Ты и я

В тишине старого храма Дождь барабанил по изогнутой черепичной крыше храма, превращая мир за его стенами в серое, размытое месиво. Запах мокрого дерева, прелой соломы и древнего ладана висел в прохладном воздухе. Братья сидели, прижавшись спинами к резной колонне, их мокрая одежда неприятно холодила кожу. — Дали, как думаешь, что случилось со стариками и чудовищем, они хоть живы? — голос Миги был едва слышен под шум ливня. Старший близнец, Дали, не глядя на брата, провел рукой по своему светлым, слипшимся от влаги волосам. Его пальцы слегка дрожали, но не от холода. — Ведьма охотится на нас с тобой, Миги. На Соноям-то всем. — его слова прозвучали плоско, как приговор. Миги замолчал, его взгляд скользнул по темным ликам странных божеств с множеством глаз и клыков, что смотрели на них со стен. Тени от догорающей свечи плясали на его юном лице. — А может… — Назад нельзя! — Дали резко обернулся, и его кулак со всей силы ударил по мокрому полу. Глухой стон вырвался из древних досок. — Нас тут же убьют! Ты понял? Убьют, как щенков! Миги отпрянул, глаза его расширились от шока. Взгляд, которым он смерил брата, был полон немого упрека и боли. Дали отвернулся, сжимая челюсти так, что заболели скулы. — Надо обо всем забыть, — прошипел он в полумрак. — Я понял, — тихо ответил Миги, и в этих двух словах была такая бездна усталости и покорности, что Дали екнуло сердце. Они заснули, сбившись в комок под единственным сухим одеялом, которым кто-то неуклюже прикрыл статуи. Сон был тревожным, прерывистым, как вспышки света сквозь плотные тучи. Дали проснулся от тишины. Дождь кончился. И от едва уловимого скрипа гравия под чужими подошвами. — Дали, кто-то пришёл? — Миги вжался в него, тонкие пальцы вцепились в мокрую ткань его рубахи. — Всё будет хорошо. Нас не могли найти, — пробормотал Дали, прижимая брата к себе так, словно хотел вдавить его в самое нутро, спрятать под ребра. Его собственный пульс колотился в висках. Шаги удалились. За дверью храма — тишина, давящая и полная обещаний. Дали оттолкнул брата, поднялся и, затаив дыхание, распахнул тяжелую створку. На пороге, на простой деревянной тарелке, дымилась миска простой похлебки с кореньями и лепешка. Никого. Миги, повинуясь животному голоду, уже тянулся к еде. Дали наблюдал, как младший брат жадно ест, и мысль в его голове змеей обрела форму, четкую и пугающую. Стены храма, странные божества… они поклонялись здесь зверям. Тем самым. Значит, здесь не тронут. Здесь можно спрятаться. — Миги, давай поживём здесь. Брат поднял на него глаза, полные недоумения, губы в крошках лепешки. — Нас тут никто не найдёт. И голодными не останемся, — Дали попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой, натянутой, как струна. — Скучаю по старухину вишнёвому пирогу, — тихо, почти стыдливо признался Миги, отодвигая пустую тарелку. Это признание, такое простое и человечное, обожгло Дали сильнее, чем страх. Он встал, резко подхватил их велосипед — последнее, что связывало их с прошлой жизнью, и выкатил его из храма. — Дали? Он не отвечал. Ноги сами понесли его к обрыву над рекой, бурной от дождевой воды. — Дали! Велосипед, описав в воздухе короткую дугу, исчез в темной пучине с глухим плеском. Дали смотрел вниз, его лицо было каменной маской. — Я же сказал, двери дома Сонояма для нас… И тогда рядом с ним взметнулась тень. Миги, беззвучно вскрикнув, прыгнул с обрыва. Его тело сложилось в неестественной позе, когда он ударился о воду. — Миги, тупица! Живо вернись! — рёв Дали сорвался с горла, дикий и хриплый. — Ни за что! — донесось снизу, и в свете пробивающейся луны Дали увидел, как брат, захлебываясь, тянет к берегу велосипед. — Это мой первый подарок! Гнев, черный и слепой, накрыл Дали с головой. Он скатился вниз, вода ледяной хваткой охватила ноги, и его кулак со всей силы врезался в мокрую щеку брата. — Тебе дороже мамы, так сильно ценишь семью Сонояму! Предатель! Боль расцвела и в его собственной челюсти — ответный удар Миги был отчаянно силен. Они рухнули в воду, сплетясь в яростной, бессмысленной борьбе. Пальцы впивались в горловины рубах, кулаки били по лицу, по ребрам. Брызги летели, смешиваясь со слезами и грязью. — Акияма, с каких пор ты доверяешь кому-то, кроме меня?! — Дали прижал Миги к скользкому камню, его дыхание пахло речной водой и кровью. — Салли! — выплюнул Миги имя, и оно прозвучало как проклятие. — Ты украл мою первую любовь! Я был от неё без ума! Еще удар. Голова Миги отшатнулась, ударившись о камень. Дали, не помня себя, схватил его за водолазку, погрузил его лицо в ледяную воду. — Как тебе такое, Миги?! Все ещё думаешь о вишнёвом пироге?! Вырвавшись, Миги отплюнулся водой прямо ему в лицо. — Хочу разоблачить обман этой семейки! Погулять с золотистым чудовищем! Они вывалились на берег, обессиленные, дрожащие от холода и исступленных чувств. Лежали рядом, глядя в серое предрассветное небо, их груди вздымались в едином, прерывистом ритме. — Ты и я, старик и старуха… Соберёмся всей семьёй и поедим вишнёвый пирог вместе, — голос Миги прерывался, по его грязным щекам текли чистые, соленые ручьи. Дали молча смотрел вверх, чувствуя, как что-то острое и незнакомое ворочается у него внутри, подступая к горлу. Он сглотнул. — Какие у тебя планы на жизнь? — спросил он, закрывая глаза. Миги тихо хмыкнул, и этот звук был больше похож на всхлип. — Да неплохо, скажи? — в его голосе снова зазвучала крошечная, хрупкая надежда. Когда они поднялись, боль пронзила запястье Дали — он действительно что-то вывихнул или сломал в этой драке. Он скривился, но подошел к велосипеду, валявшемуся в прибрежном тростнике. Одной здоровой рукой поднял его, вытащил на тропу. Улыбка, которую он выдавил на свое лицо, была горьковатой, но настоящей. — Миги, то, что ты мне говоришь… это правда. Но в этом я никогда не признаюсь, — пронеслась мысль в его голове, быстрая и ясная. — Рулить будешь ты, — сказал он вслух. Глаза Миги, еще красные от слез и ударов, вдруг вспыхнули тем самым детским огоньком, который Дали боялся навсегда утратить. Младший брат ухватился за руль, его пальцы легли на знакомые места. Дали устроился сзади, его взгляд упал на тонкую, мокрую шею брата, на светлые волосы, слипшиеся у висков. — Смотри в оба, Миги, — попросил он, и в его голосе прозвучала не просьба, а обет. — Само собой, Дали, — твердо ответил Миги, отталкиваясь от земли. Велосипед тронулся, набирая ход по лесной тропе, уводящей прочь от реки и храма. А в храме, на пустой деревянной тарелке, лежал смятый клочок бумаги, на котором кто-то небрежной рукой вывел иероглифы: «Спасибо за угощение». Рядом с посланием, в пыли на полу, отчетливо виднелся единственный, свежий и влажный след — не человеческой ступни, а скорее когтистой лапы.