошнит или пойдёт кровь. Хёнджин только тяжело вздохнул и, положив голову на колено, продолжил сидеть рядом с побитым Феликсом. Хван не следил за временем, но на улице уже стало светло, а Феликс зашевелился. Увидеть Хёнджина рядом оказалось для Ликса неудивительным. Ещё вчера он понимал, что Хван в случае его плохого самочувствия будет сидеть с ним. — Тошнит, — сухие потрескавшиеся губы еле как разомкнулись. — Блевать будешь? — Хёнджин пододвинул тазик поближе. — Буду, — после этого его вырвало в быстро подставленный таз. Прополоскав рот, Феликс сразу же приложил салфетки к носу, откуда побежала кровь. — Ёбаный блять отврат. — Ликс, тебе надо сесть, — Хван оставил тазик в сторону и взял парня за плечи. — Кровь так быстрее остановится. — Так хуёво. — Знаю, — Хёнджин посадил Феликса и придерживал, подавая салфетки. — Давай вызовем скорую ещё раз. — Нахуй? Они всё равно ничё не сделают. — Ликс тяжело дышал через рот. — Мне не так пиздецово как ночью. Пройдёт скоро. — Ладно, — Хван помог вытереть ему подбородок от крови. — Бабушка ушла на работу. Я с тобой буду, пока она не вернётся. Щас лекарства принесу, раны ещё обработать надо. Только не падай, — он облокотил Феликса к стенке и быстро убежал, утаскивая тазик. К блистерам таблеток и склянкам падала вата с припекшейся кровью. Ликс никак не реагировал на боль, было терпимо, пока Хёнджин аккуратно обрабатывал ему раны. — В тёмное время один по улицам больше не ходишь, тебе понятно? — нахмурившись, Хван сел рядом с Феликсом. — Ахуел тут указывать? — Ахуел. — Ясно, — протянул руку к Хёнджину, который скрепил его ладонь в своей. — Спасибо. Я один тут не справился бы. — Забей, мы ж типа вместе. — Типа? — Феликс хмыкнул. — У тебя руки побитые. — А нехуй ему было к тебе лезть. — Ты его сильно отпиздил? — Феликса укладывали на кровать, чтобы точно не долбанулся. — Нормально, — Хёнджин накрыл парня одеялом. — Спи давай. — Спасибо, что заступился. Я нихуя не рад, но спасибо. — Завались, Ликс, — Хван улыбнулся и ушёл на кухню.

***

Хёнджин развалился на скамейке вагона электрички, утыкаясь лбом в окно, за которым промелькивают фонари в темноте. Пришлось потратить вечер на поездку в город, чтобы купить Феликсу недостающие лекарства. Ни в одной из местных аптек вчера он нужных таблеток не нашёл, а ждать, когда привезут, слишком долго. Два с половиной часа в одну сторону, час в городе на покупку лекарств и ожидание обратной электрички, и три часа обратно, потому что рейс не ускоренный. Хван вполне заебался в дороге, стараясь не заснуть. Наконец-то озвучили станцию, и Хёнджин взбодрился — следующая его. В вагоне он услышал громкие голоса сквозь играющую песню в наушниках, обернулся и узнал пацанов из шайки Чанбина, которого он два дня назад нормально так отпиздил. Хван вскочил и вышел в тамбур, надеясь, что пацаны его не спалили. Скоро будет остановка, и он вполне успешно сможет сбежать. Хёнджин знал, если они его увидят, то здоровым он не уйдёт. Чанбин явно распиздел своим, кто его отпинал. Улицы такое не прощают, и они будут драться до последнего, поэтому отморозки за Чанбина впрягутся. А у Хвана как таковой компашки не было, бродил, конечно, со многими, но впрягаться за него вряд ли станут. Хёнджин стоял в тамбуре, когда услышал позади хлопок двери и голос: — Чё, крыса, зассал? Хёнджин тяжело вздохнул. Всё-таки его заметили, значит, будет бить ебальники, насколько хватит сил. Его порядком подзаебали драки, но иначе не выжить. — Чанбину всё мало? Хочет, чтобы я вас отпиздил? — пиздиться он не хотел, его ждал болеющий Феликс с сотрясом, которому нужны таблетки. Четверо парней окружили Хвана. До остановки ещё минут пять, а вагоны пустые. Помощи можно не ждать. — Ну начинайте, петушня, — Хёнджин склонил голову и