You can have me all you want (Any way, any day)

Сердце бешено колотилось. Спросонья тени на стенах казались пляшущими монстрами. Робин до боли сжала простыни и всем телом содрогнулась. В ушах звенело от прилившей крови. Она пыталась осознать, что именно её разбудило. На фоне тихо бормотала полицейская волна рации. Нет, дело не в ней. Глухой удар. Тени на стене выросли. Робин, спотыкаясь, вскочила на ноги, рука привычно нащупала мачете у кровати. Слегка покачиваясь, она уловила следующий звук — не шаги, слишком близко, тень прямо у окна… Ограбление? Твари с Изнанки? Грабежи стали проблемой во время карантина: семьи уезжали из Хоукинса еще до того, как город оцепили. Оставляли пустые дома — бери не хочу. Но Робин об этом не думала, считая себя в безопасности на втором этаже, куда не так-то просто добраться. Какова вообще статистика ограблений? Родителей нет дома… Хоппер бы знал. Время ли вызывать подкрепление по рации? Или позвонить Стиву и сказать: «Эй, день был долгий, мы оба вымотаны до костей, но тут такое дело: ко мне в окно лезет либо убийца с топором, либо грабитель. Я вроде уверена, что демогоргоны или демопсы по стенам не лазают, но меня точно сейчас сожрут. Ой, прости, ты спал? Ну ладно, забей, я просто попробую заколоть этого гада и лечь спать». Пальцы крепче стиснули рукоять мачете. Окно. Звук. А потом — вскрик. Хихиканье. Хриплое. Оборванное, будто кто-то пытался его подавить. Снова? Робин крадучись подошла к окну. Она не запирала его только по одной причине… Никого. Лишь темнота. Она нахмурилась… — Робби! — Возглас, слишком громкий для ночного воздуха, слишком громкий для её бешено стучащего сердца. — Нэнс, — выдохнула она, едва не выронив оружие, когда девушка внезапно возникла прямо перед ней и покачнулась. Робин тут же перехватила её запястье. И ни капли не удивилась, встретившись взглядом с этими огромными оленьими глазами — распахнутыми, остекленевшими и невозможно голубыми. Нэнси тут же едва не вытянула Робин наружу, вцепившись в неё в ответ, но Робин удержала равновесие за двоих. Она помогла Нэнси перелезть через подоконник, но тут же снова лишилась воздуха: Нэнси, используя инерцию движения, буквально навалилась на неё. Нет — повисла на ней. А вот и подтверждение. Хихиканье. Эта ватная расслабленность тела. То, как она уткнулась носом ей в шею. Робин обняла её в ответ — объятие длилось слишком долго, хотя она и похлопывала Нэнси по спине, пытаясь поторопить. Но Нэнси, упрямая как всегда — или просто привыкшая прогибать мир под себя — не двигалась. Её холодный нос вонзался кинжалом в разгорячённую шею Робин. Робин позволяла ей это, пока не почувствовала, как что-то твердое уперлось ей в бок. — Это твой пистолет? — Нет, я просто рада тебя видеть. Робин захотелось ущипнуть себя за переносицу или даже застонать; но вместо этого сердце предательски пропустило удар от этого самодовольного хихиканья над такой плохой шуткой. Она решила сосредоточиться на пистолете, положить его в безопасное место, но под рукой. Нэнси не отпускала. Её руки, холодные и напряженные, намертво сжимали оружие. — Нэнс, я просто положу его на тумбочку. — Как всегда. Даже если ей это не нравилось. Но если такова цена… Нэнси покачала головой, губы сложились в крошечный надутый ротик. Абсолютно нелепо, что Робин от этого едва не сгорела на месте — до чего же очаровательно Нэнси хмурила брови. Нет, это нечестно. Всё это нечестно. Но больше всего это нечестно по отношению к девушке, стоящей перед ней. — Он мне нужен. — Настойчиво, отрывисто. Подбородок вскинут, словно вызов. Вызов, для которого Робин слишком устала. И для которого Нэнси была слишком пьяна. Взгляд вниз, на оружие в тусклом свете, убедил её, что предохранитель включен. Нэнси не была безрассудна с оружием. Только с собственной жизнью. Шататься по Хоукинсу с наступлением ночи, пьяной, только с пистолетом, даже без куртки, несмотря на то, что Изнанка подобралась ближе, чем когда-либо, несмотря на военных, следящих за комендантским часом. Робин прикусила язык. Вспомнила их последнюю ссору, когда её мольбы о безопасности Нэнси были почти полностью проигнорированы. Черт, даже когда это случилось в прошлый раз, она пыталась — легкий намек, едва скрытая просьба — заставить её пользоваться входной дверью, особенно в такие ночи. Нэнси слегка оттолкнула её. — Слишком жарко. А затем, словно секунду назад она не отказывалась расстаться с пистолетом, она сунула его в руку Робин. Её пальцы, слишком ловкие, потянулись к ремню, расстегнули его и без лишних церемоний спустили джинсы. Ухватившись за плечо Робин, чтобы выпутаться из штанин, она со стоном рухнула на кровать Робин. Робин вздохнула, шея горела. Положив оружие на тумбочку, она на мгновение исчезла внизу, прежде чем Нэнси успела поднять голову и начать спорить. Стакан воды. Обезболивающее. Маленький ночник, который она купила, горел, притягивая её обратно, как мотылька на пламя — и Робин, как всегда, слишком сильно тянуло обжечься. Раньше она спала без света, в полной темноте, ненавидя даже уличные фонари, заглядывающие в окно. Раньше. Еще до русских. Резкий свет стал просто еще одной частью кошмаров. После Изнанки. Черная тьма так отличалась от красно-серого неба, от беспощадного света на допросах. Это было до того, как она услышала сбивчивый шёпот Нэнси. В тот самый первый раз, когда они спали в одной кровати. Слышала, как она во сне зовет Барб. И другой бессвязный бред. Ох, Барб… Робин так надеялась, так отчаянно хотела верить, что та выбралась из этого богом забытого города. Лучшая подруга Нэнси. Нэнси, которая так сильно её любила, сражалась за неё, но всё равно потеряла. Нэнси, которая при свете дня и слова о ней не проронит, но несёт память о ней на своих сильных плечах, в своей стойкости и упорстве. Но проклятие Векны вытащило всё наружу. И со светом Нэнси спала лучше. Так было меньше шансов, что она будет выкрикивать имя Барб в темноту, меньше шансов, что она не узнает Робин в первые мгновения пробуждения — трезвая или нет — и начнет отбиваться спросонья, размахивая руками и ногами. Робин усвоила это на горьком опыте, заработав разбитый нос, когда они случайно уснули на диване после ночного киномарафона. — Робин. Едва слышный выдох, но Нэнси так резко приподнялась на кровати, и кудряшки подпрыгнули от поворота головы, что она напомнила одну из тех маленьких собачек с вьющейся шерстью и висячими ушами. Хотя Робин не была уверена, бывают ли у них голубые глаза. А у собак вообще бывают голубые глаза? У кокер-спаниелей? Та сирена по соседству была какой-то помесью терьера, гавкала целыми днями, и она точно помнила ее карие глаза. — Робби. — Нетерпеливо. Требование. Скорее, приказ. Она кивнула, глубоко вдохнула напоследок и оставила стакан с обезболивающим рядом с их брошенным оружием. Голая нога Нэнси выглянула из-под одеяла — бледная на фоне темных простыней, почти светящаяся в тусклом свете ночника. Гладкая на ощупь, она знала. Сильная. — Тебе нужна футболка? Тебе удобно? Нэнси покачала головой, но секунду спустя, кажется, пожалела об этом: прищурилась, сморщив нос. Её стошнило при Робин всего один раз, но она успела добежать до ванной. Робин очень не хотела менять постельное белье прямо сейчас — глаза слипались, хотя под кожей будто зудело от напряжения. К счастью, Нэнси сдержалась. Её глаза на миг затрепетали и закрылись, рука взлетела ко рту, сдерживая зевок, и это движение открыло больше оголенной кожи Нэнси — а также футболку Робин. Робин моргнула. Мысли понеслись вскачь. Она думала, что футболка потерялась. Может, попала в коробку для пожертвований, или Стив её стащил. В конце концов, у неё самой осталось пара его свитеров. Одна из их ночевок. Официальных. Ещё в доме Уилеров, до карантина. Робин спала в ней. А потом выставила себя полным клоуном, проснувшись слишком поздно, забыв попросить Нэнси завести будильник, и в спешке натянула форму Family Video. Оставила футболку там? Нэнси подвинулась ближе к стене, и Робин позволила себе юркнуть под одеяло. Это было несколько месяцев назад. А Нэнси надела её сейчас. Перед тем, как прийти к ней. Ещё у себя дома. Едва Робин оказалась под