Bodytrauma

***

Краткое содержание:

Существует пространство между душой и телом. Дыра размером с кулак, да такая, что в неё могут руки пройти.

Там, в бухту бесконечной пустоты, что-то проникнет внутрь.

Вы не почувствуете этого, потому что вы больше не внутри себя - вы в ловушке серого вещества, что осталось на краю пустоты, и в процессе того, как то, что от вас осталось, соскребают с трещин в осадке, вас преобразуют в ублюдочные формы.

Надрез будет быстрым и безболезненным.

Вы даже не заметите, как вам будет не хватать тех частей вас самих, которые уносит приливом.

***

Небольшой плейлист, который автор составил для этой ау: https://open.spotify.com/playlist/7juWDUGgZEqIr4Ty35cZ2N?si=5b18f8bbdb8c490c&pt=740ffe349dbad14b78019b6ea47e0815

***

Уён Солнце висело в небе, словно беременная паучиха. Опухшее и растянутое, оно простирает бесчисленное множество рук над бескрайней синей гладью, над застойным зноем земли, а город мурлычет в его объятиях, будто не осознавая, что его поглощают. Уён закрывает глаза. Свет пробивался через веки, окрашивая сетчатку оранжевыми и красными лентами — радиация бесконечно преломляется в микроскопических гобеленах кожи. Жар ощущается как пара настойчивых рук на щеках; требовательных, грубых. Язык сухо лежит во рту. Он чувствует, как буквально запекается. Он смотрит на солнце сквозь веки до тех пор, пока не становится больно. Когда он снова открывает свои глаза, всё вокруг кажется синим: равная и противоположная сила по отношению к цветам плоти, что были подсвечены солнцем. Мир затоплен этим цветом. Словно ментол. Уён воображает дуновение ветерка. Где-то внизу на улице, далеко под балконом его квартиры, под его ногами, сигналит машина. Ему стоило бы встать. Вернуться внутрь. Сан ему все уши прожужжит, если он снова пережарится здесь на солнце. Да и поссать охота. Он вытягивает свои длинные ноги в дешёвом пластиковом шезлонге и зевает. Подошвы его хлипких вьетнамок скребут по бетонному полу балкона, прежде чем упереться в основание стеклянного ограждения. Жара сделала его спокойным и вялым — будто его укутали хорошим одеялом. Это приятно. Где-то внутри квартиры открывается и закрывается дверь. Уён с явной неохотой вытягивает шею, чтобы заглянуть в заляпанное окно балкона. Затем отворачивается обратно. Вздыхает. Сан снова купил еды. В этом не было ничего плохого, правда, но не то чтобы Уён не мог, блять, сам себе приготовить еду. Сан с ним даже не живёт. По крайней мере, по документам. Кто его, нахер, знает — может, он живёт с ним на духовном уровне к этому моменту. Или на философском. Или согласно теории относительности. — Уён-а! — слышит он его голос. — Тут курица, если хочешь. С глухим стоном Уён выуживает себя из шезлонга. Тот скрипит и скрежещет под его весом, и Уён чуть не опрокидывается, пытаясь принять вертикальное положение и при этом не наступить на голубиное дерьмо. Тени в квартире кажутся почти неприятно прохладными на коже, когда он протискивается сквозь вечно заедающие стеклянные створки балконной двери (может, когда-нибудь он их починит, но точно не сегодня). — У тебя так рак кожи будет, — бормочет Сан, неспешно подходя к кухонному столу. — Я умру от печёночной недостаточности в тридцать пять, в самом расцвете сил, большое спасибо, — парирует Уён и хватает жареную куриную ножку. — Шикарная продолжительность жизни. — Мгм. Завидно, да? Уён целиком заталкивает курицу из доставки себе в рот, заслужив не понимающий взгляд лучшего друга. Сан в то же время возится, открывая свой контейнер с едой. — Чем занимался сегодня? — спрашивает он. — Э-э... Проснулся в полдень. Стримил на вебку. Посмотрел документалку про Нюрнбергский процесс. Сан поморщился при упоминании второго пункта из списка Уёна. К этому моменту Уён прекрасно осознаёт, как его маленькая подработка бесит друга, но в основном он просто считает это забавным. Не у каждого хватит духу дрочить на камеру ради денег каким-то извращенцам средних лет. Уён даже не гей. Просто предприимчивый. И если Сан не может этого оценить, то это его личные проблемы. — Сколько заработал? — Немного. Хватит. Судя по всему, данный ответ Сана устроил, и он снова откусывает свою курицу. — А ты как? — спрашивает Уён. — Что они заставляли тебя сегодня делать? Сан морщится так, будто ему в еду плюнули. — Укладка асфальта. В тридцатиградусную жару. Уён гримасничает. — Ну и дерьмо. — И пахнет так же, кстати. Ненавижу вонь битума. Уён издаёт невнятный звук согласия где-то в глубине горла. — Кстати, о вони, — замечает он, указывая куриной косточкой на