скучающе на всех посмотрел, хоть и было страшно. — Чё сказал? — возмутился первый, по лицу которого сразу же прилетел кулак Хвана. Один на четверых — изначально хуёвая затея, но бежать Хёнджину было некуда. Дрался он, не замечая, как кровь уже бежала по лицу, а дышать было нечем. Словив момент, он забежал обратно в вагон, прижимая дверью руку одному из долбоёбов. Добежать до следующего тамбура он не успел, на него накинулись со спины и швырнули в скамью, об которую он ударился рёбрами. Его повалили и стали забивать ногами. Хёнджин смог закрыть лицо, но по голове, спине, ногам, животу удар прилетал за ударом — четверо ублюдков били насмерть. В глазах темнело, Хван чувствовал, как пинали, но боль была такой далёкой, а звон в голове всё громче и громче. Умирать совсем не хотелось, особенно такой смертью. У него Феликс дома. Хвана взяли за шкирку и потащили к тамбуру. Кровь размазывалась по грязному полу электрички, пачкая всё вокруг. — Ебани эту тварь дверью, — кричал один другому. — Пусть блять с культяпкой походит. Уёбок. Хёнджин, находившийся на грани, был брошен между дверей. Он уже нихуя не понимал, только завыл, когда дверь со всей силы ударила ему по руке. По которой тут же прилетел очередной пинок ботинком. — Суки, — захрипел Хван. Каких богов Хёнджину надо благодарить, он не знал, но знал, что точно надо благодарить контролёра, который прибежал на очередной беспредел в вагоне. Случайно или услышал крики, Хван знать не хотел. Ему уже так плевать. Мужик оттянул школоту от Хёнджина. Услышав о ментах, шайка быстро разбежалась по вагонам. Хван кашлял, отхаркивая кровь, пока контролёр усаживал его и проверял увечья. — Не надо, — прохрипел Хёнджин, схватившись здоровой рукой за отдающие острой болью рёбра. — Всё нормально. — Скорую надо. Ты весь в крови! — Не надо, я правда в норме, — он тяжело дышал, но это был не самый худший исход. Живой и уже хорошо. Когда электричка открыла двери на конечной станции, Хёнджин с помощью контролёра, нашедшего ему рюкзак, спустился на перрон и, попрощавшись с мужиком, поплёлся в сторону дома Феликса. Надо было отнести лекарства. Ноги еле как шваркали. На полпути он достал помятую пачку сигарет и нашёл там одну уцелевшую. Еле как закурив, Хван упал на колени и зачерпнул чистый снег обветренными руками. Левая рука опухала, но Хёнджин старался слать эту боль нахуй. Сделал пару затяжек и стал умываться. Окровавленный снег падал вниз, а раны горели. Стиснув зубы, он терпел и смывал кровь как мог, иногда делая перерыв на затянуться. Всё тело ужасно болело, хотелось просто лечь и никогда не вставать. Голова звенела. Откинув сигу, он зачерпнул побольше снега и умыл затылок, где стекала кровь. Мучительные стоны всё же вырывались из Хёнджина. Его трясло. Левая рука повисла от уже непереносимой боли из-за движений. Всхлипнув от простреливающих спазмов в теле, он попытался встать с колен, но рухнул обратно на снег. Слёзы текли по щекам неконтролируемо, обжигая кожу. Хёнджину вновь хотелось закричать, чтобы эти ебаные улицы услышали, как ему невыносимо сейчас и как ему страшно умирать. Он взвыл тихим скулежом и всё же смог встать на ноги. Его шатало из стороны в сторону, дорога казалась бесконечной, хотя от вокзала до дома Феликса пять минут ходьбы. Шаг за шагом и стекающей кровью по лицу Хёнджин всё-таки дошёл до нужного ему дома. Замёрзшими не слушающимися пальцами он не с первой попытки нажал на домофоне номер квартиры Феликса. Головой прислонился к железной двери, понимая, что теряет сознание. Холод стал усыплять, и никакой трезвости не придавал. Совсем хрипло Хван шептал «Ликс» на повторе, из последних сил дёрнул дверь, услышав пиликанье, шагнул и рухнул на бетонный пол подъезда, не успев смягчить своё падение здоровой рукой.

