the lucky one

      Проблема в том, что это сообщение не должно было дойти до Ильи. Оно не должно было выбить его из колеи.       Одно текстовое сообщение не должно было перевернуть весь его день, превратить его настроение в нечто мрачное и опасное.       Но именно так оно и было. Именно так.       ДЖЕЙН: На следующей неделе не сможем увидеться.       Ну и что тут такого? Они и раньше отменяли встречи по вполне объяснимым причинам. Но это было до того, как Шейн познакомился с Роуз Лэндри.       Раньше так никогда не болело. Это чувство никогда не жгло изнутри. Никогда до этого Илья не ощущал себя отвергнутым.       Сегодня вечером он чувствовал именно это. Настолько, что набрал Шейна, прежде чем успел осознать, что творит. — Алло?       Илья делает глубокий вдох и закрывает глаза. Даже сейчас, когда ему больно и обидно, голос Шейна действует как бальзам на его раненое сердце: — Джейн.       Пауза.       А после: — Зачем ты звонишь?       Илья пытается рассмеяться, но смех выходит натянутым. — Зачем? — Да, — вздыхает Шейн. — Сейчас, как бы, два часа ночи.       Илья открывает глаза. Он может быть вспыльчивым, но он не злой парень. И всё же что-то в нём сдвигается, как сдвигаются тектонические плиты, пугающе неточные в своём стремлении двигаться. Это просто потрясает его.       Успокоившись, он говорит: — Всё равно же не спишь. — Да, но… — Роуз Лэндри здесь? — спрашивает Илья, сжимая в руке телефон. — Она спит рядом с тобой? Ты написал мне, лёжа в её постели? — Розанов, это… — Мне просто интересно! — восклицает Илья, и в его голосе слышится раздражение.       Нет.       Обида. — Ты ведь будешь с ней на следующей неделе, да? Поэтому мы не сможем встретиться? — Что? — На другом конце линии что-то зашуршало, как будто Шейн сел.       Может, он и правда в постели. — Нет, я… нет. Хейдену нужно, чтобы я присмотрел за детьми. Что на тебя нашло? — Ничего.       У Ильи кружится голова. Его тошнит. Ему одиноко. Он чувствует себя… как его мама.       Между ними повисает молчание. А затем… — Ты сумасшедший, — обвиняет его Шейн. — Я не сумасшедший. — О, скажи это ещё раз, Розанов.       Илья закрывает глаза, чувствуя, как сжимается сердце. — Удачи завтра на игре! — бросает Илья и отключается. Он резко выдыхает, чувствуя, как сдавливает горло. — Блядь!       Возможно, Шейн не влюблён в Роуз Лэндри и, возможно, никогда не влюбится в неё, но она — беспроигрышный вариант. Хороший такой вариант. Подходящий. Она добрая, красивая, умная и успешная — в ней есть всё, чего хочет Шейн. Илья постоянно маячит на радаре Шейна Холландера. Кто-то, кого нужно забыть, а потом и вовсе перестать думать о нём. Именно Илья мешает Шейну двигаться дальше, и он это знает. Он знает, что его неспособность отпустить ситуацию и положить ей конец позволяла Шейну продолжать потакать его слабостям.       Настоящая проблема заключалась в том, что, когда Илья чего-то хотел, он хотел этого настолько сильно, что ему казалось, будто ему это необходимо.       Но дело даже не в этом.       Он почти уверен, что ему правда нужен Шейн. Для Ильи это нечто большее, чем просто секс, чем мимолетные эротические моменты, разбавляющие их жизнь. Так было уже давно. И даже когда он пытался скрыть это, его привязанность проявлялась в мелочах.       Сообщения, телефонные звонки, взгляды украдкой.       Он готовит для Шейна, приглашает его к себе домой, осторожно спрашивает, не хочет ли Шейн остаться на ночь, чтобы не спугнуть его. Дать кому-то — дать Шейну — неограниченный доступ в его дом, на его кухню, в его спальню и к его телу было равносильно тому, чтобы броситься на пол, как какое-нибудь нелюбимое животное, в отчаянии поджав хвост.       Илья сделал всё это ради второго места. Что ещё хуже, он сделал это по собственному желанию.       Он так устал, вот в чём дело. И он не может спать — по крайней мере, без тревоги. Когда он закрывает глаза, то так напряжённо ждёт кошмаров, что даже если они не приходят, он всё равно просыпается с болью во всём теле. Кошмары сменяют друг друга, но одно остаётся неизменным: присутствие в них его мамы.       Он жалеет, что его отец был другим. Жалеет, что его отец жив, но не такой, как раньше, а такой, как сейчас. Жалеет, что Алексей не такой добрый. Жалеет, что не может дать Светлане ту любовь, которой она заслуживает. Он жалеет, жалеет, жалеет, и каждое утро, просыпаясь в холодном поту, он вспоминает, что он всё ещё такой же ребёнок, каким его называл отец.       