Привычка

      — Мы сейчас налево побежим или направо? — голос срывается как в запале, по вискам долбит идея фикс «бежать, бежать, бежать и в случае выживания не вспоминать об этом вопиющем событии». А лучше вообще перейти на домашнее обучение, забыв про социум со всеми тонкостями и подводными камнями.       — Куда угодно, лишь бы подальше, шевелись давай, Кафка! — вторят ей настойчиво, с легкой долей истерики, перерастающей в самую настоящую панику за считанные секунды.       Кафка честно пытается унять бешеное сердцебиение и дыхание привести в норму, что получается с переменным успехом. Вообще нет. Невольно вспоминается отец, втолковывающий с детства о пользе физических нагрузок и спорта, но кто его слушал? Никто, а сейчас тяжело пошевелить не то что рукой — пальцы трясутся и напоминают сами по себе варёные сосиски, которые забыли разморозить и бросили в кипяток сразу в плёнке.       От долгой беготни по коридорам ноют колени, а лёгкие, судя по ощущениям, вот-вот вывалятся наружу, если сделать вздох и не успеть вовремя закрыть рот. Минус дыхание и желание двигаться в ближайшие часов двенадцать, а ещё говорят, что это из-за курения так плохо. Тоже ложь и провокация.       Хоть дыми как паровоз, хоть ни разу в жизни не бери эту вонючую гадость в рот — Кафка по себе знает, что курильщики, в отличии от поклонников здорового образа жизни, сидящих на овощах и презирающих даже пассивное попадание отравы в организм, на физкультуре бегут быстрее всех десятый круг по стадиону без единой остановки и ни разу не сбившись. Чудо природы после пирамиды Хеопса и та самая загадка человечества, но решать этот ребус и подбирать ключ ко всем замкам в поиске ответа на «почему так несправедливо?» и устройства этого странного мира время не позволяет.       Возможно, сейчас кому-то из них при малейшей заминке в проходе оттяпают ногу или кусок ягодиц, скрытых под форменной одеждой, которую приходится часто поправлять из-за дурацкой длины юбки выше колена, но сейчас откровенно не до того. Некогда думать, и как же не вовремя нейроны просыпаются и генерируют одну картинку за другой, транслируя перед глазами в качестве издёвки высокое качество, и Кафка себя за это порой ненавидит так сильно, что волчицей на полную луну выть готова.       Сейчас не время для извращений, дорогая, никому до этого дела нет.       Это же так тупо, каждая мысль себя убедить такая нелепая и жалкая. Мама этому не учила при выпуске дочери в социум, и с того света наблюдает за всем этим с полным недоумением вместе со всеми родственниками и мыслью: подкинули или подменили в роддоме. Здравый человек не станет такими вещами заниматься и уж тем более не будет совершать набег на учительский стол в поиске ответов на все случаи жизни после уроков, ещё и не в одиночку.       Но Кафка себя не на помойке нашла, думать вроде здраво в стрессовых ситуациях умеет и тоже приводит себя сквозь дебри не совсем трезвого разума к выводу, что одноклассница (и главная зачинщица этого безобразия) вряд ли со стопроцентной вероятностью в суматохе разглядит и оценит леопардовое (новое, между прочим) бельё, делающее заднюю часть визуально больше, и останется в восторге. Да что уж там: Химеко точно не попросит дать рассмотреть поближе или вообще (при идеальном раскладе во влажных фантазиях его вообще нет) затащит в свободный класс и использует его вовсе не по прямому назначению, а просто потому что мозг её такими картинками живёт и питается на постоянке, не даёт ни сна, ни покоя.       Она же не Кафка, кто со своими шутками «ниже пояса» в печёнках у всего класса сидит.       Дайте только волю и Кафка продемонстрирует наглядно каждое сновидение, но при условии, что второй в этой системе открытых бисексуальных координат будет не абы кто, а именно красноволасая одноклассница, из-за которой душевного благополучия и здравого смысла не видно в черепушке.       