друга. — Она к тебе прилипла. Тебе нужно в душ. — Да, я в курсе, — бормочет Сан, надув губы, как он всегда это делает. Он быстро расправляется с остатками голени и принимается стягивать через голову пропитанную потом футболку. Уён морщится, глядя, как тот швыряет эту непотребную шмотку на ближайший стул и идёт к раковине, чтобы плеснуть в лицо водой. — Чел. Не делай так у меня на кухне. Где твои манеры? — Да, блять, жарища, Уён-а. Терпеть не могу жару. Хочу, чтобы сейчас была зима. — Эй это не мои проблемы, что ты слабак. Ты должен уважать правила дома, в котором находишься. Сан оборачивается к нему с поднятой бровью, мокрые пряди волос прилипли ко лбу. Он по-идиотски хорош собой. Уён чертовски завидует. Хочется ударить его прямо в губы. — Каким ещё правилам? — спрашивает Сан. — Ты сам половину времени расхаживаешь почти без футболки. — Я ношу футболки. — Если Я вижу твои соски, это не считается за футболку. — Отвали. Это стилевое решение. Сан ничего не это не отвечает, только вскидывает брови, глядя на Уёна с абсолютно невозмутимым видом. Уён ухмыляется в ответ. У них всегда так было. Ещё со средней школы, когда они только начали тусоваться вместе под предлогом ловли жуков на переменах — два неудачника, развлекавшие друг друга как могли: перепалками, хреновыми шутками и ещё более дерьмовыми занятиями. Парочка бесполезных хобби, всегда разделённых на двоих — негласное правило, которое почти никогда не нарушалось. Не разлей вода. Идут в комплекте. Вот почему следующий вопрос задевает Уёна. — Какие планы на вечер? Он встречается с любопытным взглядом Сана через кухонный стол, пережёвывая остатки последнего куска жареной курицы. Это именно то, о чём он меньше всего хотел говорить. — О, э-э... Я кое-куда сходить собирался. Сан снова вскидывает брови. — Кое-куда? Куда именно? — В одно место на окраине города. Там вечеринка, — бормочет Уён, стараясь не смотреть Сану прямо в глаза. На лице Сана на долю секунды мелькает тень неуверенности. Он понимает, что его не пригласили. Он не станет напрашиваться сам. Он просто кивнёт, уберёт коробки из под еды и пойдёт в душ, и его уже не будет здесь, когда Уён вернётся с рейва. Эта мысль оседает на дне желудка Уёна комом сухого льда. — Встречаешься с друзьями? — спрашивает Сан. — Ага. Не дай бог у него появятся другие друзья. Не дай бог ему захочется потусоваться буквально с кем угодно, кроме Чхве Сана. Сан вертит в руках куриную косточку над контейнером с едой. От этой тишины Уёну хочется запереться на балконе. И когда Сан снова заговаривает, его голос звучит так, будто он пытается изобразить "обеспокоенного родителя". — В общем, напиши мне, когда вернёшься домой, ладно? Уён корчится. Это ощущалось как нечто гадкое. — Можешь хоть раз перестать вести себя как моя мать? Я в состоянии о себе позаботиться. Сан усмехается: этот звук полон снисхождения, будто Уён не взрослый мужчина, который знает, что делает, а капризный ребёнок. Вместо того, чтобы удостоить его хоть каким-то ответом, Сан просто начинает убирать контейнеры, выбрасывая их в кухонное ведро. Злость расцветает в животе Уёна и подкатывает к горлу: острая, яркая и ядовитая. Он сжимает её зубами, сдерживает, позволяя ей осесть на коренных зубах. — Плевать, пошёл ты, — бормочет он. — Я в туалет. С этими словами он разворачивается и уходит прочь. Ему жизненно необходимо напиться  в стельку сегодня вечером. Юнхо Звук швабры, шлёпающей по напольной плитке, кажется настолько отвратительным, насколько это вообще возможно. Она с чавканьем опускается на твёрдую поверхность, в лужу пролитого молока, которая уже растекается по швам между плитками, раскидывая свои безвольные волока из микрофибры в грязной жидкости, как мёртвый осьминог. Юнхо тащит эту обмякшую массу по полу, тупо глядя на собственную ошеломляющую неэффективность: на то, как жидкость просто размазывается в грязи и жире, растекается под витринами и нихрена не впитывается. Он так срано похмелен, что чувствует, будто сейчас сдохнет. Из потолочных динамиков круглосуточного магазина доносится дешёвая попса. Пульс Юнхо отбивает ритм в зубах и кончиках пальцев. Люминесцентные лампы мигают над ним, и он не может перестать думать о пачке сигарет, которую так глупо забыл в учительской. Хва Есть новости от Ынджи-нуны. Сегодня, в 22:00. Старая типография. Ты с нами или нет? Да хер бы там. Юнхо скорее умрёт, чем вольёт хоть каплю алкоголя в свой измученный организм. Он зажимает ручку швабры под мышкой, чтобы та не упала, и берёт телефон обеими руками, чтобы напечатать ответ дрожащими пальцами.