простынями, лёжа на спине и бессмысленно глядя в потолок, Нэнси сократила дистанцию. Захватила её. Покорила. Давно подавив любое сопротивление — или, скорее, тревогу — со стороны Робин. Нога скользнула между ног Робин, рука легла ей на живот, голова устроилась прямо на бешено колотящемся сердце. Волосы щекотали нос. Робин положила руку на спину Нэнси, другой пригладила её кудри, просто чтобы иметь возможность дышать, а затем бессильно уронила ладонь на матрас. Нэнси пахла ночным воздухом, свежестью. Её конечности были слишком холодными, этот холод просачивался сквозь одежду Робин. Ледяные ступни поджаты под икры Робин. Её знакомые духи, острая нотка. Мурлыканье. Нэнси зарылась в неё ещё глубже, хотя казалось, что это невозможно. Ногти впились в футболку, цепляясь за неё. Робин закрыла глаза, выровняла дыхание. Во рту пересохло. Ей следовало бы спросить. Следовало бы проявить заботу, отчитать её за то, что это снова происходит, следовало бы содрать с себя кожу, потому что каждое прикосновение Нэнси обжигало, оставляло отпечатки, обрекая на гибель, даже когда она была уверена, что спасение близко как никогда. Но Робин ничего не могла с собой поделать. Нэнси, возможно, могла. Но предпочла этого не делать. Иначе она бы не приходила, не ёрзала бы в её объятиях. В поисках чего-то большего. Она всегда приходила изголодавшейся, нуждающейся в контакте. Её рука скользнула под футболку Робин, нос прошелся вдоль шеи. Её дыхание обдало кожу теплом, вызывая дрожь. Ей следовало остановить её давным-давно. Поговорить с ней. Если бы она это сделала, Нэнси бы прекратила. Робин знала. Накрутила бы себя, начала бы бродить по городу посреди ночи в компании бутылки и пистолета. Вместо этого она была здесь. В безопасности. Настолько, насколько это вообще для них возможно. Едва ощутимое касание губ под челюстью. Робин крепко зажмурилась. Зная, что произойдет, если она сейчас встретится с Нэнси взглядом. Нэнси снова потерлась о неё носом. Её жар просачивался под кожу Робин, а нога оказалась в почти мертвой хватке между бедер Нэнси. Она провела рукой по спине Нэнси. Кончиками пальцев проследила изгиб позвоночника. Надеясь успокоить их обеих. Чем быстрее Нэнси уснет, тем лучше. — Расскажи мне, что нас ждет. — Требование, желание. Робин слишком охотно потакала ей. — Ну, в тот момент, когда Векна наконец сдохнет, я буду спать неделю. Пусть Стив тусуется и нянчится с детьми, потому что некоторым из нас нужен сон для красоты. Не тебе, конечно, потому что совершенство улучшить нельзя. Зубы царапнули место, где шея переходит в плечо. — А потом ты соберешь свои вещи и поедешь в Бостон, попивая тот мерзкий черный дёготь, который ты называешь необходимостью… Тычок в бок. — Это просто черный кофе. — Это преступление против человечества. Не ври — он тебе даже не нравится. Ты пьешь его только по утрам, чтобы зарядиться энергией на день. Мы обе знаем, что в остальное время ты просто топишь кофе в молоке, до того момента, когда это вообще можно уже считать стаканом молока. — Вовсе нет, он идеально сбалансирован, и одного черного кофе достаточно, чтобы я проснулась, но не скакала по стенам, как кое-кто… — Кофе меня усыпляет, принцесса. — Я имею в виду нормальную тебя, а не тебя под кофеином. — Так вот, как я и говорила: а потом ты едешь в Бостон, заселяешься к совершенно странной соседке, которую тебе захочется придушить, потому что она разбрасывает одежду по всей комнате. И когда она уходит на вечеринки, то возвращается в вашу общую комнату слишком громко, а ты всю ночь училась и раскладывала конспекты по цветам, и тебе нужно встать ни свет ни заря ради учебного свидания с парнем с вводного курса журналистики. Там ты ненавидишь профессора, потому что впервые в жизни получила «четверку», пока не акклиматизируешься и не заметишь, что он просто пытается подтолкнуть тебя, потому что видит твой потенциал. И ты попадаешь в школьную газету, и ради репортажа вламываешься куда-то со взломом, выясняя, что какой-то продажный политик разрешает использовать в больнице непроверенные лекарства. Но прежде чем ты успеваешь добыть доказательства, тебя ловит охрана, вызывает копов, и ты проводишь ночь в камере, планируя, как их уничтожить. Что ты и делаешь без особых проблем, зарабатывая репутацию и награды, и возвращаешься в общежитие довольная и готовая отдохнуть, только чтобы тут же наткнуться на следующую тайну. Нэнси еще тяжелее навалилась на неё, губы прижимались к любому доступному участку кожи. — А ты? — последовал щипок зубами, когда Робин замолчала слишком надолго. — Посмотрим, какой из колледжей, предлагавших мне стипендию, всё ещё захочет мне её дать. Найду что-нибудь связанное с языками, думаю. Попытаюсь убедить Стива поехать со мной, куда бы я ни направилась, чтобы у меня был сосед, хотя он, наверное, не захочет оставлять детей. Сниму с ним дерьмовую квартирку, если всё-таки уговорю. Позволю ему таскать меня по вечеринкам. Исследую какое-нибудь место, которое не является Хоукинсом. Потребность уехать сидела глубоко в её костях. Ещё до русских и всей этой сверхъестественной херни. Хоукинс обвился вокруг её шеи, душил каждую секунду, как лианы там, в Изнанке. В тот момент, когда хватка ослабла, отпала, подобно случившемуся там чуду, она сбежала бы. Выбралась. Жила. Она всё ещё ждала чуда. — Бостон — это не Хоукинс. — Легчайший царапающий след ногтей на животе. — Там некому нас остановить. — Утверждение, звучащее скорее как вопрос. Робин нахмурилась. Она знала, что у Нэнси, должно быть, случилась очередная ссора с Джонатаном. Или они просто избегали разговоров, как всегда, и их молчание было их аргументом. Но… Нэнси укусила. Совсем не нежно, прямо посередине шеи. Втянула мышцу в рот. Робин едва не вскинулась на кровати, удерживаемая лишь девушкой, наполовину лежащей на ней. — Нэнс. Давление стало легче, а затем… Язык Нэнси на её коже. Успокаивающий боль от укуса. Останется след. Метка… В глазах почти потемнело, пульс грохотал. Скулёж замер в горле, когда Нэнси отстранилась и поцеловала кожу, которую только что терзала. — Робби. Движения бедер Нэнси по её ноге было достаточно, чтобы Робин резко повернула к ней голову, чувствуя этот жар, эту влажность. Она обхватила рукой талию Нэнси, чтобы остановить любые движения. Не то чтобы это помогло. В тот момент, когда Робин посмотрела на неё, губы Нэнси уже накрыли её губы. Жестко, смазанно, горячий язык проник в рот. Виски. Робин была почти уверена. Отцовский? Спецдоставка от Мюррея? Не такой резкий, как водка в прошлый раз, почти дымный. Но всё равно подавляющий, оставляющий лишь слабый намек на саму Нэнси. Девушка прижалась теснее, голодная. О, такая голодная, отрывисто скулящая прямо в рот Робин, извивающаяся всем телом… Робин не ответила напором. Не стала продолжать. Пытаясь мягко принудить Нэнси к покою. Её личная версия усыпляющего захвата. Легко почесывая ногтями кожу головы Нэнси, запуская пальцы в её волосы. Чувствуя, как Нэнси замедляется. Её мычание вибрацией отозвалось в их сомкнутых губах, вздох, похожий на мурлыканье, вырвался из горла. Она разорвала поцелуй, ещё глубже вплавившись в матрас и свернувшись калачиком вокруг Робин. — Мы выберемся. — Сонно, хрипловатым голосом. — Мы выберемся, — заверила её Робин, чувствуя, как та полностью расслабляется. Она продолжала свои поглаживания, дыхание выровнялось. Дрожащий выдох. Взгляд в потолок, который плыл перед глазами. Всё прошло хорошо. Нормально. Нэнси в безопасности. Она отдохнет. Завтра она вернется обратно. Робин прижала её крепче. Она была худшим человеком. Худшей подругой. Потому что она будет ждать, когда это случится снова. Выпрашивая крохи. Сходя с ума от беспокойства каждую ночь, когда Нэнси не появлялась. Нэнси заслуживала большего. Лучшего. Робин сама взошла бы на жертвенный алтарь, сама приставила бы нож к собственному горлу, если бы это было нужно Нэнси. Робин не могла сделать ничего, кроме как предложить всё, что у неё есть, и позволить Нэнси выбирать, отбрасывать то, что ей не нужно, и позволить ей поглотить остальное. День за днём, ночь за ночью, каждый раз, когда она пробиралась сюда. Призрак, преследующий её. Её подруга.