Дело в том, что отец Ильи никогда не переставал любить его мать. Он просто так и не научился любить Илью.       Илья хотел бы знать, любит ли его кто-нибудь по-настоящему.       Стал бы кто-нибудь беспокоиться, если бы он перестал отвечать на звонки?       Внезапная волна холода пробегает по его телу. Он знает, что это такое, знает, о чём он начинает думать перед тем, как сорвётся. Он знает, что это такое — депрессия или что-то в этом роде. На самом деле он не хочет исчезать. На самом деле он не хочет умирать.       Верно же?       Сглотнув, Илья осторожно отмахивается от этих мыслей и снова открывает телефон, наводя палец на номер Шейна.       Он не имеет права снова ему звонить. Он ведь тупо наорал на него. Но ему нужно… извиниться. Услышать его голос. Что угодно.       Шумно выдохнув, он нажимает «Позвонить» и, дергаясь, подносит телефон к уху.       Пожалуйста, — думает Илья. Пожалуйста, ответь мне. Пожалуйста, возьми трубку.       Телефон звонит и звонит, пока наконец не переключается на голосовую почту.       Ладно. Ладно, всё в порядке. Всё хорошо. Илья поедет прокатиться, послушает хуёвую попсу и успокоится. Он один, но он всегда был один. Не страшно.       Бросив телефон на диван, он, спотыкаясь, обходит его и с комода хватает ключи от машины.       Он не запирает за собой дверь. Не помнит, как садится в машину и как выезжает с подъездной дорожки.       Однако он помнит, как у него перехватывает дыхание, как потеет лицо и как белеют костяшки пальцев, когда он со всей силы сжимает ими руль.       Боже, он такой чертовски слабый. Всё, что когда-либо говорил о нём отец, — правда. Сейчас ничего не происходит, ничего плохого не происходит — если не считать мелкой ссоры с Шейном Холландером, — а Илья разваливается на части.       Он нажимает на педаль газа, и по обе стороны от него расплываются огни уличных фонарей.       Он думает о своей карьере. Он думает о том, как Скотт Хантер случайно проговорился, что раньше принимал антидепрессанты.       Умом Илья понимает, что он не единственный на земле, кто чувствует себя таким, кто считает себя неисправимым просто потому, что родился. Но он подвёл свою семью. Он загнал их в ловушку.       Ирину. Его маму.       Он загнал её в ловушку, просто родившись. Он загнал её туда вместе с Григорием, который никогда не был добр, даже когда проявлял милосердие. А Ирина не была слабой. Она боролась и продолжала бороться, но над ней нависал отец Ильи. Она не могла заставить себя замолчать, когда в доме был злой мужчина.       В доме Ильи нет злого мужчины. Есть только очень, очень грустный парень.       Этот мир унизил его, — оцепенело думает он. Этот мир, в котором больше нет его отца.       Но есть искра. Крошечный огонёк надежды: Шейн.       В этом мире есть хорошие люди, которые всё ещё существуют. Хорошие люди, которые иногда боятся, которые пытаются справиться с невозможными обстоятельствами, которые решают оставить Илью в своей жизни, даже если это усложняет её.       Они не должны просыпаться в мире, из которого Илья исчез без всякого предупреждения. Ему не следует садиться за руль. Ему не следует оставаться одному, когда его разум так затуманен.       Его нога зависает над педалью тормоза, и он моргает раз, другой, чувствуя, как жжёт в глазах. Из его груди вырывается хриплый смешок, и он постепенно расслабляется.       Завтра, решает он. Завтра он поищет психотерапевта и, может быть, позвонит Светлане. Он может это сделать.       А также снова попытается дозвониться до Шейна.       Нет, он точно позвонит Шейну, решает он. Завтра он позвонит Шейну и извинится. Он починит то, что сломал. Он не хочет, чтобы Шейн на него злился.       Он не помнит, как свернул в сторону, чтобы не столкнуться с грузовиком.       Он также не помнит, как врезался в дерево.

***

— Сэр? Сэр, вы меня слышите?       Громкий, звенящий звук. Илья пытается открыть глаза. Но у него не получается.       Он думает, что его рот открыт. В нём полно крови. Или слюны. Его зубы, звенящие от удара — чего-то, — стучат, когда он хрипит: — Шейн? — Бог мой, он реагирует! Сэр, вы можете открыть глаза?