***

Феликс выбежал в тёмный подъезд без обуви, когда услышал хрипящий голос Хёнджина в домофоне. От одного тихого «Ликс» у него сжалось сердце, и он сразу же понял, что случилось что-то страшное. Чуть ли не спотыкаясь, потому что нихуя не видел перед собой из-за выбитых лампочек, Феликс интуитивно перепрыгивал через ступеньки и не слышал других шагов по лестнице. Значит, Хёнджин не поднимался. Сердце стучало в груди бешено, а легкие не набирали воздуха. У тамбура подъезда Ликс невольно остановился. У него закружилась голова то ли от бега, который ему запрещён, то ли от того, что увидел. Одна тусклая лампа на весь подъезд подсвечивала упавшего Хёнджина у входной двери. Внутри Феликса что-то оборвалось и умерло в этот момент, горло сдавило до боли, а ноги подкосились от страха. — Хёнджин! — Ликс в ужасе упал к парню, не реагирующему на крик. — Хёнджин! — он трясущимися руками еле как поднял Хвана, чтобы уложить к себе на колени. Кровь смешалась с подъездной грязью и отпечаталась на перебинтованных ладонях Феликса, который не замечал своих рыданий, смешанных с криком. Широкие от испуга глаза бегали по изувеченному лицу Хёнджина. Хван еле хрипел, но Феликс не слышал этого. У него всё плыло перед глазами. Он крепко прижал к себе парня, который ещё утром сидел у него на кухне и за обе щеки уплетал бабушкины оладьи, и криком звал его. Вопли Феликса заставили соседку с первого этажа настороженно выйти из квартиры. Завидев рыдающего подростка, который держит окровавленное тело без сознания, она срочно вызвала скорую. Ликс не реагировал на неё и даже не замечал, что она стоит рядом и пытается оттянуть его от Хвана. — Хён, — отчаянно выл и старался остановить кровь, заливающую всё лицо Хвана. Её было так много, но Феликс все стирал и стирал, будто бы это помогло. Ликс мёртвой хваткой схватился за парня, пытался привести его в чувство, но ничего не получалось. Хёнджин не приходил в себя, а дыхание было настолько неуловимым, что Феликс кричал от панического страха, думая, что Хван перестал дышать. Когда Хёнджина забирала скорая, Феликса с силой отбросили в сторону. Пока они грузили избитого парня в «Газель», Ликс пытался вырваться из хватки соседки, только бы не оставлять Хвана одного. Хёнджин боится остаться один, и именно сейчас эта мысль кричала в голове Феликса. Но, услышав хлопок дверей, у него забрали возможность видеть Хвана. Ликс был готов бежать без обуви по снегу, только бы его парень не остался один. Он бы и побежал, если бы не чужие руки. Скорая уехала, завернув за угол дома, и Ликс вдруг ощутил, как ногам до боли холодно, и, опустив мутный взгляд, увидел, что стоит на снегу босой, а на нём только тонкая футболка и домашние штаны. Всё в крови. Его трясло от истерики и холода, челюсть стучала, но почему-то он не заметил этого, пока соседка не затрясла его, чтобы он пришёл в себя. Феликс перевёл на девичье лицо потерянный взгляд. Что она делала рядом с ним, он не понимал. Кто она, не узнавал, хоть и здоровался с ней каждый день. Его отшатнуло от неё. Феликс. Дом. Заболеешь. Он слышал слова обрывисто, глупо смотрел на неё, а после ничего не сказал и резко ушёл в открытый подъезд. Там в тамбуре он заметил валяющийся чёрный рюкзак Хвана. Феликс наклонился за ним и, прижав его к себе, стал подниматься на пятый этаж, где оставил квартиру нараспашку. Бабушки дома не было, она дежурила на производстве и придёт