***

Звук выпрыгивающих тостов почти заглушил тихие шаги на кухне. — Вкусно пахнет. — Её голос был всё ещё хриплым ото сна, тише обычного. Робин позволила себе ещё мгновение не смотреть на неё — она удержалась от того, чтобы передать приготовленный кофе прямо в руки. Вместо этого молча пододвинула чашку к Нэнси. Это лишь отсрочило неизбежное. Нэнси взяла чашку, прислонившись спиной к столешнице, и что-то проворчала прямо в кофе, жалуясь на горечь, хотя сама же хотела чёрный. Её тепло просачивалось в бок Робин, словно инфекция, поражающая плоть, въедалось глубоко внутрь, заставляя тело пылать в ответ. — Можешь сесть. — Робин кивнула в сторону стола. Яичница была готова; она выложила её на тарелку рядом с тостом и поставила перед Нэнси, которая как раз с трудом брела к столу. Рядом положила приборы и поставила стакан воды. — Спасибо, — произнесла Нэнси, немного скованно, словно не была уверена или хотела сказать что-то ещё. — Обращайся, Уилер. — Робин рискнула ухмыльнуться ей через плечо, позволив себе быстро осмотреть Нэнси: всё ещё в её футболке, волосы сердито топорщатся — явно результат безуспешной попытки усмирить их расческой — и напоминают львиную гриву или кудрявый нимб; мешки под глазами стали меньше, но сами голубые глаза покраснели. Этого Робин вчера ночью не заметила. Нэнси плакала? Она стиснула зубы, чтобы не спросить об этом. Хотя и так догадывалась, в чем дело. Лучше не спрашивать, иначе ей придется из последних сил сдерживаться, чтобы не ворваться в дом Уилеров и не наорать на того парня, который только и делал, что накуривался и заставлял Нэнси чувствовать себя всё более несчастной. А ведь он должен был стать для неё тихой гаванью, тем, кто разделит её ношу, а не добавит тяжести. Нэнси так много делала. Конечно, она была ценным членом команды, всегда первой готова была проливать пот и кровь ради победы, была оплотом их безопасности, лидером, всегда делающим первый шаг. Но это не всё, кем она была. Это лишь роли, которые она несла, которыми должна была быть для других. А когда у Нэнси был шанс просто быть? От этой мысли она начала тереть сковородку с удвоенной силой. Из-за него Нэнси едва не погибла. Ей очень хотелось взять книгу — может, одну из тех больших энциклопедий — и треснуть его по башке. Всего разок. Может, это запустит его мозги. — Какие планы на сегодня? Такой простой вопрос. В мыслях пунктом номер один всё ещё стояло «кипеть от злости и орать». И держаться подальше от Нэнси до тех пор, пока та не будет остро в ней нуждаться. Ей нужно в больницу. Пальцы коснулись шеи, надавливая на свежую метку, которую она замазала. Надавила, чувствуя, как расцветает синяк, заземляясь в реальности происходящего. Даже если его не должно было там быть. Его существование — ошибка в системе. — У меня смена в «Сквоке». Потом в больницу. Навестить Макс. Поговорить с Викки. Постараться не давать обещаний насчет того свидания, которое, возможно, снова придется отменить. — Стив тебя заберет? Робин обернулась, перестав вытирать сковородку. Нэнси доедала последние кусочки завтрака, нахмурив брови, плечи были напряжены. — Да. Мы можем подбросить тебя до дома. Нэнси кивнула, но напряжение в плечах не исчезло. Желвак на скуле дернулся, челюсть твердо сжалась. — Тебе стоит просто послать его к черту. Нэнси поперхнулась от неожиданности и быстро сделала глоток воды, чтобы прочистить горло. Робин, не подумав, сократила дистанцию и погладила Нэнси по спине. Провела ладонью вдоль позвоночника, растворяясь в том, как Нэнси, казалось, подалась навстречу этому прикосновению. Спохватилась, замерла, рука дрогнула на пояснице Нэнси, и отступила. — Я думала, он твой лучший друг. — Нэнси попыталась придать голосу беззаботность, но он прозвучал хрипло. В этот раз Робин не клюнула на приманку и не стала шутить. — Он тебя раздражает, — сказала она вместо этого, потирая висок. — Тебе некомфортно. Стив этого не видит. Он не понял намёка, когда ты пыталась быть милой или избегала общения. Он не перестанет виться вокруг, как потерянный щенок, пока ты не скажешь ему, что его чувства безответны. Ты должна сказать ему, отпустить его на вольные хлеба, выдать ту самую речь «дело в тебе, а не во мне». Ему нужно это услышать, хотя он уже должен был понять. — Думаю, ты имела в виду «дело во мне, а не в тебе». — …учитывая, что у тебя есть парень, и ты уже сказала Стиву, что его мечта о шести спиногрызах — это кошмар, — перебила Робин, но тут же осеклась. Она сглотнула. — Этому балбесу нужно услышать всё прямым текстом, иначе он никогда не перестанет надеяться. Я знаю, его чувства — это его проблемы, и нечестно ставить тебя в такое положение. Но ему это нужно. Она замолчала, чувствуя, как тяжелая усталость давит на грудь. У неё не было сил бродить по минному полю чувств Стива. И своих собственных. Возможно, ей самой нужно было услышать эту речь. Потому что Нэнси никогда не останется. Она будет проскальзывать в дом Робин, в её постель, в её объятия по ночам, но никогда не захочет подпустить её так близко при резком дневном свете. Но это не мешало Робин надеяться. Останься, останься, останься — отстукивало её сердце с каждым ударом о грудную клетку. Но Нэнси не останется. Нэнси вернётся к парню, который ждёт её дома, а Робин будет слушать полицейскую волну, ожидая, когда тень омрачит её дверь или окно. Будет посылать молитвы богу, в которого не верит, готовая торговаться, лишь бы Нэнси была в безопасности и не одна. — Значит, я посылаю его, — медленно произнесла Нэнси, и, несмотря на головную боль, взгляд её был острым; от того, как она ругается, у Робин по спине пробежала дрожь, — и он понимает намёк, что у нас всё Платонически с большой буквы «П»? — Она слишком пристально смотрела на Робин. Наблюдала, собирая улики. — Ты так его отшила? Робин издала усталый смешок. Стив однажды оговорился при Нэнси. Один раз. Сказал что-то о том, как признался в чувствах, но ничего не вышло. Намекая, что это Робин его отвергла. Едва не загнал себя в угол — или, скорее, Робин и её секрет. Не то чтобы для Нэнси это было секретом. Робин не то чтобы активно скрывалась — Нэнси была слишком проницательной, а правда слишком очевидной для тех, кто осмеливался смотреть. Обеих устраивало, что этот вопрос оставался невысказанным между ними. — Ну, не совсем. Я ясно дала понять, что шансов нет, потому что я никогда не увижу в нём больше, чем друга. Что он не в моем вкусе. Так что ничего никогда не будет. А он почему-то воспринял это как предложение стать лучшими друзьями навек. Или дело было в пытках и наркотиках. Но я также не будущая миссис Харрингтон, которую он представлял сидящей рядом с ним в фургоне «Виннебаго». — Не напоминай мне. — Нэнси вздрогнула, вставая, чтобы поставить тарелку в раковину. Она задела Робин — едва-едва — плечом о плечо, словно проверяя, отодвинется ли та. Робин не отодвинулась. Нэнси задержалась рядом. — Я хочу с ним дружить, — призналась Нэнси, сдвинув брови. — Я просто не выношу того, что он ждет. Ждет чего-то большего. И то, как он ведет себя с Джонатаном… — Тот тоже не ангел, — подала голос Робин, защищая Стива хотя бы немного, даже если тот вел себя неразумно. Этому балбесу повезло, что она его любит. — Он провоцирует Стива. Превращает всё в соревнование. Будто ты — приз, который нужно выиграть. — Она покачала головой. — То есть, конечно, встречаться с тобой — это привилегия, и твоя красота легко могла бы спустить на воду тысячу кораблей и всё такое, но я не думаю, что приравнивать тебя к трофею — это правильно. Или, скорее, это нечестно по отношению к тебе. — Её голос смягчился. — Не тогда, когда это твой выбор. И ты его уже сделала. Так что эти позы и пассивно-агрессивные тычки, пока наступает конец света, неуместны. Будто им обоим больше нечем заняться. Изящная рука накрыла её ладонь, очерчивая прохладный металл колец, играя с тем, что было на указательном пальце, и Робин осеклась. — Они оба должны быть на твоей стороне; если у них есть к тебе чувства, это должно означать, что они облегчают твою ношу, реально помогают, а не добавляют поводов для беспокойства. Нэнси уставилась в стену, закусив нижнюю губу. — Должны. Нам вообще не следовало бы иметь с этим дело. Ни с чем из этого. Мы должны были бы уехать отсюда. Этого никогда не должно было случиться. Барб. Фред. Эдди — они должны были быть живы. Мне уже плевать, что они там оба делают, пусть сосредоточатся друг на друге, если это даст мне возможность дышать. — Её плечи поникли. — Мне не нужно, чтобы они были на моей стороне. Слово «нужно» тяжело повисло между ними. Не нужно. Но хотелось бы? — Что ж, — Робин откашлялась, выдавливая из себя легкость, которой не чувствовала, — тогда им придется встать в очередь за мной. Я уже с комфортом устроилась на твоей стороне. Фанатка Нэнси Уилер номер один. Готова снова вломиться в психушку и всё такое. Она незаметно высвободила руку из хватки Нэнси — то, как она играла с её кольцами, было опасно — и, пока не передумала, шутливо отсалютовала. Достаточно глупо, чтобы глаза Нэнси, вопреки всему, сощурились в улыбке. У неё вырвался тихий смешок. — Ты идиотка. Твоя. Твоя. Твоя. — Ауч, Уилер, я тут, понимаешь ли, клянусь в бесконечной верности тебе и любым твоим начинаниям. — Ты всегда в итоге ноешь во время любой авантюры или расследования, которое мы затеваем. — Некоторая доля протеста должна быть разрешена, учитывая, что в восьми случаях из десяти мы в итоге нарушаем какие-то законы. — Эти цифры взяты с потолка, я богобоязненная, законопослушная гражданка. — Ага. Взлом с проникновением, подделка документов, отпиливание ствола у дробовика, черт, да ты, по сути, спишь в оружейной. — Моя спальня — не оружейная. — Скажи это гранатам в тумбочке и винтовке, которую ты, наверное, обнимаешь во сне, как плюшевого мишку, принцесса. Нэнси покраснела, шлепнула её по плечу тыльной стороной ладони и, когда Робин отскочила, больно ткнула её под ребра, смеясь над визгом Робин, даже когда сама опустила голову, и локон скрыл её профиль от взгляда девушки. — Я не обнимаю винтовку во сне. — Звучишь не очень уверенно. — Ты невыносима. — Нэнси поймала её взгляд, глаза засияли, когда улыбка расцвела на губах, и Робин не смогла сдержать ответной сияющей улыбки. Наслаждаясь легким румянцем на щеках, ясным взглядом. Вибрирующим смехом, их близостью, почти электрической, из-за которой Робин пришлось наклонить голову, чтобы не разрывать зрительный контакт; цветочные духи Нэнси витали в воздухе между ними. Робин потянулась, чтобы убрать непослушную прядь с лица Нэнси, мурашки побежали по коже от пристального взгляда Нэнси. И тут… Гудок. Они обе замерли. Робин потребовалось мгновение, чтобы вспомнить. Вспомнить Стива. Своего лучшего друга. Её рука упала. Нэнси продолжала смотреть на неё, тишина затягивалась, пока Робин не отступила назад. Конечно, он приехал раньше. Желудок скрутило. Она должна радоваться. Взять сумку и поспешить поприветствовать его. Она заставила себя. Оторвалась от глаз Нэнси, избегая её взгляда, силой вернула себя в реальность.