Кафка не чувствует ни ног, ни рук и тянется остановиться и передохнуть секунды на три, но этого явно не хватит. Тварь, что бы там ни было, настигнет вот-вот, проглотит и косточки не оставит. Помнит только, что существо, выпрыгнувшее из-под парты, выглядит как настоящий кошмар арахнофоба: огромный паук с красными глазами да с щупальцами осьминога вместо пушистых лап, издающими при движении хлюпающие звуки.       Прямо как те, что не совсем приличные из-за слуховых ассоциаций и откидывают в порномиры к порнозвёздам.       Чистое любопытство, ничего такого в этом жанре нет: а кто не смотрел кино для взрослых будучи подростком чисто для того, чтобы не слыть белой вороной среди прошаренных сверстников? Это же как минимум интересно и в какой-то мере познавательно: учит тому, как делать не надо, но про это лучше молчать и не гневить судьбу.       Или она — Судьба или Кафка — так просто неудачно шутит, получая сдавленное ругательство и пулемётную очередь из проклятий от Химеко, чьи цепкие ладони стискивают запястье и подталкивают продолжать бежать и искать укрытие в ограниченном пространстве одного из корпусов четырехэтажного здания. И при этом в голове среди мешанины спутанных мыслей звенящая пустота, а горло в тисках сжимает паника и страх. Впервые за всё время Кафке страшно не только за себя, но и за Химеко, чей светлый образ в приглушённых жалюзи лиловых сумерках застревает странной эстетикой на подкорке вместе с шальной мыслью, что рядом с такой не то что всю жизнь прожить хочется — умереть под боком (или в ногах её длинных от сбившегося дыхания валяясь с высунутым по-собачьи языком) не так страшно будет.       А ведь этот день начинался иначе и совсем к побегушкам от всяких восьмилапых хтоней неопознанного вида не располагал, как и к пряткам в классе музыки, предварительно забаррикадировав дверь партами и стульями, взгромождёнными один на другой, насколько позволяют способности Химеко поднимать несколько тяжестей одной рукой и перебрасывать в противоположный угол за пятнадцать секунд. Кафка не считала, но пришлось это делать, краем глаза следя за пустым коридором: каждая секунда промедления чревата ранней сединой и близкой смертью, и второе очень нежелательно.       Как-то не хочется заканчивать свою жизнь в восемнадцать, имея в закромах неопределённость в своём будущем и грандиозные планы на ближайшие лет пять.       Например, окончить школу, сдать экзамены хотя бы с пройденным минимальным порогом и поступить в университет на тот же факультет, что и умница-разумница Химеко, глядя на которую Кафка слегка завидует и ловит себя на том, что всё же не ошиблась с симпатией именно к ней. Чего только стоят роскошные кудри да россыпь веснушек — само очарование.       С такой, как она, страх улетучивается куда-то прочь, и дело не только в запрятанной в с виду хрупком теле сверхсиле, благодаря которой невольно чувствуешь себя как за каменной стеной, защищающей от любых опасностей. Дело в ней самой. Просто и без разговоров. Дело в человеке, в его личности, и ничего не поделаешь с тем, что в первую очередь влечёт к картине целиком со всеми нюансами и заскоками, а внешний облик при этом оценивается в последнюю очередь, но тоже не менее важен.       Оцениваются поступки и то, как себя приходится вести человеку в стрессовых ситуациях: тогда видно больше и становится понятнее многое, надёжная ли это опора или сломается под дуновением лёгкого бриза, не оставив никакого хорошего впечатления после себя.       Здесь и сейчас приходится убедиться в обратном: Химеко не то что надёжная — она непробиваемая скала, выглядит в глазах Кафки несбыточной мечтой за все хорошие поступки в прошлой жизни и при этом чертовски красивая.       Прямо в её вкусе.       Она невольно жмётся ближе, ведь они сидят на полу под учительским столом, не сочтя лучшим выбором залезть в шкаф в силу комплекций и боязни замкнутого пространства. В полумраке и льющемся через шторы свете особо ничего не разглядеть. Класс как класс, душный и пыльный, ничего особенного, и предметы не летают, как в классе математики мелки не пуляются сами в голову ученика при неправильном ответе.       Скучно.       