только утром. Ликс закрыл тяжёлую дверь на все замки. Рюкзак осторожно поставил на табурет. Раскидывать вещи Хёнджина не хотелось. Руки в бинтах были перепачканы чужой кровью, оставляя следы повсюду. Феликс, всхлипывая, ушёл в ванную. Там, стоя перед зеркалом, он посмотрел в своё покалеченное ударами отражение и горько заплакал. Голова тяжелела с каждым всхлипом, мыло смешивалось с кровью, а боль в груди всё сильнее сдавливала, заставляя Феликса горбиться над раковиной. Он нервно и дергано отмывал руки, сдирая бинты и жмурясь до боли. Запах крови ощущался слишком ярко, тошнота подкатывала к горлу. Ликс старался дышать, но пришлось упасть над туалетом от позыва рвоты. Мысли путались, он не понимал ничего, что происходит. Феликс больно схватился за волосы намыленными руками, пытаясь задышать ровно. Но отчаянное рыдание от страха за Хёнджина нихуя не давало вздохнуть глубоко. Феликс, задыхаясь, не стал раздеваться и перешагнул в ванную. Рука машинально крутанула кран, и полилась горячая вода. Кипяток обжигал тело через одежду, но Ликс старался вытерпеть, только бы смыть с себя кровь или отключиться от крика в голове. Тело покраснело и горело от боли. Феликс всё же стянул с себя одежду и крутанул ледяную воду, отключив кипяток. Слёзы по-прежнему стекали по раненным щекам, которые он успел вдобавок расцарапать в ванной. Когда тело забилось от холода, он отключил воду, но просидел скрюченным от лихорадки до момента, пока его не стало клонить в сон. Феликс вылез из ванной и зашагал в комнату, не выключая за собой свет. Вытащил из скрипучего шкафа шорты с футболкой и, сев на кровать, оделся. Глаза слипались от тяжести, и он быстро отрубился.

***

Хёнджин пролежал в палате интенсивной терапии неделю, четверо суток из которых без сознания. Феликсу всё это время было настолько плохо, что ему натурально хотелось резануть себе вены, только бы эта хуйня закончилась. Он почти не спал и не ел, пугая своим состоянием бабушку. Для неё он переживал так за друга. Но Феликс переживал не просто за друга, он переживал за парня, которого любил настолько, насколько мог и умел. За парня, с которым они вместе скрывали свои отношения и с которым строили планы на ближайшие пару лет. Вчера Феликсу в больнице сказали, что к Хвану можно прийти сегодня в положенные часы. Он не видел его неделю, и сегодняшняя встреча после случившегося слегка пугала. На плече Ликс тащил выстиранный от крови рюкзак, в который сложил свои вещи, подходящие Хёнджину по размеру, и сахарные булки. Вчера бабушка весь вечер пекла их для Хвана после новости, что внука завтра пустят к другу. Феликсу тоже хотелось накормить Хёнджина, явно ведь в больничке кормят убогими похлёбками, которые и собакам-то стыдно дать. В регистратуре отделения ему сказали номер палаты и как до неё пройти. Ликс кивнул и быстрым шагом пошёл в нужную сторону. Дверь палаты оказалась открыта. Феликс шагнул в неё и встал на месте. Хёнджина он увидел сразу, чуть отросший ёжик на голове торчал из-под одеяла дальней койки. Ликс покивал двум подросткам, которые до этого тыкали телефоны, и подошёл к Хвану. Будить его совсем не хотелось, поэтому он просто присел к парню. Но скрип каркаса металлической койки раздался вполне громкий, поэтому Хёнджин всё же откинул тонкое одеяло и увидел сонным взглядом перед собой Феликса. Глупая улыбка тут же появилась на лице, где всё также были видны последствия