***

Робин почти не хотела, чтобы Стив уходил. Его рука задержалась на её плече после того, как слова Уилла наконец осели в комнате — «Мне не нравятся девочки» — смелые и болезненные, слёзы текли свободно. Правда, выдавленная наружу под тихим давлением выживания. Векна не приставлял пистолет к голове Уилла, но это было почти то же самое. Не тогда, когда он использовал против них любую слабость. Инстинкт вспыхнул мгновенно: прикрыть, стать защитой. Внутренне сжавшись, она была готова схватить Уилла и вытащить его отсюда, если понадобится. Но это не потребовалось. Его семья приняла его. Поэтому она улыбнулась слишком широко, чтобы поддержать его, когда он посмотрел на неё — ложное обещание безопасности, — слишком быстро отпустила шутку, заполнила пространство словами, чтобы тишина не поглотила его целиком. Реакция оказалась лучше, чем надеялась Робин. Несмотря на взгляд, который он бросил на того, в кого был влюблен, показывая: даже заставляя себя быть реалистом, он, возможно, всё ещё надеялся. Она была там. Или достаточно близко к этому состоянию. Стив один раз сжал её плечо, заземляя, его рука скользнула вниз по её руке, а затем он отошел, чтобы поговорить с Дастином. Исчез из комнаты с толпой детей на хвосте. Робин почти ухватилась за него, почти попросила остаться, нуждаясь в его близости. Она этого не сделала. Разум всё ещё предавал её, вспоминая, заставляя желать, чтобы они вернулись во времена после торгового центра «Старкорт». Со свежей травмой, преследуемая видениями, кошмарами о русских и иглах, но вместе почти каждое мгновение. Стив, проявляющий привязанность так свободно, как она не привыкла, но к чему так стремилась; то, как легко Стив сворачивался калачиком рядом с ней, и она могла обвить его руками, сжать, не боясь, что он сбежит. Что его отпугнет это. Они оба слишком много веселились после всего случившегося, шептались в темноте, как дети, делясь секретами или глупыми историями; она поддразнивала Стива, только чтобы он снова и снова вспоминал Тэмми. Донимала его, пока она не начинала составлять рейтинги горячих актрис, и они спорили о вкусах на женщин. Сравнивали синяки. Она чувствовала себя принятой и увиденной, в безопасности — впервые, и надеялась, что он чувствует с ней хотя бы долю того же. Возможно, они смогут это повторить. Они делали это после весенних каникул. Смогут и после этого. Свалить к Стиву или к ней, где не будет родителей, и просто быть. Потому что Робин так, так устала, тело болело во множестве мест после военных и монстров. Высушенная до дна. Мысль о том, что они могут повторить это снова, придавала ей сил. Когда всё это закончится. Во время весенних каникул она сказала, что, возможно, в этот раз им не повезет так сильно. Выбраться невредимыми. Так и случилось. Эдди больше не было. Макс только сейчас очнулась, и как же хорошо было видеть, что она говорит, обнять девочку и позволить ей прижаться боком. Её молчание в эти месяцы было таким неестественным, чуждым — не слышать её колкостей и нрава. Она не знала бы, что делать, если они закончат с этим, а Стива не окажется рядом. Всё закончилось быстро, все были на взводе, зная, что конец близок, так или иначе. Люди сбивались в кучки и уходили, комната пустела. Невольно взгляд Робин нашел Нэнси. Она всё ещё сидела на диване, словно оставленная отливом. Локти уперты в колени, руки слабо сцеплены, взгляд устремлен в точку где-то за журнальным столиком. Она выглядела разбитой — настолько разбитой, насколько Нэнси Уилер позволяла себе быть на людях: не растрепанной, не громкой, просто… сжатой. Туго скрученной, чтобы удерживать всё вместе. Ещё несколько дел, сказала себе Робин. И тогда с этим будет покончено. — Роб? — Голос Викки прорезал туман. Робин вздрогнула, прежде чем успела себя остановить. Она почти забыла, что Викки здесь. Что она вообще существует в этом пространстве. — Мы можем поговорить? «Нет», — тут же подумала Робин. Нет, Викки, наверное, уже сказала достаточно. Кровь вскипела, началось медленное бурление. Наркотики. Викки думала, что она на наркотиках. Пока Робин рисковала жизнью ради города, который ненавидела, ночь за ночью, Викки решила, что она просто ловит кайф с друзьями ради развлечения. Отменяет свидания, потому что ей плевать. Лжёт, потому что не уважает её. Даже если она и лгала, обвинение всё равно жгло. — Да, — согласилась Робин, уже направляясь к выходу, потому что отказ потребовал бы больше энергии, чем у неё было. Они вышли наружу, и Робин на мгновение задумалась, стоило ли вообще слушать Стива — пытаться наладить отношения, пытаться ходить на свидания во время апокалипсиса. Она знала, что это плохая идея. Она не была честна с самого начала. Не могла быть. И Викки всегда была на втором месте после чего-то, о чем Робин не очень хотела думать. — Уилл очень смелый, — начала Викки, скрестив руки и не глядя на неё. — Да, — согласилась Робин, позволяя тишине затянуться. Викки шаркнула ботинком по полу. — Это всё ещё… невероятно. Всё это. — Легче поверить, что я на наркотиках, — пошутила Робин легко, слишком легко. Викки резко вскинула голову. Сердце Робин споткнулось, и вовсе не от радости. Она сцепила руки за спиной, пальцы сплелись до побеления; эхо слов «ты не в порядке», «тебе нужна помощь» зазвенело в ушах громко и знакомо. Голос её матери тоже жил там. Это проблема. Ты не можешь хоть раз вести себя нормально? Посмотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Перестань дергаться. Нам стоит обратиться к специалисту. — А что ещё я должна была думать? — Викки скрестила руки на груди. — Ты была вечно недоступна по вечерам и постоянно отменяла наши свидания. Твой друг Джонатан ходит с красными глазами… Мой друг Джонатан, подумала Робин, едва сдерживая смех, грозивший сорваться во что-то более уродливое. Имя Джонатана Байерса скрутилось у неё в груди, словно тело хотело избавиться от токсина, хотело исторгнуть его. Она подняла руку. — Просто… остановись. Давай подытожим. Ты решила, что я больна. Что у меня проблемы с наркотиками. Потому что я отменяла свидания. Из-за парня, который оказался поблизости? Лицо Викки дрогнуло — стыд, смешанный с попыткой защититься. Робин знала, что это значит. Новые симптомы. Улики против неё. — Моя неловкость, моя болтовня? — напирала Робин. — Мои странности? Звучит приятнее, чем «болезнь», да? — Робин… — Викки замялась, явно стараясь тщательно подбирать слова. — Ты бываешь… легкомысленной. Рассеянной. Твоя энергия бьет во все стороны, ты перескакиваешь с темы на тему и… — И всё это явно из-за наркотиков, — перебила Робин, теперь уже резким тоном. Легкомысленная. Рассеянная. Вот кем она была. Достаточно легкомысленной, чтобы взломать русский код. Достаточно рассеянной, чтобы понять, как вытащить людей из-под проклятия Векны. Настолько больная, что на её столе дома лежала стопка писем из колледжей о зачислении, в некоторых — предложения полной стипендии, которыми она, возможно, никогда не воспользуется. Наверное, это вежливая форма слова «фрик». — Прости. Но ты должна меня понять: в тот единственный раз, когда ты осталась у меня ночевать, ты сказала, что тебе приснился кошмар… — Удивительно, но в этом я не соврала. — Ты разговаривала во сне. Постоянно повторяла имя Эдди. Не один раз. Эдди Мансон — тот парень, с которым дружили твои дети. Точно. Эдди. Эдди, о невиновности которого никто не знал, но даже при этом его «подработка» никогда не была секретом. — Эдди был героем, что бы ты там ни слышала или ни думала. Он погиб как герой. — А потом в твой дом ввалилась пьяная Нэнси Уилер, как будто так и надо. Будто это обычный четверг — явиться посреди дня в невменяемом состоянии. Возможно, для неё так и есть. Яблоко от яблони… с тем уровнем алкоголя в крови, который у неё был при поступлении в скорую, с тем, как Карен Уилер цеплялась за бутылку… — Не смей. — Робин сдерживалась до последнего. Её гнев. Она всегда его подавляла, потому что он всегда работал только против неё. Её мать постоянно использовала это как оружие — цокала языком и спрашивала, неужели она была настолько нерадивой в воспитании, раз Робин готова кричать от разочарования и беспомощности; спрашивала, так ли Робин проявляет благодарность за всё, что для неё сделали. Она колола и донимала её до тех пор, пока голос Робин не начинал дрожать от ярости, а тело — биться в ознобе, только чтобы потом назвать её