***

      Илья открывает глаза. Врачи говорят ему, что всё могло быть намного хуже. У него сотрясение мозга, которое теперь с ним на всю жизнь, серьёзный хлыстовой перелом и переломы костей правой руки, о которых он даже не подозревал. Левая сторона его тела, включая лицо, так сильно разбита, что кажется, будто кто-то окунул его в чернила.       Его машина, как и следовало ожидать, не справилась.       Как оказалось, когда Илья свернул, чтобы избежать столкновения с грузовиком, в бок его машины врезалось другое транспортное средство. Из-за этого он влетел в дерево под небольшим углом, что немного смягчило удар. Этого было достаточно, чтобы он остался жив.       И, чёрт возьми, он рад, что жив.       То, что Илья выжил в автокатастрофе, едва не стоившей ему жизни, не приводит его ни к каким откровениям. Его не удивляет, что его последней мыслью был Шейн и что ему нужна помощь. Из-за того, что он пропустит остаток сезона, у него будет время всё обдумать и сдержать данное самому себе обещание: найти психотерапевта.       Однако сначала ему нужно сосредоточиться на том, чтобы помочь своему телу восстановиться. На данный момент его психическое здоровье стоит на втором месте.       Он одалживает телефон у доброй медсестры, чтобы позвонить своему тренеру, когда собирается уходить из больницы, измученный тем, что пришлось рассказывать полиции о событиях прошлой ночи. Тренер отвечает после четвёртого гудка и, что вполне объяснимо, удивляется, услышав его голос. Он ругается около минуты, пока Илья рассказывает ему, где он находится и почему, и, кажется, шокирован тем, что Илье больше не к кому обратиться. Илья старается не показывать, как ему неловко. Он ворчит по этому поводу, когда его выписывают, а медсестра извиняющимся тоном объясняет, что из соображений лежащей на них ответственности они не могут позволить Илье выписаться самому после такой тяжёлой травмы.       И да. Медсестре не кажется забавным замечание Ильи о том, что его гордость задета.       Как только Илью усаживают в машину скорой помощи, перевязывая ему голову и руку (гордость, к сожалению, не перевязывают), они отправляются в путь.       Только когда они подъезжают к дому Ильи, тренер откашливается, тактично избегая его взгляда. — Ты в порядке, мальчик? — спрашивает он.       Илья пожимает плечами, а затем морщится.       Его тренер тихо и грустно усмехается. — Прости. Плохой вопрос. Я имел в виду… с тобой всё будет в порядке? Есть ли у тебя кто-то, кто может, э-э… побыть с тобой? — Да, — лжёт Илья. — Я позвоню. Мой телефон в комнате. Я не смог вспомнить номер в больнице. — А, — тренер выглядит довольным. — Ну ладно, Розанов. Давай я помогу тебе зайти.       Они вместе медленно поднимаются к дому Ильи. Вспомнив, что вчера он его не запер, Илья открывает дверь ушибленным локтем. Тренер поднимает бровь, и Илья с трудом сдерживается, чтобы снова не пожать плечами. — Наверное, подруга зашла, — объясняет он. — Она всегда забывает запереть дверь.       Его тренер уклончиво хмыкает. Перед уходом он укладывает Илью на диван и делает ему сэндвич. Он покидает его дом, взяв с Ильи обещание через пару часов написать, как у него дела. Напоминает ему, чтобы в течение этого времени он не пользовался телефоном и ни о чём не беспокоился. Хоккей может подождать, пока у него не перестанет кружиться голова.       И, как обычно, Илья остаётся совсем один.