Даже дыхание в этой тишине можно резать на кусочки и ощутить на пальцах — до того она густая и плотная, осязаемая каждой клеточкой напряжённого тела.       А Химеко в полуметре, в сантиметрах тридцати, соприкасается бёдрами и старается взять себя в руки. Боится, да. Тоже нервничает, и непонятно из-за чего: всему виной ли долгий бег, блуждание по их «любимой» Токийской Магической школе и вся эта ситуация со странным существом, преследующих их и сейчас затихшим где-то за пределами помещения. Или что-то другое гложет, ложась на острые плечи снежным комом из ответственности. Винить её Кафка не собирается, незачем и нет смысла. За двенадцать лет учёбы ребус имени Химеко так и не разгадан до конца, несмотря на достаточно близкое общение, которое можно назвать дружбой, но всё омрачает симпатия длиною в три года, что никак не утихнет.       И порой за эти чувства Кафка себя ненавидит и про себя размышляет, что всё же это было плохой идеей — оказаться на перепутье между здравым смыслом и лихорадочно бьющимся сердцем в присутствии одноклассницы; это мешает адекватно воспринимать реальность и превращает в размазню, неспособную и пары слов связать в её присутствии, если только это не попытки в глупый флирт, остающийся без ответа от воспринимания всё Химеко как одной большой шуткой.       Вместо этого сжимает чужой острый локоть и улыбается, стараясь, чтобы вышло правдоподобно и похоже на поддержку вместо акульего голодного оскала. Ничего не выходит: даже этот простой жест заканчивается полной катастрофой и внутренний мир Кафки просто рушится, когда Химеко понуро отворачивается и глубоко задумывается, явно давая понять, что на разговоры настроя нет. Приходится отступить, отодвигаясь подальше, насколько то позволяет размер пространства между ними под столом и неожиданно возникшая в руке Химеко чёрная пачка «Black devil». Становится будто теснее и тошнотворно горько.       Кафка криво улыбается: даже в такой ситуации Химеко отдаёт предпочтение вредной привычке, а не общению с ней, погружая в ещё большую тишину класс. Возможно, это просто стиль не до конца разгаданной чужой жизни, дерьмовое настроение в этот момент или просто дело в Кафке и предпочтению ей кого-то другого, кто не был бы ей.       Химеко не особо разговорчивая, а сейчас ведёт себя так, будто её просто достало всё вокруг или день не задался. Сидит, поджав по себя колени, да неспешно курит, зажав меж губ, покрытых любимой красной помадой, чёрную подпалённую вытащенной из кармана зажигалкой палочку с надкусанным фильтром.       Всё-таки это нервное.       Класс наполняет запахом ментола и чего-то терпкого, напоминающего старые духи с бабулиных антресолей, откидывающий в счастливые миги детства на берегу моря в префектуре Вакаяма. Тогда было значительно проще: и деньги из листвы, на которые можно было спокойно купить всё на свете, и замки из песка казались дворцом сёгуна, и общаться с людьми было проще — детская непосредственность творит чудеса, а сейчас от неё только щепки да пылающие щёки остались. Нет больше той Кафки — есть только здесь и сейчас.       От красного дерева, соткавшего поверхность в неровные разводы под лаком, отражаются лучи закатного солнца, навевая на не столь радостные мысли.       Они кружатся в черепной коробке вихрем, не дают покоя, заставляя цепляться пальцами в растрепанные волосы на затылке. Не думать-не думать-не думать; тело превращается в один сплошной комок напряжённых нервов, одновременно со страхом неизвестности давя на подсознание. Но в тоже время, если подумать о чём-то хорошем и отбросить вероятный плачевный итог…       В этом есть какая-то своя особая магия, немного даже привычная. Та, что искрит на ладонях столпами сиреневых и красно-бордовых искорок, что Кафка выпускает в воздух на тренировках, но использует заместо зажигалки. Не для себя — для Химеко, чтобы та давала списывать почаще английский и помогала с решением уравнений и тождеств.       Даже в такой ситуации Кафка думает про домашку и Химеко, что категорически нельзя ставить рядом в одном предложении.       