иррациональной. — Никогда больше не говори и не намекай на нечто подобное в адрес Нэнси или её матери. Это не твое дело. Можешь думать обо мне что угодно, но Нэнси и её семья — табу. Ты понятия не имеешь, через что она прошла, чего стоит человеку спасение мира… — Робин осеклась, чувствуя, что иначе предаст Нэнси. Выдаст её слабые места, уязвимости, которые та доверяла немногим. Даже в темноте её комнаты, освещенной лишь фильмом, который выбрала Робин, или стоя рядом с ней на крыше и потягивая безвкусное пиво, признания и оговорки, за которые Нэнси наверняка себя проклинала, давались ей нелегко. Ведь Нэнси считала контролем умение силой подавлять свои мысли и чувства, с холодной эффективностью упаковывая их в гробы и закапывая без тени прощания. Даже если в итоге её преследовали призраки. Всё было совсем не так, как смела намекать Викки, но даже если бы и так — у Викки не было права судить. Нэнси пила, когда делать было больше нечего, когда она не могла сидеть сложа руки. Это была реакция, попытка уцепиться за контроль, потому что она была последней, кто его удерживал. Она не была безрассудной или несчастной, как её мать; разница была в том, что Нэнси несла мир на своих плечах, и ей некуда было его пристроить. Глаза Нэнси всегда оставались слишком сосредоточенными, даже если движения становились нескоординированными. Ум — острым, язык — порой ещё острее. Действие и противодействие. Джонатан прятался в дыму, а Нэнси топила всё в бутылке. Чтобы сохранить мир. Или чтобы заглушить тишину между ними. Робин не знала наверняка, знала лишь, что Нэнси очень старается. Но Викки свела это к чему-то банальному, связала это с её матерью, увидела в Нэнси какую-то непутевую школьницу, которая перебрала ради веселья… А ведь она и должна была быть такой: первокурсницей, которая слишком много учится, тусуется ещё больше, которая наконец-то должна начать жить — впервые со смерти Барб… Ох, Барб. Робин прикусила язык так сильно, что почувствовала вкус крови. Её трясло. Барб, которая тоже должна была быть где-то там. Нэнси выберется отсюда, даже если Робин придется затолкнуть её в машину и вытолкать за черту города. — Я понимаю, как ты могла прийти к таким выводам, — Робин вдохнула, чувствуя, как её затапливает усталость. — Но я не обязана принимать это. Или жить с этим. — Это… это всё? — спросила Викки. — Вот так просто? — Ты рассталась со мной в больнице. Это уже произошло. — Тогда всё было иначе, — настаивала Викки. — Теперь я знаю. Мы в этом вместе. Мы строили планы. Свидание. Только мы вдвоем… — Робби. Робин замерла. Голос Нэнси — не на повышенных тонах, но решительный. Прежде чем Робин успела обернуться, Нэнси уже была рядом, прижавшись к её боку так плотно, что их куртки соприкоснулись. Патроны впились Робин в руку. Викки невольно отступила назад при внезапном появлении Нэнси. Рука Нэнси скользнула по рукаву Робин — обманчиво небрежно, поправляя ей воротник. Её пальцы скользнули под воротник Робин, медленно и недвусмысленно, и надавили. Надавили намеренно, прямо в бледнеющий синяк на шее. След от укуса Нэнси. Перед глазами Робин вспыхнуло белым. Жар, паника, желание — в голове завыли сирены тревоги, точь-в-точь как на русской базе. — Нам нужно еще раз просмотреть карты. — Не предложение. Приказ. Голос приятный, будто она развлекает гостей. — Мы не закончили разговор, — глаза Викки забегали между ними. — Закончили, — просто ответила Нэнси, не допуская возражений, хотя голос её звучал почти скучающе. — Думаю, мы всё сказали, — голос Робин дрогнул вопреки воле. Она один раз сжала руку Викки — виновато, совершенно выбитая из колеи. — Прости. Мне следовало поступить иначе. — Ты уверена..? — Прощай, Викки. — Нэнси не стала ждать. Она схватила Робин за запястье и втащила обратно внутрь, словно тушу, которую собиралась повесить на стену как трофей. Дверь захлопнулась. Робин стояла, пошатываясь, её трясло; пальцы потянулись к синяку, которого Нэнси только что коснулась, который она признала. В ушах грохотал пульс. Что, черт возьми, сейчас произошло? — Что это было? — Робин «отмерла» и последовала за Нэнси через комнаты. Та проносилась по комнате как ураган, оставляя после себя хаос; Робин не понимала, ищет ли она что-то на самом деле или просто швыряет вещи под руку. — Что именно? — Нэнси не останавливалась, её голос звенел от ярости, которую она пыталась скрыть. — Я позаботилась о том, чтобы это прекратилось. — Она резко взмахнула рукой. Ярость. Нэнси была в ярости? — Я не знаю, в чем твоя проблема, но что это была за сцена? Перестань… — Робин перехватила её запястье, ничуть не удивившись, когда Нэнси развернулась к ней, как гадюка, готовая к броску. — …швырять вещи. Если бы ты хоть раз просто сказала то, что явно хочешь сказать, вместо того чтобы заставлять меня гадать, я была бы благодарна. Потому что если кто здесь и имеет право злиться… — Ты имеешь право злиться? — Нэнси ткнула её пальцем в грудь, заставив Робин отступить, но Нэнси последовала за ней, как хищник, почуявший кровь. — Как давно это тянется? Ты ни слова о ней не говорила. Позволяешь себе отвлекаться на пустяки, шляться невесть где, отсутствовать там, где ты нужна, пока мы пытаемся остановить Генри. Робин издала лающий смешок. И несвойственным ей движением оттолкнула руку Нэнси, которая продолжала тыкать ей в грудь. В ушах звенело. Как Нэнси могла такое сказать? — Шляться? Когда это меня не было на месте? Я провела последние несколько месяцев, почти запершись в этой консервной банке, пытаясь обмениваться информацией, координировать вылазки, удерживать военных подальше от нас, а ты думаешь, меня здесь не было? Мои приоритеты всегда были ясны, но не все из нас могут быть половинкой «несокрушимой идеальной парочки». Так что не смей говорить об «отвлечении». У тебя нет права судить меня. И у тебя не было права вот так вваливаться в мой разговор с Викки. — Не было права? — Голубые глаза опасно сверкнули — так Робин видела только тогда, когда Нэнси держала кого-то на прицеле. Только теперь в поле зрения её прицела была Робин. Прежде чем Робин успела это осознать, Нэнси толкнула её ладонью. — Ты целовала её? Позволяла ей прикасаться к себе? Ей, которая ничего не понимает, которой там не было! Она никогда не поймет, через что мы прошли, не поймет тебя, и всё равно ты ей позволила? — Плечи Нэнси были вздёрнуты почти до ушей. — Как часто она спала в твоей постели, как часто… — Тебе нужны точные даты? — Робин обрела голос, хотя горло сдавило. Та вязкая мешанина, похожая на чёрный дёготь, которую она запихивала глубоко внутрь, умоляя её ничего не запачкать — ни отношения со Стивом, ни с Нэнси, — становилась невыносимой. Она только пачкала её саму; руки были в ней по локоть, словно в крови, будто она подозреваемая на месте убийства. Не желающая никому вреда, но неспособная отпустить. Теперь этот вкус горчил на языке. Густой сироп во рту, готовый выплеснуться наружу. — Может, сверим данные, Нэнси? — Её имя сорвалось с губ, кровоточа тысячью порезов. — Вычеркнем ночи, когда мы вместе вели расследования, ночи, которые мы провели, выслеживая врага или планируя, рисуя карты и придумывая кодовые слова для сраного конца света. Ночи, когда мы почти не спали, потому что каждые пару часов кого-то из нас подбрасывало от кошмара. Вычеркни ночи, когда ты приходила ко мне, потому что больше не могла выносить тишину рядом с ним, если ты вообще их помнишь. Так что да, я провела с ней в постели много-много ночей — прямо бок о бок с тобой. — Её там вообще не должно было быть. — Румянец залил щеки Нэнси, костяшки пальцев побелели, сжимая ленту с патронами так, будто она хотела ее задушить. — Уверена, ты отлично проводила время, целуя её, а потом смеясь над тем, что позволила мне поцеловать тебя, думая, что это может что-то значить. — Её губы плотно сжались, складка между бровей выглядела сокрушительно. Мысли Робин со скрежетом остановились. — Что-то значить? — Это был едва слышный выдох, выбитый из легких. Но Нэнси услышала. — Забудь. У нас есть дела поважнее. Холли… Побег. Уход от темы. Нет. Они не закончили. — У тебя не выйдет провернуть это. Не со мной. Ты можешь бежать, прятаться с ним и жить в тишине, но ты должна знать — я не выношу тишины. И ты не смеешь вести себя так, будто я в чем-то виновата, когда всё, что я делала — это пыталась быть рядом. Мы сказали, что мы друзья, и я этого хочу: быть твоим другом, той, кому ты позвонишь первой, прежде чем вляпаться в очередную историю без подстраховки и инстинкта самосохранения. Я была рядом. Во всем. Я не просила больше того, что ты готова была дать, я отдавала тебе всё, что ты просила, оставляя себя ни с чем. Нэнси, ты поцеловала меня. Не один раз. И я ни разу ничего не потребовала. Даже объяснений. Потому что, может, именно так и поступают гетеросексуальные лучшие подруги — целуются по пьяни, или тебе просто нужно было отвлечься от всего того дерьма, в которое превратился мир… — Какая же ты идиотка, — прорычала Нэнси, хватая её за лацканы и прижимая к стене, не давая Робин ни секунды на сопротивление или ответное слово. Нэнси целовала её. При дневном свете. Настойчиво. Грубо, но не так хаотично, как обычно; она мертвой хваткой вцепилась в одежду Робин, притягивая её вниз, к своему росту. Она больно прикусила нижнюю губу Робин и, воспользовавшись её судорожным вдохом, жадно и горячо проникла языком ей в рот. Робин замерла на мгновение, пока не почувствовала вкус кофе и чего-то еще — тревожно и узнаваемо принадлежащего только Нэнси. Она сдалась. Другая рука Нэнси легла на подбородок Робин, ногти впились в челюсть, удерживая её на месте, сокращая любое расстояние между ними с дикостью, в которой сквозила нежность. Робин оставалось только вцепиться в её талию, чтобы не потерять почву под ногами. Чтобы не рассыпаться на куски. Они тяжело дышали, когда Нэнси отстранилась ровно настолько, чтобы можно было делить один вдох на двоих. Её глаза были темными, выносящими приговор. — Ты не пьяна. — Запаха алкоголя не было. Робин его не чувствовала. Сердце в груди едва не рухнуло. — Дура. — И Нэнси снова потянулась на носочках, целуя её; одна рука скользнула вниз, холодные кончики пальцев внезапно нырнули под футболку, по животу вверх, и ногти слегка поскребли кожу, оставляя след. Это выбило почву из-под ног окончательно. Робин нужно было быть ближе. Чувствовать больше. Желание вытекало из неё, как кровь из раны на голове. Сдержанность испарилась. Руки скользнули с талии Нэнси на бедра, крепко сжали их. Всхлип Нэнси стал последней каплей — жар ударил по венам, и Робин подхватила её, отрывая от пола. Они поменялись местами, и теперь уже старшая девушка была прижата к стене. Нэнси не теряла ни секунды: обхватила её ногами, притягивая к себе невозможно близко. Ногти царапали спину, Нэнси со стоном дернулась навстречу, трение джинсов о край ремня Робин… Нэнси искала этого движения, качаясь на ней, её жар немыслимым образом просачивался сквозь одежду. У Робин кружилась голова. Казалось, сердце не выдержит такого ритма и проломит ребра — тюрьму, из которой оно хотело сбежать. Если уже не сбежало. Колени Робин едва не подогнулись, когда Нэнси, воспользовавшись моментом, прикусила её челюсть и начала оставлять мокрые поцелуи на шее. Кожу покалывало от жадных касаний губ, влажности языка, остроты зубов. — Моя. Робин замерла, застигнутая врасплох собственным жалобным звуком, и вместе со стыдом пришла ясность. Она перестала двигаться. Это слово вскрыло в груди что-то такое, что она подсознательно держала наглухо запертым. Моя. Не она была «собственностью» Нэнси. Был он. Пожар желаний начал затихать. Холодный душ. Робин нужно было отстраниться, увеличить дистанцию, или, скорее, взглянуть на всё со стороны. Нэнси сильно укусила её за мышцу на шее. Рядом с прошлой меткой. Словно хотела проглотить Робин целиком. Та не смогла сдержать рывка бедер, невольно помогая движениям Нэнси, пока перед глазами всё не начало белеть. Нэнси не отпускала, как хищник, ждущий покорности, требующий её подчинения. — Что… — выдохнула Нэнси, когда Робин отпустила её ноги. Она инстинктивно отстранилась от шеи, чтобы удержать равновесие, и встала на пол, давая Робин шанс вырваться из захвата. — Это не я. — Робин покачала головой, тело гудело, вибрировало от энергии; она раз за разом сжимала руки в кулаки. Дыхание участилось. Она смотрела на свои ботинки. Что она наделала? Всё было иначе. Всё пошло не по сценарию. — Робин, дыши… Нет, казалось, это больше невозможно. Зрение поплыло. Нет. Этого все не правда. Этого не было. Это… Чья-то рука потянулась к ней, и Робин в ужасе отпрянула. — Я не могу… не могу… — Она почти согнулась пополам, упершись руками в колени. — Робин, посмотри на меня. — Обычно это было бы так просто. Подчиниться мягкому требованию. Рука появилась снова. — Джонатан, — выплюнула Робин. Имя, которое она никогда не хотела произносить. Словно «стоп-слово». Попытка вернуть Нэнси в реальность. Вырвать её из этого забытия. Резкий вдох. Колебание. Да. Да. Нэнси переключалась. Это то, чего Робин хотела. Внутри всё переворачивалось. Легкие протестовали против необходимости дышать. И всё же каждая частица существа кричала: Нэнси, Нэнси, Нэнси. Молекулы, из которых она состояла. Клетки кожи на кончиках пальцев, жаждущие коснуться её вновь. Еще разок почувствовать эту мягкость. В то время как язык отказывался выговаривать её имя. Это было не то, что нужно Нэнси. — Мы расстались. Что? Помимо её воли взгляд Робин нашел Нэнси: всё еще запыхавшуюся, растрепанную и раскрасневшуюся так, что у Робин пересохло во рту. Потрясение было настолько сильным, что она застыла как олень в свете фар, когда Нэнси подошла и обхватила её лицо ладонями. Робин сухо сглотнула; большой палец Нэнси, ничуть не робея, провел по её нижней губе. — Мы наконец-то поговорили. Нам потребовалось оказаться запертыми вместе без выхода и со смертью на пороге, чтобы сделать это. Мы были честны — впервые с тех пор, как… как он уехал в Калифорнию. Наконец признались, что оба больше не счастливы. Что мы держались друг за друга только по привычке. Что это делало нас обоих несчастными. Честно признались в том, что я могла бы навестить его, но не хотела, а он мог бы позвонить, но не стал. Робин облизнула губы. Нэнси опустила голову, глубокий, усталый вздох заполнил пространство между ними. — Мне жаль? — неуверенно предложила Робин. На самом деле ей не было жаль, не после месяцев наблюдения за тем, какой потерянной и несчастной выглядела Нэнси. Не после того, как Джонатан не доверился интуиции Нэнси, не проявил ни капли веры в неё после всего, что они прошли вместе, что закончилось тем, что Нэнси рисковала жизнью без всякой помощи. Нэнси взглянула на неё из-под ресниц, глаза — как всегда слишком проницательные. Эти огромные глаза лани, обезоруживающие совершенно особым образом. — Мне нужно было пространство. Он думал, это из-за Стива — то, что я не приехала на весенние каникулы. Спросил, не нужно ли мне это пространство, чтобы быть с кем-то другим. Вторая половина уравнения — Стив. Робин захотелось плакать. — Я не хотела Стива. Это было просто. Всё остальное — нет. — Ей следовало бы чувствовать раскаяние, печаль за лучшего друга, который всё еще сох по девушке перед ней, но её наполняло только острое облегчение. — Я хотела дружить с тобой. Было поразительно, как я обрадовалась, когда ты подтвердила, что мы официально друзья. Я видела нашивки на твоей куртке и хотела знать историю каждой из них. Я хотела, чтобы ты звонила — просто слышать твой голос и быть уверенной, что ты в порядке, что Изнанка и эти лианы тебя не достали. Я хотела слушать твою болтовню, потому что она давала мне пищу для размышлений, заполняла тишину. Но этого оказалось мало. Я хотела быть чем-то большим. Это перешло границы дружбы задолго до того, как я тебя поцеловала. — Нэнси смотрела на неё снизу вверх, и румянец на её щеках был неоспорим. — Лучшими друзьями? — попробовала Робин, не до конца понимая, что именно говорит ей Нэнси. Она так сильно хотела стать другом Нэнси. До боли. Приходила по первому зову. Рядом с этой девушкой, у которой в шкафу хранился целый арсенал, она чувствовала себя в такой безопасности — хоть Нэнси и была крошечной, почти миниатюрной. Робин чувствовала, что её видят и слышат, и не считала всё это проблемой, пока Стив не подтолкнул её к разговору с Викки. И с Викки всё было просто. Шея не горела от румянца, она не размахивала руками, теряя координацию. Она могла признать, что Викки хорошенькая, но это не ощущалось чем-то большим. Больше нет. Причина стала ясна, когда она продолжала тараторить и запинаться перед Нэнси, словно птица, поющая и распускающая перья в странном брачном танце. — Не понимаю, как можно быть одновременно гением и таким