драки. Желтевшие синяки, зашитые губа и бровь, полопавшиеся капилляры в глазах, отчего те казались заплыли в крови, на зашитой черепушке в двух местах были прилеплены большие пластыри, переломанная рука в гипсе... Феликс, казалось, вновь перестал дышать. — Привет, — он первый подал голос. — Думал ты уже не придешь, — не в обиду ответил Хван. — Меня не пускали к тебе. Даже вещи передать не дали, — Феликсу было неловко, тем более в обшарпанной палате Хёнджин лежал не один. — Мне жаль, — он обвёл взглядом все увечья парня. — Да похуй. Как на собаке заживёт. — Я одежду принёс. И бабушка испекла тебе плюшек. Ты их поешь обязательно, если хочешь... — он посмотрел на пустую тумбочку. — К тебе что никто больше не приходил? — Мать приходила, — Хван понял о ком спросил Ликс. — Поорала, что я заебал её своими драками, и могу не возвращаться домой. От меня проблем больше, чем от пьющего отца. — И она не принесла тебе за это время сменную одежду? — нахмурился Феликс, у которого только-только стали сходить синяки с лица, а раны не ныли. — Ты щас хуйню какую-то спрашиваешь, — ответ был очевиден. — Прости. Хёнджин выглядел ужасно. Ему было плохо, и до сих пор всё болело, но медсестры подкармливали его обезболивающими, одна даже притащила из дома чистую одежду мужа для Хвана после услышанных слов матери пациента. Феликс помог Хвану встать с кровати, замечая перебинтованную грудную клетку. У Хёнджина сломано два ребра и сильные гематомы по всему телу. Ликсу не было противно, но вид на изувеченное тело вызывал тревожную тошноту. Хван попросил помочь дойти до туалета. Для него одного это оккультный путь, который он пока не осиливает. Там Феликс сразу же помог Хёнджину переодеться в новую свежую одежду. — Спасибо, — тихо сказал Хван, пока Ликс сидел у него в ногах и надевал носки. — Я щас вообще без сил. Тяжело даже стоять. — Я буду рядом, — Феликс проморгался, только бы не заныть. — Каждый день буду приходить, пока тебя не выпишут. Хёнджин ничего больше не ответил, только следил, как Ликс натягивал второй носок, аккуратно приподняв ему ногу. — Прости, — зашептал Феликс, боясь, что их услышат. — Это из-за меня... — Завались, — Хван отвёл взгляд от этих несчастных глаз парня. — Ещё раз такое пизданешь и можешь не приходить, пока мозги на место не встанут. Понял? — Понял, — было обидно, ему даже не дали сказать, что он хотел. Но понимал, что, возможно, Хёнджину сейчас настолько хуёво, что он не хотел слышать ничего лишнего. — Ты таблетки нашёл? Пьёшь? — Пью, — Феликс ещё для убедительности пару раз кивнул. — Вот и хорошо. Пошли обратно? — он протянул здоровую правую руку, чтобы Ликс мог его придерживать. Феликс кивнул. Но перед тем, как взять Хвана и потащить до койки, почти невесомо поцеловал его в напряженные от боли разбитые губы. — Пошли, — Ликс схватил парня и потащил обратно в палату. Они почти не разговаривали весь час, который Феликсу разрешили находиться в палате. Он молча наблюдал, как Хёнджин отламывал мягкое сахарное тесто и закидывал небольшие куски в рот. У него болела челюсть, и жевать он мог с некоторой сложностью. — Тебя до смерти забить хотели, — Феликс не выдержал и ляпнул, пока Хван тупил взгляд на булку. — Знаю, — голос был безжизненным, уставшим. Феликс замолчал. Хёнджину было плохо, он был слаб. И не хотелось его долго мучить. — Я завтра приду. Что-нибудь принести? — Неа. Просто приходи, а то ёбнусь один тут.