Юнхо

Не приду. Не хочу пить.

После этого он ещё какое-то время продолжает свои попытки помыть пол, пока остатки молока из пакета, который какой-то ребёнок его так любезно разбил, (почти) не исчезают. Над его левой глазницей пульсирует ебанутая, неослабевающая головная боль. Воздух слишком влажный. Его телефон снова пиликает. Хва Сегодня будет кое-что получше.

Юнхо

Например?

Хва У Чонхо есть "е".

Юнхо

Ахиреть.

Это не паль?

Хва Приходи и сам узнаешь. Юнхо вздыхает. Во время долгой паузы он размышляет над тем, как распоряжается своей жизнью. Где-то за полками открывается и закрывается дверь магазина. Он снова печатает.

Юнхо

Ладно. Увидимся.

Если Пак Сонхва в чём-то и хорош, так это в том, чтобы получать приглашения. А когда Пак Сонхва получает приглашение, оно автоматически распространяется на всю его тесную компанию друзей. Честно говоря, они все очень хороши в этом, что радует их статус в местной тусовке, но огорчает состояние их печени. Не то чтобы Юнхо жаловался. Быть в числе друзей Сонхва означало иметь связи. Это означало быть причастным к чему-то эксклюзивному, чувствовать, что они все «в теме» чего-то крутого. И это весело, если не брать в расчёт похмелье. И если не брать в расчёт тот факт, что Юнхо приходиться выкраивать время в жизни на это, на подработку и на очное обучение в биохимической инженерии — на его «две дерьмовые работы», как называет их Минги. Юнхо закрывает чат и переходит в другой.

Юнхо

Уён-а.

Сегодня в старой типографии что-то намечается.

Хочешь пойти с нами?