балбесом, — Нэнси нахмурилась, покусывая губу. — Эй! «Балбес» — это моё слово. Разве вы не знаете, мисс Крутая Журналистка, что нельзя заниматься плагиатом? — Скажу это один раз. И больше мы к этому не возвращаемся. Я хотела тебя поцеловать. И все ещё хочу. Трезвой. Я надеялась, что ты подашь знак, что тоже этого хочешь. Я не планировала, что всё выйдет так. Но потом я подумала, что могу попробовать, я хотела попробовать… но ты об этом даже не заикнулась, будто ничего особенного не произошло. Ты и глазом не моргнула, но всё равно подпускала меня близко, позволяла приходить, и тогда я уже не могла, не хотела себя останавливать, а ты всё не… — Нэнси отпустила её и в досаде запустила пальцы в свои волосы. — Почему ты ничего не сказала? Ты никогда не отталкивала меня, но замирала так, будто… — Ты была с Джонатаном. Ты мой друг. Я просто хотела быть рядом. Я не думала, что ты хочешь этого. Не так, как хотела тебя я. — Робин неопределенно указала рукой на пространство между ними. — Хотела? — Хочу… — Робин едва успела выговорить это слово, как Нэнси набросилась на неё, поцелуем сметая остаток фразы. — Это может быть плохой идеей, — в перерывах между поцелуями предложила Робин, пытаясь удержать Нэнси на расстоянии. — Почему? — капризно спросила Нэнси, вцепившись пальцами в шлевку ремня Робин, чтобы не дать той отстраниться. — Когда ты в последний раз была одна? Кажется неблагоразумным сразу прыгать в следующие отношения. Нэнси вздохнула, прижавшись лбом к подбородку Робин. — Ты сказала, что ты в «команде Нэнси». — Всегда. — Тогда это мой выбор. Мы с Джонатаном… если бы мы были честны с самого начала, нам стоило расстаться сразу, как он вернулся после каникул. Господи, может, вообще было ошибкой пытаться поддерживать отношения на расстоянии, когда мы уже тогда потеряли связь. Мы были вместе только на словах, и больше ничего. Не тогда, когда мы оба скрытничали и лгали. Я имею в виду, в первый же момент, когда мы остались наедине после воссоединения, я сказала ему, что рада, что его не было здесь на каникулах. Я даже не знаю, как мы оба это оправдали. Мне действительно нужно во многом разобраться. — Вот и возьми на это время, — мягко перебила её Робин. — Чтобы мы умерли, так и не закончив начатое? Или чтобы ты вернулась к Викки, поехала с ней в колледж, рассказывала ей о своих парах в каком-нибудь крошечном кафе, приводила её домой в вашу общую квартиру… — Я не думаю, что это когда-нибудь будет «закончено». — Нэнси прервала свою тираду, её взгляд стал пронзительным, и Робин… Робин позволила себе дотянуться до солнца, готовая сгореть: она коснулась ладонью челюсти Нэнси, этой сокрушительной квадратной линии подбородка, очерчивая её большим пальцем. Сердце Робин дрогнуло, когда глаза Нэнси почти невольно закрылись, и она прильнула к этой ладони. — Я не могу ничего обещать. — Можешь. — Взгляд Нэнси метался между её глазами, соскальзывал на губы и возвращался обратно. — Перестань защищаться. Перестань накручивать себя. Прости. Возможно, я всё испортила. То, как я пыталась это сделать. Но… каждый раз, когда я спрашивала, на что это будет похоже, когда мы наконец выберемся отсюда — я хотела услышать не про колледж и не про знак Хоукинса в зеркале заднего вида. Я хотела, чтобы ты сказала, что будешь там. Со мной. Нэнси выглядела неуверенной, робкой, она опустила голову — такая поразительно уязвимая, несмотря на патроны на груди и практически боевое снаряжение. И вот она стоит здесь, предлагая всё то, что Робин запрещала себе желать, о чем боялась даже мечтать. Робин накрутила кудряшку Нэнси на палец и с ухмылкой позволила ей отпружинить обратно под взглядом девушки; затем убрала прядь Нэнси за ухо, позволяя себе помедлить. Насладиться моментом. Всё в ней жаждало Нэнси — не идеи о ней, не просто формы её имени на языке, а именно этого тепла и притяжения стоящего рядом человека. — Я твоя. Я пошла за тобой в портал в ад, и, вероятно, сделаю это снова через несколько часов. Я пошла за тобой в психушку, хотя ты явно пыталась убить меня той удушающей блузкой… — Воротник был не такой уж тугой, и нам нужно было соответствовать образу! Ты такая драматичная из-за каких-то рюшек… — Я пойду за тобой, куда бы ты ни решила меня повести. Особенно вон из этого города. Нэнси улыбнулась — едва заметно, искренне — и какое-то мгновение они обе молчали. А затем: — В постель? Робин поперхнулась собственной слюной, едва не умерев по-настоящему, в то время как лицо Нэнси просияло, хотя та и пыталась это скрыть, кусая губу. — Нэнси! — Плавали — знаем. Из тебя получается отличная подушка, но в следующий раз, когда мы там окажемся, мои намерения будут другими. — Да неужели? Потому что в прошлый раз ты уже пыталась на меня залезть. — Нет! Неправда. Я просто пыталась устроиться поудобнее! — Да что ты говоришь? Нэнси ткнула её под ребра. — Ты такая зануда. — Тогда отпусти меня. — Никогда. — И Нэнси вскинула голову, сокращая расстояние. Но замерла, так что их губы лишь едва соприкасались. Она ждала. Ждала Робин. Чтобы та выбрала её. Робин ответила на поцелуй. Медленно. Мягко. Нежно. Она последовала за Нэнси, пока внутренняя часть колен не коснулась края дивана; Нэнси осторожно повалила её на подушки, не переставая целовать. — Погоди, погоди, тайм-аут. Давай подытожим… — Спортивные метафоры? Похоже, у вас со Стивом действительно один мозг на двоих. — Ага, мой. Потому что его — это просто украшение для его большой квадратной башки. Стой, нет, мне же нужно сказать Стиву, что я увела его девушку… — Я не его… — Не в том смысле, что тебя можно украсть или что ты принадлежишь Стиву, потому что люди не принадлежат людям, и ты свободная личность, и вольна делать что хочешь и быть с кем хочешь, и это не его дело, но он мой лучший друг, и я даже не знаю, попадаем ли мы под братский кодекс или типа того — ну, там, не встречаться с бывшими друг друга или с чьей-то первой любовью… — Я могу быть твоей, если попросишь вежливо. Мне определенно понравилось видеть тебя на коленях. — Нэнси одним плавным движением скользнула к ней на колени и посмотрела сверху вниз; от этого тяжелого взгляда из-под полуприкрытых век и уверенной ухмылки сердце просто остановилось. — Ты пытаешься меня убить. Ты меня убиваешь, Уилер. Тебе удастся то, что не удалось русским, Векне и его прихвостням. В моем свидетельстве о смерти в графе «причина» напишут: «Самая красивая девушка, которую она когда-либо видела, смотрела на нее слишком долго». Мое сердце правда долго не протянет, оно не может качать кровь так быстро, это же мышца, в конце концов, и я определенно чувствую, что у меня начинается судорога… Нэнси заставила её замолчать поцелуем, который буквально заземлил Робин, хотя пульс взлетел до небес, когда она ощутила вес Нэнси у себя на коленях. — Подытожим: я твоя девушка. Ты моя девушка, и если ты хоть подумаешь посмотреть на Викки или любую другую девушку, я тебе, возможно, горло перегрызу. Мы дадим этот последний бой, а потом я засуну тебя в карман и сбегу из этой дыры, желательно в колледж. Есть вопросы? — Это не должно звучать так сексуально, когда ты мне угрожаешь. — Робин вцепилась в бедра Нэнси как в спасательный круг, притягивая её ближе. — И «засуну в карман»? — Ты всегда умудряешься найти неприятности. — И ты говоришь это с таким серьезным лицом? Ты, мисс «у меня в спальне куча пушек», мисс «давай подделаем документы, чтобы проникнуть в психушку и допросить убийцу», мисс… — Думаю, я поняла твою мысль. — Нет-нет, серьезно, ты — живое воплощение пословицы «любопытство сгубило кошку», тебе просто везет, что у кошек девять жизней… — Это не вся пословица, потому что она заканчивается словами «но удовлетворение её воскресило». Так что разумно держать тебя под рукой. — Робин чуть не проглотила язык. — Ты ужасна. Угроза. Мелкая вооруженная угроза не только для общества, но и лично для меня. — Я среднего роста. Макс и Эрика обе ниже меня. — И знаешь, что их объединяет? Они младше тебя, ты сейчас буквально сравнила себя со школьницами… — Я передам им обеим твои слова. — Эрика и есть школьница. И если ты среднего роста, то кто тогда я? — Робин самодовольно ухмыльнулась, видя, как Нэнси замешкалась. — Дерево, на которое я хочу залезть. — Господи, принцесса. — Мне нравится, когда ты меня так называешь. — Я знаю. В первый раз ты так покраснела, что помидор на твоем фоне выглядел бы бледным, но