***

      Он чувствует, как телефон впивается ему в спину в том месте, куда он положил его прошлой ночью на диване. Наверное, было бы правильно достать его и опередить всех. Это было бы лучше, чем потом исправлять последствия. Потому что довольно скоро новость о несчастном случае с Ильёй появится повсюду: на первых полосах газет, в хэштегах Twitter и Instagram.       Он зажмуривается, чтобы не щипало в глазах, и осторожно переворачивается на диване, чтобы уткнуться лицом в прохладную подушку. Какое-то время он изо всех сил старается дышать ровно и успокаивает себя, не произнося ни слова. Ему тяжело даже думать.       В конце концов его веки тяжелеют. Он снова устал, но, несмотря на прошедшие сутки, чувствует себя не таким разбитым, как обычно. В голове нет тумана, и конечности не дрожат.       Ему не холодно.       Физическая боль, размышляет Илья, — это величайшее отвлечение человека от сердечных страданий.       Он засыпает, свернувшись калачиком на диване, лицом к подушкам, отгородившись от мира. Какое-то время он рад, что остался один.       Когда Илья просыпается, на улице уже почти темно. В его голове непрекращающийся гул, как будто мозг изо всех сил пытается выбраться из черепной коробки. Илья его не винит. Он бы тоже сбежал, если бы мог.       Илья медленно садится, постанывая. Когда его ноги касаются пола, он закрывает глаза и опускает голову, превозмогая боль. Его обезболивающие, которые он принимает по рецепту, лежат на кухне. Досадно.       Собравшись с силами, Илья встаёт. Он опасно пошатывается, понимая, что было бы очень печально случайно удариться головой о собственный кофейный столик после того, как он только что пережил автомобильную аварию, и выпрямляется.       Путь до кухни кажется бесконечным. Его так тошнит, что он боится, как бы его не вырвало прямо на пол, но ему удаётся сдержаться. На кухне он съедает сэндвич, который приготовил для него тренер, принимает обезболивающее и выпивает стакан воды. Всё это время он стоит, прислонившись к столешнице, очень, очень неподвижно. Его взгляд не отрывается от пузырька с обезболивающим, а в поле зрения то появляются, то исчезают обрывки воспоминаний, которые у него не хватает сил подавить.       Он знает, что некоторые прощания длятся вечно.       Он вспоминает, каким неуравновешенным был его отец после смерти матери. Он всегда был холодным человеком, но после смерти Ирины в нём словно погасло что-то человеческое. Собственное горе Ильи отошло на второй план; для него не осталось места, его нельзя было почувствовать. Боль превратилась в гноящиеся раны, пока Илья не научился отодвигать её на второй план.       Весь свой гнев, всю свою скорбь он превратил в мотивацию. Во время игры в хоккей он был на вершине мира. Его невозможно было задеть. Впервые после смерти мамы его за что-то хвалили, ему аплодировали за то, что он отточил свои инстинкты до впечатляющего, грозного уровня.       Однако дома он вёл себя очень тихо. Отец постоянно был в разъездах по делам, но Илья помнит, как однажды тот вернулся и упаковал вещи Ирины в коробки. К тому времени, как Илья пришёл домой после школы, коробки уже исчезли, и он целую неделю был безутешен.       Он так сильно плакал, что у него разболелась голова. Всё ещё всхлипывая, он пошёл в ванную за ибупрофеном, но обнаружил, что в шкафчике пусто. Там не было ни одной таблетки. Илья всё хлопал и хлопал глазами, внезапно осознав, что отсутствие таблеток было единственным признанием отца в том, что Ирина покончила с собой. И признанием того, что его сын может быть склонен к тому же, что и она.       Вздохнув, Илья отгоняет воспоминания и переводит взгляд на стену. Когда он понимает, что его больше не тошнит, он, пошатываясь, возвращается на диван. На этот раз он смело берёт в руки телефон и сворачивается калачиком.       А потом замирает.       В верхней части экрана — сообщение от его тренера. Под ним — от Шейна.       ДЖЕЙН: Пожалуйста, скажи, что с тобой всё в порядке       [6 пропущенных вызовов]       Лили       Ты в порядке?       Пожалуйста, ответь мне       Пожалуйста       [3 пропущенных вызова]       Перезвони мне       Илья       Илья, пожалуйста, пусть с тобой всё       будет в порядке       Пожалуйста       [9 пропущенных вызовов]       Илья       Судя по времени, сообщения были отправлены сегодня утром. Последнее, в котором было только его имя, было отправлено три часа тому назад.       Выдохнув, Илья сдерживает бурю эмоций, поднимающуюся в его груди, и начинает печатать одной рукой.       ЛИЛИ: Я в порядке, Джейн. Ничего серьезного       ДЖЕЙН: Блядь       Телефон Ильи тут же загорается от входящего звонка. Илья, дрожа от волнения, сбрасывает вызов.       ДЖЕЙН: Пожалуйста, возьми трубку,       Илья       ЛИЛИ: Это не моё имя       ДЖЕЙН: Лили       Пожалуйста       ЛИЛИ: Я в порядке. Пытаюсь уснуть. Врачи сказали, что пока лучше обойтись без телефона       Проходит долгая минута. Илья ждёт, затаив дыхание.       ДЖЕЙН: Лучше бы тебе не врать мне. Серьёзно       ЛИЛИ: Зачем мне врать?       Илья долго смотрит, как появляются и исчезают точки, и от предвкушения расправляет плечи.       ДЖЕЙН: Хорошо.       Напишешь мне, как проснёшься?       Сглотнув ком, застрявший в горле, Илья грубо трёт лицо. Кожу жжёт.       ЛИЛИ: 👍       Илья разочарованно выходит из чата с Шейном и отправляет тренеру сообщение, в котором говорит, что он жив. Затем, стиснув зубы, он направляется в ванную, чтобы принять душ, и через каждые пару шагов опирается на стену.       Он сжимает челюсти, чтобы унять постоянную пульсирующую боль, и говорит себе, что справится сам. Он знает, что справится. Просто будет немного неприятно.       Илья не помнит, как вернулся на диван после душа и как снова заснул. Но очевидно, что он сделал и то, и другое.