Уён отвечает почти мгновенно. Уён Блять, да. Юнхо улыбается экрану телефона. Уён милашка — он появился в их компании последним. Не то чтобы люди у них часто приходили и уходили, их группа могла быть какой угодно, но только не проходным двором. Просто в Уёне была эта особая энергия: казалось, он знает их уже сотню лет, когда он впервые заговорил с ним и Минги на одном из крупных рейвов Ынджи в прошлом месяце. Он из тех людей, кому удаётся балансировать на грани личного обаяния, не скатываясь в грубость или неуютную фамильярность, и Юнхо находит это достойным восхищения. Даже Сонхва оттаял по отношению к нему в ту ночь, а это о многом говорит. То, что он красавчик, тоже помогает. Резкие черты лица, поджарый, немного «крысиная» внешность (в самом лучшем смысле этого слова), со стрижкой, окрашенной в серебристый блонд, который контрастирует с его золотистой кожей. В его разных глазах и «стервозном выражении лица в покое» есть что-то такое, из-за чего он кажется более резким, чем есть на самом деле, его истинная натура проявляется скорее в ярких улыбках, громком смехе и в том, как он иногда не стесняется тактильного контакта. На самом деле, он именно тот тип людей, с которыми Юнхо обычно трудно взаимодействовать. Он и сам не знает, почему продолжает «тыкать» в своё бедное гейское сердце людьми, склонными стирать все границы. Юнхо пишет Уёну точное место и время и убирает телефон обратно в карман. К тому времени, как его смена заканчивается, солнце уже склоняется за горизонт: за высокие силуэты бетонных коробок, отбрасывая на их стены длинные, томные лучи. Город сияет и мерцает в стремительно остывающем воздухе, напевая свою неизменную песнь через выдохи людей и машин, двигателей и инфраструктуры. Здесь дышит всё: один и тот же тяжёлый воздух проходит через каждое лёгкое и трубу, неизменный и вечно меняющийся одновременно. По пути к автобусной остановке Юнхо вдыхает его полной грудью: наполняет им тело позволяя городской пыли и гари осесть внутри. Он старается не думать о курсовой, которую нужно сдать через два дня, словно само его присутствие в этом моменте, здесь и сейчас, способно заставить будущее исчезнуть. Вдох. Выдох. На этих выходных нужно навестить родителей. Он знает, что они скучают, они живут достаточно далеко за городом, чтобы не получалось часто видеться. Он тоже по ним скучает. Может, сегодня он вернётся домой пораньше, примет что-нибудь, чтобы «сбиться» после стимуляторов, и наконец-то поспит. Тогда завтра он до пишет работу и успеет собраться до субботы. Так у него будет шанс не выглядеть перед матерью как полное дерьмо и не заставлять её волноваться ещё сильнее, чем обычно. Пожалуй, это меньшее, что он может сделать — хотя бы попытаться позаботиться о себе. Сев на скамью остановки, Юнхо засматривается на крыши зданий на той стороне улицы, на силуэт вороны на фоне яркого неба, важно вышагивающей по краю ближайшей кровли. Она что-то клюёт, улетает, и когда Юнхо переводит взгляд вслед за ней, на заходящее солнце, в его глазах пляшут искры. Сонхва — Блять, это что, абура-соба? Сонхва будучи старше и мудрее, прекрасно знал, когда нужно защищать свою еду от таких, как Сон Минги. — Мгм, — промычал он и пододвинул миску поближе к себе. — Ну бли-ин, — запричитал Минги и откинулся на спинку стула. — Если бы я заметил её в меню, тоже бы заказал. — Что ж, сочувствую твоему зрению. Минги снова простонал так, будто сама вселенная лично обидела его. — Тебе кто-то в рабокки нассал? — раздался голос слева. К столу подошли Чонхо и Ёсан, каждый со своей полной миской еды. — Он пытался выдавить из меня жалость, чтобы я поделился абура-собой, — невозмутимо пояснил Сонхва. — Не правда! — Во сколько мы должны быть на месте? — спросил Ёсан. Сонхва проглотил очередной кусок и вытащил из кармана телефон. На часах было 20:34. — Через тридцать минут. Минги нужно время, чтобы настроить оборудование, и я обещал, что мы поможем Ынджи-нуне. Чонхо наклонился, чтобы заглянуть в телефон Сонхва. — Ты сменил обои на экране блокировки. На лице Сонхва появилась едва заметная улыбка. — Ага. Он разворачивает телефон, чтобы показать фото остальным