Не думать о ней сейчас было бы проще всего, но не получается.       Она вообще начало этого дня помнит весьма смутно, будто по памяти кто-то намеренно прошёлся ластиком. Не намеренно, может. Или просто кажется от стресса. Или это уже медленно едет крыша, а ей просто надо оказаться сожранной монстром и под воздействием адреналина прийти в себя. Или просто вспомнить все уроки боевых искусств и силой мысли отправить паука-переростка в полёт с крыши. Да только где вероятность, что это его убьёт, а они останутся невредимы? Никакой.       И в чём тогда смысл было ходить на уроки и развивать способность, если она бесполезна в таких условиях? Даже карандаш, зависший в двадцати сантиметрах от внутренней стороны ладони под действием телекинеза скуки, и тот может оказаться хорошим орудием, но он бессилен против пятиметрового чудища.       У неё причин хорошо учиться нет, как и мотивации стараться. В сирени на дне зрачков тонет октябрь, также чётко отражаясь в зажатой в руке жестяной банке из-под энергетика поутру, а Токио со своими небоскрёбами и негласным неоновым киберпанк-стилем мелькает за окном вместе с дождевыми каплями. Из-за этого мир кажется размытым, сквозь минус два в диоптриях за стёклами более серым и унылым, и погружает в апатию, особенно на уроках, как обычно, не давая сосредоточиться на объяснениях. И кто бы мог подумать, что в сон начнёт клонить спустя пятнадцать минут от начала, голос господина Вельта будет отдалённо напоминать комариный писк и долбить по перепонкам не хуже соседского перфоратора за стенкой во время ремонта.       Та ещё длящаяся бесконечно-вечно дрянь. Волей-неволей приходится слушать ещё и её перед учёбой и стараться не запустить взмахом руки сковородку: стены тонкие, «картонные» и пустые — телекинез без особых усилий прорубит в такой конструкции дыру и настучит «орудием свободы» по наглым макушкам соседей. Никакой концентрации, никакой грубой силы.       Здесь только холодный расчёт, прикрываемый желанием учиться, которого у Кафки всё же нет. Нет, нет и нет, зачем отрицать то, чего не существовало в душе изначально?       Поспать подольше всё же хочется, а не спешить к восьми утра на литературу и историю магических споосбностей, идущие после обеда в расписании, стоять в пробках и только из-за этого подниматься с кровати в шесть часов. Будь её воля, давно бы перебралась поближе к школе, но цены в том районе славятся своими острыми клыками похлеще всяких расёмонов и церберов, с кем в первую очередь их всех, сонных учеников и нередко с похмелья — выпускной класс как-никак, учат сражаться правильно и не оказаться в пасти дикого зверя.       В Токийской Магической школе — одной из ступеней, обязательной перед поступлением в Колледж или Институт с одноимённым названием — место найдётся каждому первоклашке, умей он мало-мальски пользоваться своими способностями, и неважно, проявились они на первой неделе жизни или месяц назад. Здесь каждый может раскрыть свой потенциал, что в будущем послужит на благо общества.       Так же ведь говорят верхушки Страны Восходящего солнца, спонсирующие учебное заведение, что аккурат в одном из лучших префектур столицы практически у центра, откуда открывается замечательный вид? Вроде бы так и не очень далеко от правды.       Кафка эту речь снова мимо ушей пропускает, переключая на другую радиостанцию и выкручивая громкость магнитолы на максимум, наполняя новенькую Хонду приятным звучанием скрипки. Вивальди и «Времена года» расслабляет мозг и сосредотачивает на важном — константа жизненных переменных в этой жизни и ничто не в силах изменить это. Обычно такие речи выучены наизусть и вбиты в мозговые оболочки с рождения. Именно тогда с проявившимся телекинезом в пять лет приходит понимание, что пойдёт по стопам отца, а не окажется «обычной» девчонкой с туманным будущим, но точно без всей этой магической чепухи.       Если она выживет, то точно попросит родителя о переводе на Запад. На другом континенте к магии отношение более свободное, и там хотя бы не заставляют развивать способность, если ты того не желаешь. В Японии всегда с этим строже. И это чертовски бесит.       — Как думаешь, — вдруг подает голос Химеко, и Кафка невольно вздрагивает, — откуда появилось это чудовище?       — Сама не знаю, — это правда. Кафка понятия не имеет и до сих пор задаётся этим вопросом, но никак не комментирует его, боясь застрять в дебрях разума и не выбраться оттуда. — Мы вроде никого не выпускали, банок никаких не разбивали и даже в живом уголке не были из-за ремонта в четвёртом корпусе. Может, это галлюцинация в качестве наказания за то, что решили узнать ответы на завтрашнюю контрольную? Но я не думаю, что господин Вельт хранит в лаборантской такую жуть. Он же не дурак и не мазохист.       — Это коллективный билет в психбольницу, а вот тут ты не угадала: Вельт обожает пауков. Я знакома с его племянником, Лоча не даст соврать, — губы Химеко растягиваются в слабой улыбке от попыток пошутить. — Мстит нам, зараза, за болтовню на его уроке. Знаешь, если мы выживем, то этот день станет моим вторым днём рождения.       — Такой себе повод для праздника, Химеко.       — Я хотя бы ищу плюсы там, где их нет. Мысли позитивно! На грустной мине далеко не уедешь.       И кто тут ещё странный…       — Мы обе забаррикадировались в классе после уроков, пока по школе бродит огромная восьмилапая ебака, вылезшая хуй пойми откуда и преследующая нас уже битый час, а ты говоришь искать в этом плюсы! Серьёзно? Это так не работает. — Кафка закатывает глаза и выхватывает из пачки сигарету, подставившись под слабый огонёк прямоугольника зажигалки и крепко затянувшись. С первым вдохом в лёгких творится тот же хаос, что и в голове. — Отвратительный из тебя психолог.       — Ну знаешь ли, Кафка, даже в этом можно найти плюсы, если хорошенько постараться, — Химеко улыбается, и в этом движении уголков губ нет ничего светлого. — Я ожидала от тебя более позитивных вибраций.       В её золотисто-карих радужках пляшут бесы вокруг костров, и Кафка понимает, что настоящий зверь здесь не гигантский паук, чьи щупальца скользят по коридору неподалёку, судя по усиливающемуся хлюпанью и скребыханию друг об друга хелицеров — наверняка ядовитых, умерщвляющих жертву за секунды, — друг об друга.       Настоящий монстр всегда был в красивой однокласснице, и замечено это только сейчас.       — Да ну? — выдавив из себя, Кафка выпускает в воздух колечки дыма, еле-еле окутав пространство между ними, и бормочет о конкретике.       Она её не видит, как и смысла продолжать этот странный диалог.       Он не приведёт ни к чему хорошему.       А Химеко тем временем просто наглеет, положив на чужое плечо ладонь и крепко стиснув конечность под фланелевой белой тканью форменной белой рубашки, которое может окраситься чьей-то кровью в этот вечер.       Становится жутко до мороза по коже.       — Ты же была бы рада застрять здесь именно со мной, признавайся, — на услышанное хочется качнуть головой отрицательно, но в этом тоже нет смысла. Все стадии от гнева до торга с собой и своей дурной головой пройдены ещё полчаса назад, судя по неспешно тикающим часам над исписанной мелом доской.       — Решила из меня вытянуть признание в любви напоследок?       — Допустим так и есть. Из тебя же всё приходится клещами не только на уроках вытягивать, Кафка.       — И это мне говорит та, кто двух слов связать не может без сигарет и «я-тебя-уничтожу» взглядом.       — Так неинтересно.       Вот и поговорили.       Что тут ещё сказать, кроме как «ну и погань»? Ничего. Пока Кафка размышляет и курит, Химеко улыбается каким-то своим потаённым мыслям, что не делает ситуацию легче и не даёт объяснений главного: что делать дальше.       Дожидаться Вельта? Позвонить ему? Попросить прощения на коленях и дать клятву больше никогда не лазить по кабинетам после уроков и не устраивать несанкционированную деятельность?       Всё что угодно, лишь бы не оказаться в паучьей смертоносной пасти.       Это скоро войдет в привычку.       И сколько ещё таких посла этого дня появится — неизвестно никому.