***

      Его нос начинает пульсировать, когда он зарывается лицом в толстовку с капюшоном, которую натянул на себя. Она пахнет Шейном. Он бездумно зарывается в неё ещё глубже, напрягая мышцы живота от пульсирующей боли, которая возникает в голове при каждом движении.       В доме так тихо, что он не может понять, что его разбудило. Он медленно открывает глаза и, щурясь, смотрит в потолок.       А потом раздаётся неуверенный стук.       О.       Илья с большой осторожностью поднимается на ноги. Почему-то сейчас ему ещё больнее, чем было утром. Кажется, что его кости перестраиваются, а ноги протестуют при каждом шаге.       Он лишь мельком видел себя в зеркале, когда принимал душ, но этого было достаточно. Его левая сторона вся в синяках, расползшихся пятнами и изменивших цвет из-за сильного удара. Того, кто стоит по ту сторону двери, ждёт неприятный сюрприз.       Прижав забинтованную руку к груди, он отодвигает щеколду и приоткрывает дверь.       Его сердце тут же замирает. От облегчения он едва не теряет сознание.       Шейн.       Шейн Холландер стоит на пороге его дома, волосы торчат в сотне разных направлений. На нём спортивные штаны и простая чёрная футболка, а через плечо перекинута сумка, набитая до краёв. Его окружает беспокойная, маниакальная энергия, как будто он давно, очень давно не спал. Даже просто смотреть на него невыносимо. — Блядь, — выдыхает Шейн, переводя взгляд с разбитого лица Ильи на его перевязанную руку. — Блядь, Илья, что… что случилось?       Илья открывает рот, но не может подобрать слов. Он не понимает… что здесь делает Шейн? — Илья, — говорит Шейн срывающимся голосом. Он быстро моргает, его губы дрожат.       Илья снова открывает рот, и тут плотину прорывает.       Из его груди вырывается ужасное, надрывное рыдание. Он пошатывается, и Шейн, бросив сумку, кидается к нему, на мгновение замирает, а затем обнимает Илью. — Я здесь, — говорит Шейн прямо в ухо Илье. Он встаёт ещё ближе и крепко обнимает Илью. Это нежное объятие. Шейн всегда был нежен с ним. — Всё в порядке. Ты будешь в порядке, Илья.       Судя по тому, как быстро и прерывисто он дышит, Илья склонен с ним не согласиться. Ему кажется, что у него может случиться сердечный приступ. Его лицо искажается, тело напрягается, когда он пытается сдержать следующее рыдание. Но оно всё равно вырывается.       Шейн запускает руку в волосы Ильи и прижимает его к себе, баюкая.       Он тихо говорит: — Дыши, малыш.       Илья ахает. Он снова всхлипывает, уткнувшись лицом в шею Шейна. Его так трясёт, что он боится уронить Шейна. — Я… я не могу, — хрипит Илья. Паника берёт верх, обнажая свои клыки. — Можешь, — уверенно говорит ему Шейн, несмотря на дрожь в голосе. — Просто… просто повторяй за мной, ладно?       Шейн демонстрирует, как нужно медленно вдыхать, а затем выдыхать. Он повторяет это снова и снова, чтобы Илья лучше понял.       Вслепую Илья прижимает здоровую руку к груди Шейна. Он чувствует, как бьётся сердце Шейна под тонкой футболкой. Почему-то это его успокаивает. Настолько, что паника отступает, как волна, возвращающаяся в океан.       Шейн снова вдыхает, и на этот раз Илье удаётся повторить его движение, прерывисто выдыхая в ритме стаккато. — Хорошо, — бормочет Шейн, поглаживая Илью по голове. Он продолжает дышать, а Илья повторяет за ним.       Они долго стоят в коридоре дома Ильи, обнявшись. Илья прижимается к Шейну, немного боясь, что тот исчезнет, если он его отпустит. Шейн позволяет Илье прижиматься к себе и нежно обнимает его, с болью в сердце помня о его травмах.       Илья готов умолять его остаться. Или забрать Илью с собой, когда он уедет. Он чувствует себя маленьким ребёнком, слишком слабым, чтобы держаться, и слишком тихим, чтобы заявить о себе.       Но Шейн его знает. Шейн здесь. Шейн приехал, несмотря на их ссору и неприятные сообщения Ильи.       