за столом: на снимке его пёс тащит палку, которая явно великовата для йоркширского терьера. Скорее это даже целая ветка. — О-о-оу, — воркует Минги, расплываясь в улыбке, будто ему только что подарили солнце с неба. — Ходу такой милашка! — Где он сейчас? — спрашивает Ёсан. — У Чеён. Чонхо усмехается. — Ваша "совместная опека", это всё ещё звучит смехотворно. — И что тут смешного? Пёс не может быть одновременно и со мной, и с ней. — Да знаю я, знаю. Просто звучит так, будто Ходу ваш ребёнок. Сонхва на это лишь кривится. — Ходу и есть мой ребёнок. — И твоей бывшей, — скалится Минги. — Ты вылитый разведённый папаша под сорок. — Мне двадцать восемь, Минги. — Древний старик. — Отвали. Все они хихикают над своими мисками с лапшой, прежде чем на несколько секунд погрузиться в уютное молчание. Воздух в лапшичной горячий и влажный, пропитанный запахом раскалённого масла и чистящих средств. Он смешивается с горячим паром от абура-собы и окутывает лицо Сонхва, пока тот ест: он уверен, что его макияжу это на пользу не идёт. — Я думал, ты сегодня не за диджея будешь, — замечает Ёсан с набитым свиной грудинкой ртом, поглядывая через стол на Минги. — Я тоже так думал, — ухмыляется Минги, — но Ынджи-нуна практически умоляла меня выступить снова, мол, ничто и никогда так не "разрывало", как мой... — У другого парня случилось пищевое отравление, — вставляет Сонхва. — Ага, парня просто наизнанку вывернуло, — признаёт Минги с добродушным смехом. — Я возьму с собой дезинфицирующие салфетки для диджейского пульта. — Кажется, я хорошо тебя воспитал, сын мой, — мурлычет Сонхва и мудро кивает. Минги фыркает прямо в свой рабокки. Тридцать минут спустя они уже собрались в тёплых сумерках у моря, позади них возвышалось старое, обветшалое здание типографии: бесчисленные тонны бетона, застывшие резким силуэтом на фоне сизой дымки гаснущего неба. Птиц не было слышно: ни одна чайка не кричала над береговой линией. Лишь бесконечная ванна броуновского шума, звук моря, перекатывающегося в самом себе, по мягко вымываемому песку и камням. К пустой парковке, раскинувшейся вокруг них, подкатил белый фургон. С переднего сидения выбралась невысокая фигуры Пак Ынджи, а следом пара её людей: тихий парень с узким лицом по имени Джун и Доюн — миниатюрный, загорелый, с тусклой покраской волос, Сонхва знал, что он в хороших отношениях с Минги. Когда Ынджи увидела Сонхва, на её лице, усыпанном пирсингом, расплылась озорная улыбка. — Раньше всех, — усмехнулась она. — Мне это нравится. Ценю. Она прошествовала мимо них, едва доставая макушкой бритой головы до их подбородков, и направилась к двери типографии. Пока Доюн и Минги были заняты сложным рукопожатием, она ловко прикурила сигарету и принялась шарить по многочисленным карманам своих брюк-карго в поисках ключей. — Как тебе удалось достать ключи? — спросил Чонхо. — Я думал, копы конфисковали их в прошлый раз. Ынджи резко ухмыльнулась, не выпуская сигарету изо рта, и провернула ключ в замке старой металлической двери. Механизмы сработали с чётким щелчком, который отозвался в стальных конструкциях звуком выстрела. — Подумай ещё раз, крошка. — Есть какая-то страховка на сегодня? Я бы предпочел в этот раз не убегать, — спросил Сонхва, когда они вошли внутрь. — Забросили парочку "отвлекающих манёвров", — вставил Доюн, — если никто не настучит, всё будет в порядке. Пространство внутри было тёмным и бездонным — словно огромный бетонный желудок, жаждущий наполнения. Сонхва едва мог отличить потолок от теней, но он знал об огромной дыра в крыше над ним и о том, как из-за неё кажется, будто пространство главного зала уходит в самую высь здания. От этого чувства почти голова кружилась. — У вас одного не хватает. Где этот жердяй? — спрашивает Ынджи. — На самом деле, двоих. Юнхо и Уён придут к десяти. Юнхо нужно было отработать смену, и он только что сказал мне, что позвал с собой Уёна. — Не знал что Ёни придёт, — Минги расплывается в улыбке, и его лицо светлеет. — Классно. — Чем больше народа, тем веселее, — напевает Ынджи. — Так, давайте выгружать оборудование из машины, у нас не вся ночь впереди! Люди, привыкшие собирать и