***

Последующие две недели Феликс приходил к Хвану в одно и то же время. Притаскивал ему бабушкины суп и стряпню, иногда что-то рассказывал, но чаще всего они молчали. Феликс наблюдал, как Хёнджин ел, потом собирал контейнеры и уходил домой, зная, что Хван тут же заснёт после его ухода. Иногда парень просил его отвести в душ или переодеть, потому что на смене вредная медсестра, которая ему не поможет. Хёнджин восстанавливался медленно, но без осложнений. Феликс забирал его домой всё равно в плохом состоянии. Хвану часто хотелось спать из-за таблеток, рука в гипсе, головные боли всё еще были частыми, а рёбра ныли. В таком положении Ликс не мог оставить Хёнджина одного, поэтому, договорившись заранее с бабушкой, притащил парня к себе. Феликс ухаживал за Хваном и сдавал за него домашку, чтобы учителя закрыли четверть и не вызывали мать Хёнджина в школу. Она так и не позвонила своему сыну после выписки. Хёнджин стал часто грустить, и улыбка на его лице почти не появлялась. В последнюю неделю до каникул ему всё же пришлось выйти в школу, где выслушал от учителей, что из-за него им придётся устраивать резервный день для итогового сочинения. Больничный продлевать Хван не стал. Но ходил на уроки раз через раз, часто отсиживаясь в туалетах, где выкуривал пару сиг за урок, или в столовке вместе с Феликсом. Улыбнуться у Хвана получилось, когда бабушка и Ликс запрягли его наряжать ёлку к Новому году. У Хёнджина дома ёлки не было по памяти никогда, родителям не до этих бредней. Поэтому с каждой игрушкой, которую он вешал на ёлку здоровой рукой, настроение становилось лучше, а мыслей, что матери он реально нахуй не сдался, меньше. Да и намёки Феликса, что эту квартиру он может считать своим домом, как-то гасили чувство собственной ненужности. Ликс его точно ждёт, а этого уже хватало, чтобы держаться. Сейчас мальчики сидели на балконе и курили одну сигарету на двоих. Между ними на ковре, расстеленном для тепла, стояла остывшая кружка чая и лежали два раскрытых кулька конфет, подаренные бабушкой на Новый год. Феликса забавляла устроенная ими романтика. Ранним утром они проводили бабушку на электричку — она уехала в город к подругам до Рождества. Впереди четыре дня свободы, которые парни планировали провести одинаково — ебаться, смотреть мультики и курить на балконе. — Я тут сказать хотел, — начал Хёнджин после долгого молчания, затушив сигарету об банку колы для бычков. — Ты меня извини, пожалуйста. Я грубым был в последнее время, а ты терпел это всё. Я не хотел, просто я дебил, бесился из-за всего. На себя. Я ж даже встать сам не мог до толчка. На мать, что ей вот настолько поебать на меня. Я не на тебя бесился, — Хван смотрел на темное небо сквозь подмерзшие окна. — Я просто... Ну мне тяжело принимать такую помощь. Меня в детстве никто не лечил. И не любил. Всем похуй было. Я же, блять, лишний. А ты, ну... Сука. Ты просто заботился, и меня это разъёбывало. Это пиздец. Иногда думал, ты со мной из-за жалости или вины там. Я не ебу. И хотелось что-то между послать тебя нахуй и умолять никогда не уходить, — он закрыл лицо руками, гипс успели снять перед праздниками. — Так. Я еблан. Я совсем не это хотел сказать. Я просто хотел сказать спасибо. Феликс проглотил конфету и замолчал. Он знал, что Хвану сложно даётся проявление эмоций. Да и заботу по отношению к себе Хёнджин получал с напряжением. Он только отдавать умел, но принимать было проблематично. Видел, что Хвана хуёвило, когда он помогал ему дойти до кухни или туалета, когда готовил ему или лечил, когда давал свою одежду или сидел за домашкой дольше обычного, переписывая другим почерком в другую тетрадь, только бы избавить от проблем. Когда Феликс отдал Хёнджину свою кровать, а сам решил спать на полу, то у Хвана моментально поменялось настроение, и они поругались. Потому-то «я не инвалид, сам могу на пол лечь». Но