Когда Илья перестаёт чувствовать, что вот-вот провалится сквозь землю, он отстраняется. Он часто моргает, глядя на Шейна влажными глазами.       Рука Шейна находит нетронутую сторону лица Ильи и проводит большим пальцем по его скуле. — Илья.       Боже, как Шейн произносит его имя, словно ласкает его языком, прежде чем оно сорвётся с губ. Словно он создан для того, чтобы произносить его, благоговейно, как драгоценность. Он всегда так тщательно следит за произношением.       Слова по-прежнему не идут у Ильи, он просто смотрит в ответ. Его взгляд опускается на губы Шейна, и, следуя примеру Ильи, как он делал это на протяжении многих лет, Шейн смотрит на губы Ильи. — Илья, — снова говорит он.       Илья окончательно сдается.       Он наклоняется вперёд, и их губы соприкасаются. Шейн тут же отвечает на поцелуй, не отпуская лицо Ильи. Втянув воздух через нос, Илья затаскивает Шейна внутрь, вслепую волочащего за собой сумку. Шейн закрывает за ними дверь, прислонившись к ней и не отпуская Илью.       Он такой тёплый. Тёплый и надёжный, и Илья не знает, заслуживает ли он его. Но он любит его. Он любит его так сильно, что иногда ему становится больно. Так сильно, что он не знает, что с этим делать, и его переполняет обожание, когда Шейн просто улыбается.       Быть с Шейном не так уж и невозможно. Но так казалось.       Особенно Шейну.       Илья может уважать это, может уважать потребность Шейна в уединении, в сохранении статус-кво.       Но он устал.       Устал проводить границы там, где их нет, устал держать Шейна на расстоянии из-за какого-то негласного, необсуждаемого правила.       Здесь и сейчас, на какое-то время, он не будет притворяться. Он громко заявит о своих чувствах к Шейну и покажет ему, как сильно он страдал, покажет Шейну, что и кого он выберет, если однажды решит, что может это сделать.       Он целует его, и отчаяние нарастает, но Шейн позволяет ему. Он позволяет ему это до тех пор, пока Илья не проводит пальцами по его спине и сам он не отстраняется ровно настолько, чтобы обхватить лицо Ильи руками и медленно разомкнуть их губы, чтобы это больше походило на паузу, чем на отказ. — Привет, — нежно говорит он, не отводя взгляда. — Привет, — отвечает Илья.       Переведя взгляд с Ильи на сумку на полу, Шейн сглатывает и кивает. — Я тут кое-что привёз для тебя. — Ох, — Илья смотрит на него и замечает спрятанное внутри одеяло, которое, как он почти уверен, Шейн называл своим одеялом для восстановления. Из него наполовину вываливаются конфеты, пачка чая и парацетамол. Илья кивает, чувствуя, как сжимается его грудь. Затем он кивает ещё раз. — Спасибо.       Выдохнув, Шейн опускает руку на шею Ильи. — Позволь мне остаться. Я позабочусь о тебе.       Невозможно не заметить искренность, написанную на лице Шейна. Это почти то, чего Илья так долго жаждал, о чём мечтал.       Хриплым и дрожащим голосом Илья произносит: — Хорошо. — Затем, собравшись с духом, он спрашивает: — Который час? — Э-э… — Шейн поднимает руку и смотрит на часы. Он хмурится. — Уже полночь. Чёрт, давай-ка… в постель. Тебе нужно отдохнуть. — Хорошо, — соглашается Илья. Он чувствует себя полумёртвым, тело болит в тех местах, где, как он думал, болеть не может. Внезапно он выпаливает: — Ты скучал по мне?       Шейн вздрагивает и широко распахивает глаза. — Я… да. Конечно, скучал. — Сглотнув, он добавляет: — Я всегда по тебе скучаю.       Илья не знает, что с этим делать. Он всегда был важной частью какой-то группы — будь то его команда или друзья, — так что, даже если по нему не скучают, его отсутствие замечают.       Осознание того, что Шейн скучает по нему, возможно, так же сильно, как Илья скучает по нему, каким-то образом меняет жизнь. — Я тоже по тебе скучаю, — говорит ему Илья.       Шейн отвечает ему душераздирающей улыбкой.