разбирать вещи в кратчайшие сроки, уверенно принимаются за работу. Чонхо вместе с Доюном перетаскивает гигантские колонки через зал с помощью побитой тележки из фургона, а Минги шагает к импровизированной сцене в конце огромного помещения: шаткой на вид конструкции из поддонов и бетонных блоков, вложенных друг на друга так, что безопасность вызывает сомнения. С помощью Доюна он не слишком грациозно забирается наверх. Оказавшись там, он расстёгивает сумку и достаёт старый, потрёпанный ноутбук со множеством затёртых наклеек — его верную рабочую лошадку, его гордость и радость. — Откуда оборудование? — спрашивает он, ставя компьютер на стол и подключая его к сети. — Знаешь же, что клуб "Контраст" недавно обанкротился? — Доюн ухмыляется, подхватывает шнур, тянущийся от аудио аппаратуры, и тянет его к одной из массивных колонок. — Они распродавали всё барахло, так что я достал это почти даром. Я бы сказал, они даже получше тех, что конфисковали копы. Звук просто охеренный. — Серьёзно? — Минги улыбается. — Офигеть. Сонхва, втыкая штекер стробоскопов в удлинитель, надеется, что "охеренный" звук в этот раз не обернётся незваными гостями. Уён Музыка ощущается телом как насилие. Она бьётся о стены, колется и разлетается щепками о массивные бетонные колонны, словно древо под лезвием топора; гремит в голове и груди Уёна, как сталь о сталь, и это чертовски приятно — так хорошо ему ещё никогда не было. Вспышки света замедляют частоту кадров, всё превращается в ползущую выдержку, в заторможенный сигнал. Чистая деградация восприятия. Каждый электрический импульс слепо корчится в плоти. Уён не видит собственных движений, но кожей чувствует колыхание воздуха и другие тела, повторяющие его траекторию. Резкий шум окутывает его колючей стекловатой, яркой и острой, а маниакальный пульс проходит над ним, входит в него, пробивает насквозь. Сердце бьётся слишком быстро. В самый раз. Ему кажется, он готов выпрыгнуть из собственной кожи. Кто-то суёт ему в руку бутылку. Он пьёт без колебаний, без тени сомнения в голове... Это вода. Юнхо прижимается к нему сзади, и Уён едва разбирает слова, которые тот выкрикивает ему в самое ухо, перекрывая музыку: — Пей больше воды, Ён-а! Уён звонко смеётся, как рассыпавшийся жемчуг. Он оборачивается и обнимает Юнхо, чувствуя каждый дюйм потной кожи, прилипшей к его футболке. Он промок насквозь, так что Юнхо, должно быть, прав. Юнхо обхватывает его талию. Улыбается. — Тебе кто-нибудь говорил, что у тебя очень красивые зубы? — кричит Уён. Юнхо недоверчиво смеётся: — Что за хрень? Уён прижимается в эгоистичной погоне за теплом, желая ещё сильнее ощутить чужое тело. От одного лишь чувства, что к его коже кто-то прикасается, его бросает в дрожь. — Ты что, первый раз закинулся? — спрашивает Юнхо, всё ещё ухмыляясь. — А?? — Ну типа под е? — Да! Это так ахеренно?? Юнхо снова смеётся, будто это самая смешная вещь на свете. Уён смеётся вместе с ним. Они сплетаются друг с другом прямо на грязном бетоне, среди других тел, в этой жаре и под ритмичную дрожь земли. Уён и не может вспомнить времён, когда всего этого не было. Они танцуют до тех пор, пока тела не начинают буквально сдавать – пока у Уёна не пересыхает в горле от жажды, а ноги не начинается сводить судорогами. И когда они, спотыкаясь, уходят с танцпола, погружаясь в гул стоящих рядом людей, которые разговаривают, пьют и целуются, Уёну всё ещё кажется, что возможно всё. Они находят поддон, чтобы присесть, допить воду и дать отдых гудящим ногам. — Ты когда-нибудь делал что-то подобное с, ну... — А, с Санни? — спрашивает Уён. — Не-а. Он и с выпивкой-то не дружит. — Жаль, — усмехается Юнхо. — По тебе видно, что ты в своей стихии. — Да?! — восклицает Уён, активно жестикулируя. — Я чувствую себя так... будто я хочу сделать что-то большее, понимаешь? Развиваться в каком-то реальном, блять, направлении. А Санни просто слишком осторожный, он будто только и делает, что следит, как бы я не впоролся во что-нибудь, и иногда это так чертовски... — Душно? — Да! Типа... не пойми меня неправильно, он охеренный, — продолжает тараторить Уён, слова сливаются друг с другом из-за того, как быстро он говорит. — Он заботится обо мне почти всю мою жизнь. Пару месяцев назад был случай, из-за которого ему впаяли общественные работы, и всё потому, что я свалял дурака... и теперь я чувствую по этому поводу что-то такое, с чем не знаю, как справится, и... — Думаешь, ты в него влюблён? — А? — Думаешь, ты любишь его? Уён неуверенно смеётся. — Нет, что за хрень? Мне не нравятся парни. — ...