бабушка отругала Хёнджина и сказала «не выкобениваться». Тот её не мог ослушаться, и пришлось спать на мягкой кровати, пока Феликс спал на полу. И его бесило, что он жалок. — Прости, — Хван посмотрел на нахмуренного Ликса. — Я хуйни наговорил, да? — Не, всё норм, — Феликс положил ладонь на его плечо и в поддержке сжал. — Я всё понимаю, правда. Я не обижался. Просто... Даже если бы нахуй послал, я бы всё равно продолжил рядом быть. Ну мы же вместе, — они смотрели друг другу в глаза. — Ты обо мне заботился, я о тебе. Это нормально, когда люди... ну... любят. — Ликс, ты просто прости, если я идиот. — Прощаю, — с улыбкой кивнул Феликс. — Мне правда жаль, что мать так с тобой поступила. Я не думал, что всё настолько хуёво у вас с ней. — Да пошла она, — Хёнджин отвернулся. — Понимаешь, я мелким совсем был и просил её с отцом разойтись, когда он её пиздил или меня. Я уже тогда понимал, что это пиздец. А она на мне потом отыгрывалась и отцу это ещё рассказывала. Мол, сын уёбок, тебя ненавидит и видеть не хочет. И потом меня опять били. Ей дороже пьющий и буянящий мужик с условкой, который толком нихуя не работает, чем сын. Главное, что замужем, а какой мужик — похуй. Прекрасная логика. Я это в рот ебал всё. Феликс пододвинулся к Хёнджину поближе и опустил голову на его плечо. Хвану не нужны были слова поддержки, ему просто хотелось высказаться. — Мне было почти шесть, когда родители оставили меня на бабушку, а сами уехали в город, — Ликс рассказывал о своей истории в общих чертах, и Хёнджин был в курсе, что он живёт с бабушкой, потому что родители его кинули, но не более. — Мама помню, обещала, что скоро приедет и заберет меня. Но нихуя ни она, ни отец не приехали. А я их ждал. Плакал, помню. Не понимал, что я сделал не так. Чем обидел или что во мне такого плохого. Бабушка не стала ничего придумывать и прямо сказала, что родители не готовы быть со мной. Они не справляются быть родителями, и моей вины в этом нет. И знаешь, всё норм вроде стало со временем. Бабушка мне их заменила, заставила, чтобы они деньги на меня давали. Но просто родители вроде есть и живы, но... — Будто похоронил их? — Хёнджин понимал его. — Ага, — обреченно согласился Феликс. — Бабушка видится с ними, когда в городе бывает. Ну с дочерью ей же хочется всё равно повидаться. Но это редко. Раз в несколько лет. А я не вижу смысла. Для меня они чужие. Вот что я им скажу? — усмехается Ликс. — Мам, пап, мы не виделись дохуя лет, потому что вы, уёбки, не приезжали ко мне. Я, кстати, уже не ребенок. Мне на вас похуй. А ещё я гей. Так, блять? Они бы от меня второй раз отказались. — А ты будешь бабушке рассказывать? — Потом, думаю, расскажу, — Феликс шарился в кульке в поисках вкусной конфеты. — Я боюсь. Она любит меня, но сможет ли принять меня... и тебя такими, какие мы есть, я не знаю. Если не спалимся раньше, то скажу уже после всех экзаменов и поступления ей. Так будет лучше, — он раскрыл конфету, откусил и отдал половину Хёнджину. — Если мои узнают, что я с тобой, то они меня убьют, — Хван съел протянутую конфету. — Отец в край ебанутый. Я просто знаю, что он схватится за нож, если узнает, что его сын гей. — Может ты останешься жить с нами? Места всем хватит. Бабушка не будет против, я уверен. — Нет. Мне неудобно и всё равно чувствую себя каким-то жалким ебланом, если честно. Я после праздников на склад выйду работать. Ночные смены буду брать. Там есть место, где перекантоваться. К предкам всё равно придётся вернуться. Ну и гараж есть. Когда потеплеет, то там можно. Я сам, Феликс. Мне нужно так. Но я вам с бабушкой очень благодарен, правда. — Ладно. Только если прям хуёво будет, то сразу приходи сюда ночевать. И на выходных спокойно можешь оставаться. Нам тем более к экзаменам готовиться. Хорошо? — Хорошо, только не заёбывай. Феликс легко толкнул Хёнджина в бок и потянулся за полупустой пачкой сиг.