***

      Вместе они пробираются внутрь дома Ильи. Шейн наблюдает за тем, как Илья неумело чистит зубы одной рукой. Рука Шейна дёргается, словно он хочет взять всё в свои руки, и Илья почти говорит ему, что он может это сделать. — Я принесу твои лекарства, — тихо говорит Шейн, по пути задевая рукой поясницу Ильи. Вернувшись, он смотрит, как Илья проглатывает таблетку, и показывает большой палец вверх, убедившись, что таблетка проглочена.       Илья не может сдержать улыбку. Это так нереально. Шейн здесь. Автомобильная авария. Всё. Илья тактично решает не думать об этом. У него сотрясение мозга! Будь оно неладно!       Когда они добираются до спальни, Шейн, поддерживая Илью, настаивает на том, чтобы осмотреть его. Он помогает Илье снять толстовку с капюшоном, мельком взглянув на неё, как будто только что заметил, что она его собственная, а затем осторожно проводит руками по бокам Ильи. Он спрашивает, не повреждены ли его рёбра, и Илья отвечает, что да. Шейн не может сдержать удивления, хотя и пытается, Илья знает.       К тому времени, как Шейн решает, что он достаточно здоров, чтобы уснуть, начинают действовать обезболивающие. Илья ложится в постель, и его мышцы расслабляются. Они расслабляются ещё больше, когда Шейн ложится рядом с ним без лишних вопросов.       Они лежат там, оба на спине. Илья думает, что Шейн, возможно, такой один на миллион.       Яркий свет в бесконечной тёмной ночи. — Я не хочу с тобой ссориться, — внезапно говорит Шейн сдавленным голосом. Он по-прежнему смотрит в потолок. — Только не снова. Только не сейчас. Это было чертовски отвратительно.       Илья тихо отвечает: — Да.       Пауза. Затем… — Что случилось? Я пропустил твой звонок. А на следующее утро я проснулся и увидел… там было столько статей, и никто не знал, жив ты или… — Шейн. — Ты меня напугал, — говорит Шейн срывающимся голосом. — Я не мог… как будто мир перестал вращаться. Как будто я очнулся в мире, в котором тебя, возможно, уже нет, и я этого не почувствовал. Я не почувствовал, как ты умер. — Я не умер. — Я знаю, — истерично и слабо смеётся Шейн. — Знаю. — И я не хочу умирать, — тихо признаётся Илья в темноте. — Но иногда… — Иногда думаешь об этом? — заканчивает за него Шейн.       Теперь, когда между ними висит правда, это уже не кажется таким пугающим. Ему приятно, что Шейн, тот, кому он доверяет, его любовник, его друг, знает правду.       Поморщившись, он поворачивается к Шейну. Шейн тоже поворачивается и сразу же встречается взглядом с Ильей. Он выглядит обеспокоенным и грустным. Илья хотел бы успокоить его. — Да, — отвечает ему Илья. — Я не хочу этого чувствовать. Но я чувствую. Иногда. Как будто… цвет, шум — всё исчезает. И я не могу найти дорогу обратно. Это как тонуть.       У Шейна дрожит губа. — Илья. — Я знаю, — говорит Илья, закрывая глаза, когда Шейн протягивает руку и большим пальцем вытирает слезу, скатившуюся по его носу. — Это страшно. Я найду психотерапевта. Я знаю, что мне нужна помощь. — Хорошо, — говорит Шейн, и в его голосе слышится облегчение. — Хорошо… Илья, это удивительно       Илья тихо смеётся. — Серьёзно? Удивительно? — Заткнись, — улыбается Шейн. — Так и есть, Илья. Я… я не знал. Что ты так чувствуешь. И что ты… что ты справляешься с этим в одиночку. Совсем один. Я просто… — он замолкает и смотрит на Илью так, словно тоже его любит. — Я хочу нести это бремя за тебя. Я бы хотел нести его за тебя.       Илья усмехается и говорит: — Ты не можешь.       Он делает глубокий вдох и добавляет: — Ты приехал сюда сегодня вечером. Этого достаточно.       Лицо Шейна слегка кривится, уголки рта опускаются, словно он изо всех сил старается сохранить самообладание. — Я всегда хочу быть здесь. Вообще… где бы ты ни был. Я бы хотел, чтобы всё было по-другому.       Илья сглатывает. — Может быть, и так.       Шейн долго смотрит на него. Затем уверенно и спокойно произносит: — Я люблю тебя.       