Понятно. — В любом случае, он бы наверняка никогда бы не пошёл на такое со мной, даже если бы я попросил. Или он бы просто как мамочка за мной бегал всё время. — Как я сейчас за тобой бегаю? — усмехается Юнхо. — Ты просто хорошо со мной обращаешься, потому что ты по жизни милашка, — Уён ухмыляется, жестикулируя бутылкой с водой. — Это другое. — Да неужели? — смеётся Юнхо. — И где же проходит эта грань? Справа от них появляется Сонхва. Он вместе с Ёсаном и какой-то девушкой с лицом как с картинки, которую Уён видел здесь раньше, но имени не знает — судя по тому, как люди ведут себя рядом с ней, она какая-то важная шишка в этой тусовке. Они хорошо смотрятся вместе — оба держатся с абсолютной уверенностью. — Вы двое что, уже сдулись? — кричит Сонхва, улыбаясь и перекрывая музыку, потный и запыхавшийся. В нём чувствуется какой-то электрический заряд: пряди длинных тёмных волос беспорядочно прилипли к лицу, а в широко распахнутых кошачьих глазах горит дикий огонёк. — Давайте, идём танцевать! — призывает он, хватая Уёна за руки, в его игривости есть что-то острое и маниакальное. — Я в порядке, вы идите, — смеётся Юнхо, и Уён поднимается на ноги, чтобы последовать за Сонхва обратно в развивающуюся толпу. Он довольно долго не понимает, что что-то не так. Он не слышит криков из-за музыки и не знает, как истолковать беспокойную рябь, проходящую по массе тел, пока сам он парит где-то высоко над собственным телом. Ровно до тех пор, пока музыка не обрывается. Тогда он видит это в преломлении беззвучных вспышек стробоскопов. Над толпой, в диджейской будке, стоит человек — кто-то незнакомый, неясный силуэт. Уён предполагает, что это мужчина. Смотреть на него больно глазам. Где Минги? Только когда Уён присматривается, он видит диджея прямо там, в смертоносном конце руки этого существа, тот пытается издать хоть звук, пока горло сжимает хватка. Его движения выглядят вялыми, будто он под чем-то, но Уён точно знает, что Минги весь вечер был трезв. Что-то тёмное и вязкое растекается по его побитому ноутбуку, стекает по ножкам стола. Кто-то кричит. Первобытная, неконтролируемая волна паники прошивает толпу. В тот миг, когда кто-то срывается с места, толпа превращается в жидкость: визжащая, однородная масса, бессмысленный коллективный разум, децентрализованный безумный рывок к двери. Всё расплывается. Уёну не остаётся ничего, кроме как подчиниться толчкам. Он слышит, как кровь шумит в ушах. Куда делся Сонхва? Ёсан? Где-то в воздухе — совсем рядом с импровизированной сценой, и по другую сторону от неё, и всего в нескольких метрах от Уёна — раздаётся невыразимый звук. Влажный и слишком глубокий, будто что-то рвётся — вещи искажаются так, как не должны искажаться. Хруст. Крик, хриплый, отчаянный, леденящий кровь. Затем с такой же силой эхо в нескольких метрах от него. Уён видит, как падают люди, безвольно валятся на пол, а другие расступаются вокруг них, словно феррофлюид. Ему едва удаётся отшатнуться в сторону, прежде чем кто-то едва не сносит его, несясь мимо: любое движение в сторону двери становится невозможным, пока люди рвутся к выходу. Уён видит как в нескольких метрах впереди падает и попадает под ноги толпы девушек, и он бессилен что-либо сделать. Он видит людей, прижатых к дверям типографии, взывающих о помощи, пока их тела давит неостановимая человеческая масса. Двери закрыты. Почему двери закрыть? — Юнхо!! — кричит Уён, и его голос звучит пронзительно и отчаянно. — Сонхва-хён?! Он нигде их не видит. Он в ловушке. Они все здесь в ловушке. Кто-то хватает его за руку. Он резко оборачивается с тревожным воплем и видит Ёсана и Чонхо — на лицах обоих застыл ледяной ужас. Чонхо крепко держит Ёсана за руку, чтобы их не разбросало течением толпы. Уёну