у тебя всегда появляется этот довольный вид, брови чуть взлетают, и ты вечно пытаешься закусить губу, чтобы скрыть улыбку. — Ты была очень внимательна. — Как я могла не быть? Нэнси не дала Робин времени обдумать её слова. Она сильнее сжала бедрами талию Робин и сократила дистанцию медленным, тягучим движением бедер, от которого по всему телу Робин пробежали искры. Глаза Нэнси метались по каждой точке соприкосновения их тел; казалось, она так долго измеряла это расстояние между ними, что теперь не могла поверить, что наконец-то его преодолела. Большие пальцы Робин вдавились в мягкие ямки на талии Нэнси, коснувшись обнаженной кожи там, где задралась толстовка, проверяя, реально ли всё это. Нэнси была реальной: её тепло, её вес на коленях — всё это давало Робин точку опоры. Нэнси коснулась её носа своим — дразняще, или, скорее, утоляя жажду близости, которая терзала её безжалостно. Она провела носом по её щеке, один раз мазнула губами по губам, а затем прижалась своим лбом к её лбу. Каждое движение было осознанным, мягким, неспешным; их носы соприкасались, пока они вдыхали друг друга. Смесь запаха пороха и привычного парфюма Нэнси приносила утешение. — Просто… — прошептала Нэнси с закрытыми глазами. — Останься. Робин выдохнула, её била дрожь. Она понимала, о чем Нэнси просит на самом деле, и слишком хорошо осознавала, что не может этого гарантировать. — Да, — всё же ответила она, в ужасе от того, что грядет и чем всё может закончиться. — Прямо сейчас я могу это сделать. Пальцы Нэнси вцепились в воротник куртки Робин, костяшки на секунду побелели, а затем расслабились. Когда она открыла глаза, они были слишком блестящими — влажными. — Обещай мне, — Нэнси явно услышала в словах Робин налет временности. Должно быть, логика подсказывала ей то же, что и Робин: они находились в том месте и времени, где любые обещания были лишь красиво упакованными отчаянными мольбами. Робин замерла, немного отстранилась и на этот раз не спешила с ответом. — Не оставляй меня, — выдохнула Нэнси, сильнее сжимая Робин в объятиях. И хотя Робин не была сильна в считывании социальных сигналов, она надеялась, что начинает бегло говорить «на языке Нэнси», и это переводилось как: «Я не могу потерять еще и тебя». Робин сглотнула. Нэнси была их «армией из одного человека». Она, вероятно, подвергалась наибольшей опасности, учитывая, что Холли была так близко, а сама Нэнси никогда не оставалась в стороне от пекла. Робин не могла представить, что потеряет её. Ей хотелось вырвать такое же обещание из Нэнси. Но она знала, что не получит его. Не тогда, когда в мыслях у Нэнси были Барб, Фред и Эдди, не тогда, когда Холли и Майк были в опасности. Робин медленно и уверенно кивнула, всё еще прижимаясь лбом к её лбу. — Никогда. — По крайней мере, не по своей воле. Нэнси издала вздох, который звучал так, будто он застрял в её легких несколько лет назад. Она опустила голову, прячась за своими кудрями. Но легкая дрожь её тела была заметна, она ощущалась физически, пока Нэнси прижималась к ней. — Расскажи мне, что нас ждет, — тихо попросила Нэнси, почти про себя. Робин тяжело сглотнула, думая о том, что их ждет на самом деле: армия монстров, Векна, военные. Подумав о словах Нэнси, о том, что та хотела бы услышать, Робин закрыла глаза и запечатлела поцелуй на ладони, которая всё еще лежала на её щеке. Она позволила себе представить это. Окунуться во всё, что было связано с Нэнси. Все они, возможно, немного потрёпанные, но победившие. Карантин снят. Хоукинс остался позади. Бостон готов покориться им. — Когда всё закончится, после битвы, после того как военные свалят к черту, после того как мы проведем чертову тучу празднований в честь того, что мы живы и мы герои… мы соберем вещи. Надеюсь, тебе не понадобится так много вещей, чтобы в багажнике осталось хоть немного места для моих, потому что я надеюсь, ты будешь достаточно милой, чтобы позволить мне поехать с тобой. Ты обустроишься в Эмерсоне. Пойдешь в студенческую газету. Или, может, получишь стажировку в местном издании. Ты будешь блестяще сдавать экзамены — даже у того старого занудного профессора, на которого ты будешь жаловаться каждый раз, когда мы будем садиться ужинать. А твоя соседка по комнате будет абсолютно точно действовать тебе на нервы. — Тебе ведь нравится действовать мне на нервы, — перебила её Нэнси с хрупкой улыбкой на губах, и брови Робин взлетели вверх. — Но думаю, я смогла бы с этим жить. С этим жить. Жить вместе? — Ты уверена? — не удержалась от вопроса Робин, слишком хорошо зная, какой она может быть. Стив называл её гиперактивной. Мать — «чересчур». — Я уверена. И, возможно, я слегка порылась в твоей комнате. — Я шокирована! Я глубоко возмущена, Нэнси Уилер, вы шпионите в вещах невинных людей… — У тебя есть предложения по стипендии от Саффолка, Северо-Восточного и Смита, и хотя все они в Массачусетсе. В Бостоне, Саффолкский университет практически делит кампус с Эмерсоном. Северо-Восточный всего в паре миль от него, и в обоих выбор специальностей шире, чем в Эмерсоне, и я знаю, что у тебя есть другие предложения, не то чтобы я их все просматривала… Робин казалось, что она никогда не перестанет падать в эту бездну, если Нэнси продолжит в том же духе. — Значит, мы снимем квартиру вместе. Какую-нибудь обшарпанную коробку, на которую ты точно будешь жаловаться, но это будет единственное, что нам по карману. И я окончательно сведу тебя с ума, потому что не буду выключать музыку круглые сутки или переставать болтать. Мы будем воевать за место на полках, потому что у нас обеих слишком много книг, так что стеллажи будут трещать под их весом. И ты будешь пытаться готовить, пока я еще на парах, а я буду возвращаться домой к очередной сожженной сковородке, которую уже не спасти… — Я не настолько плоха в готовке! — Принцесса, скажи это тем блинчикам, из-за которых мне пришлось тушить пожар на кухне. Первое, что мы купим в квартиру — это определенно огнетушитель. — Знаешь что? Вот только за это готовить теперь будешь только ты. — Вау, то есть всё будет ровно так же, как до сих пор? — Значит, нет смысла что-то менять. — Нэнси откинулась назад, всё еще сидя у неё на коленях. Робин не хватало тепла руки на щеке, когда Нэнси свободно сцепила пальцы у неё на затылке. Она вскинула подбородок — требовательно, с вызовом, будто Робин могла отказать ей хоть в чем-то. — Мы будем счастливы, — прошептала Робин, надеясь сделать это реальностью. — Ты будешь пытаться готовить, пока я на занятиях, я буду находить на кухне пепелище, мы будем смотреть фильмы, которые пропустили, ходить на студенческие вечеринки просто чтобы посмотреть, как другие выставляют себя дураками и нелепо танцуют… Мы будем возвращаться домой друг к другу, и мне, наверное, придется каждую ночь воевать за одеяло, потому что ты вечно мерзнешь и зарываешься в него, как медведь в спячке. Нам будет грустно, и нас будет мучить вина, и мы будем злиться, и будем до абсурда счастливы. Их взгляды встретились, мир сузился до пространства между ними — там, где соприкасались их тела, где тишину заполняло дыхание, где теплилась надежда. Нэнси перебирала короткие волоски на затылке Робин, слегка потянула их, пока та не запрокинула голову. И накрыла её губы поцелуем — сокрушительным, окончательным в своей нежности. Она поймала её судорожный выдох, приняв его как приглашение углубить поцелуй. Робин положила одну руку Нэнси на спину, тихо простонав, когда та прижалась к ней еще плотнее; другая рука нашла челюсть Нэнси, очерчивая её острый контур и отвечая на её страсть с той же силой. Нэнси снова прикусила её нижнюю губу, слегка потянув зубами, прежде чем прервать поцелуй. — Теперь закреплено. — Её голос звучал надтреснуто, и Робин смогла лишь сдавленно хохотнуть. Скреплено поцелуем. Нэнси вскинула бровь, наклонила голову, её взгляд на секунду стал колючим, но затем она нежно покачала головой. Запечатлев последний поцелуй на губах Робин, она встала и протянула руку, словно было неизбежно, что Робин её примет. Так оно и было. — Мы сделаем это, — не удержалась Робин. Она улыбалась — едва заметно, но твердо. Нэнси не выпускала её ладонь. — Сделаем. А теперь за работу, у нас всё-таки есть планы. — Нэнси напоследок поцеловала Робин в щеку и потянула за собой, подхватывая свой арсенал на ходу к двери. Один последний бой. Робин сжала руку Нэнси и последовала за ней.