Эти слова — как удар Илье под дых. Он чувствует, как искажается его лицо, и сжимает здоровую руку, чтобы сдержать нахлынувшие эмоции.       Облегчение, самое сильное и яркое из всех.       Надежда, мягко ютящаяся в его груди, мерцает, как старая лампочка.       Над всем этим, паря, как орёл, возвышается любовь.       Любовь всегда давалась Илье с трудом. Он любил и продолжает любить свою маму, которую больше никогда не увидит. Когда-то он любил своего отца, как ребёнок любит родителя, как будто любовь — это скорее обязанность, чем добровольное чувство. Он любит Светлану, но недостаточно сильно и не так, как нужно. Но сейчас, когда он лежит в постели с любимым мужчиной и ему больно… разница очевидна.       Илья никогда никого не любил так, как Шейна. — Я… Шейн, — всхлипывает Илья, и Шейн тут же двигается к нему и осторожно прижимает его к груди.       Прильнув губами к его сердцу, Илья говорит: — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Пожалуйста, останься. Останься со мной. — Я останусь, — обещает Шейн низким и хриплым голосом.       Его объятия — самое безопасное место, думает Илья. Его грудь — самая мягкая. Иногда только в его руках Илья чувствует, что ему не нужно нести всё на своих плечах в одиночку.       Потому что он не один. Ему больше не придётся быть одному. — Я обращусь за помощью, — клянется он, и Шейн сжимает его плечо. — Я буду рядом, — говорит Шейн. — На каждом этапе. Завтра ты расскажешь мне, как… как мне быть рядом с тобой? Как я могу помочь? — Да, — полушутя отвечает Илья. — Но я сделаю это. Сделаю. — Хорошо, — тихо говорит Шейн. — Спасибо.       Какое-то время они оба молчат. Они словно в коконе, созданном ими самими, — в тёплом и безопасном месте. Здесь они могут обнимать друг друга. Здесь они могут наслаждаться любовью, о которой оба заявили, не боясь осуждения. Этот момент принадлежит только им. Здесь их не видит никто, кроме них самих. — Мне снятся кошмары, — признаётся Илья, поворачивая голову и прижимаясь ухом к груди Шейна. Он прислушивается к биению сердца и закрывает глаза. — Я живу прошлым, даже когда мне хорошо. Из-за этого мне трудно… двигаться. Жить. — Мне жаль, — говорит ему Шейн. — Всё в порядке, — вздыхает Илья. — Но я… как бы сказать… в полном раздрае? — Это не так, — тут же возражает Шейн. — Ты борешься. Это нормально, Илья. Никто не хочет видеть, как тебе больно. Ты можешь получить всё, что тебе нужно, всё, что ты хочешь, чтобы облегчить… боль.       Илья коротко и сдержанно кивает, не веря, что сможет подобрать нужные слова. — В конце концов, — шепчет Шейн, — я хочу смело смотреть в будущее, а не жить прошлым. Я хочу, чтобы ты чувствовал то же самое. — Да, — выдавливает из себя Илья, его губы дрожат. — Я тоже этого хочу. — Хорошо, — выдыхает Шейн. — Хорошо. С этим можно работать. — Мистер Планировщик, — говорит Илья, изнурённый, но довольный. — Для тебя? Всегда.       Илья усмехается и ещё крепче прижимается к Шейну. — Мы нравимся мне. — Мне мы тоже нравимся, — говорит Шейн с улыбкой в голосе. — Я рад, что я — часть нас. — Да, — говорит Илья. — Было бы отстойно быть просто…       Пауза. — Кем? — Знаешь… — Илья выводит узор на груди Шейна, прижав забинтованную руку к его груди, — ну… этими...       Ещё одна пауза. Затем Шейн фыркает. — Вот это да.       Илья ухмыляется. — Отстой, да? — Отстой, — подтверждает Шейн. — «Этим» нужно поспать, — говорит Илья.       Он подозревает, что светится. Он чувствует себя так, будто светится от счастья. — Да, — соглашается Шейн. — Я люблю тебя. — Я люблю тебя, — вторит ему Илья.       Эти слова не кажутся ему чужими, несмотря на то, что он произносит их впервые.       Он прижимается ещё теснее, и Шейн обнимает его, помня о его травмах.       Ты останешься со мной, — думает Илья, счастливый и довольный.       Шейн чуть крепче обнимает Илью, как будто слыша его мысли.