кажется, что он видит кровь на лице Ёсана. Уён открывает рот, чтобы что-то крикнуть, спросить, где остальные, спросить, что происходит, но это намерение рассеивается, как пар в воздухе, когда внезапная сила отшвыривает его назад, в сторону, прочь от остальных. Он больше не чувствует хватки Ёсана — вместо этого лишь холодный укус бетона спиной и саднящий ожог на открытой части плеча. До него доходит: он на полу. И над ним чьё-то тело. Оно холодное, твёрдое, а его очертания острые, как зазубренное лезвие. Оно прижимает его к земле за шею, и когда оно улыбается ему, на его зубах — кровь. Уён бьётся в путах, оскалив зубы и рыча на это "человеко-нечто" в отчаянной, панической ярости; он вцепляется ногтями в руку на своей шее — вцепляется во всё, до чего может дотянуться. Он не может помешать зубам сомкнуться на нём, вонзиться в шею — глубже и легче, чем это было бы возможно для человека. Болевой шок приходит с задержкой. И когда боль наконец настигает его, инстинкт "бей или беги" срабатывает с небывалой силой. Уён хватает "человеко-нечто" за волосы, за ухо и тянет. Он чувствует, как что-то отрывается, что-то холодное и мокрое хлещет по его пальцам, ладони и запястью. На мгновение существо в облике человека вздрагивает над ним. Хватка ослабевает, и из окровавленного горла вырывается яростный хриплый крик. Уён кусает в ответ. Он вонзает зубы куда попало, до чего может дотянуться — в кожу и жилы на запястье, сжимающие его шею. Кровь слишком холодная и густая бьёт ему в язык, пачкает зубы. На вкус она как медь, сырое мясо и солёная кожа; она вторгается в его чувства и тело, словно живое существо, проталкиваясь в горло и забивая нос. Человеко-нечто отскочил. Уён не тратит ни секунды на раздумья: он прочь ползёт по крови, грязи, пыли и древесным щепкам на бетоне — прочь, к ногам бегущих людей, куда угодно, лишь бы не оставаться там, где он только что был. Кажется, он слышит крики в спину — грубые голоса незнакомцев в какофонии нарастающих и обрывистых воплей: "Этот ублюдок меня укусил!", "Ну и что, укуси его в ответ!", "Он же так обратится!", "Да какая разница? Он парни вон там обращают их чисто по приколу — с тобой всё будет нормально!" Тёплая влага бежит по шее, пропитывая ворот его футболки. У него идёт кровь, слишком много. Слишком быстро. Каким-то чудом ему удаётся добраться до стопки деревянных поддонов в края зала, не попав под ноги толпе. И только тогда он понимает: это тот самый поддон, на котором они с Юнхо сидели всего пять минут назад. Юнхо там больше нет. Уён чувствует покалывание в пальцах рук и ног, которое ползёт вверх по бёдрам. Физическое ощущение того, как остатки крови отливают от конечностей, концентрируясь в животе, в сердце и лёгких, чтобы не дать им отказать раньше времени —  это так чертовски страшно, что ему кажется, он сейчас задохнётся от этого ужаса. Он чувствует разницу температур между тем, что снаружи, и тем, что внутри — тепло в пограничных зонах, где сокращаются и сжимаются нервные окончания его внутренних органов. Из горла вырывается стон. Зрение застилает туман, и он не понимает, то ли от слёз, то ли от того, что он умирает. Он делает единственное, что приходит в голову в этот момент: ложится как можно более горизонтально, прижимая ладонь к разорванном в месиву плоти на шее в отчаянной попытке остановить кровотечение. Оно не останавливается. Он лишь смутно чувствует, как его снова хватают сзади, и когда следует следующий укус, он уже не в силах сопротивляться. Это больно. Его неловко вжимают в поддон; он сминается, как тряпичная кукла, пока "человеко-нечто" кормится — хрюкает, стонет и булькает ему в шею; это мерзко, тошнотворно и всепоглощающе. Сначала всё становится холодным. Затем — никаким. Звуки того,как разрушается его тело, проходят сквозь всю его массу прямо в уши, подобно треску ледяного щита. Кожа, рвущаяся в клочья. Сухожилия, которые растягиваются и лопаются. Разрушающиеся хрящи, будто камни, швыряемые в стены храма его тела. Больше нет ни "внутри", ни "снаружи", и в нём больше не осталось ничего, что ограничивалось бы кожей. В эти последние мгновения Уён чувствует себя бесконечным.