Октябрь и Апрель

      Поздним апрельским вечером в Парижской Гранд-опера было весьма жарко. В роскошном, подковообразном зале стояла тяжёлая духота – от огней многочисленных светильников, от ещё большего множества разряженной в свои богатые наряды публики, от сплетающихся в тягучие облака ароматов дорогих, и не очень, духов...       Кристина, отложив не приносящий особой пользы веер, поднялась со своего кресла и, пройдя в маленькую прихожую, имевшуюся в Ложе № 5, наполнила из хрустального графина хрустальный же стакан остужённой водой с лимоном. Утолив жажду, девушка благодарно улыбнулась в пустоту – ей был так приятен этот предупредительный знак внимания от Эрика, проявлявшего заботу о жене во всём, даже в мелочах.       Молодая женщина собиралась вернуться на место, как взгляд её остановился на висевшем тут же, в прихожей, небольшом зеркале. У Кристины не было привычки подолгу любоваться своим отражением, однако от соблазна ещё раз порассматривать своё новое, заказанное нарочно для Оперы платье, она отказаться не смогла. Потому застыла перед зеркальной гладью.       Её изящную фигуру облегало платье из блестящего шёлка цвета золотого песка, с модной зауженной юбкой, расшитой объёмными цветами с росой и листьями, и элегантным корсажем украшенным кружевом, лентами и мириадами стекляруса столь искусно, что он сам походил на обнимающий девушку сказочный цветок. Волосы Кристины были уложены на античный манер, с вольно ниспадающими на шею и плечи локонами. Эрик обожал касаться её мягких волнистых прядей, а потому просил жену оставлять их по возможности свободными, закалывая, как можно меньше. Вновь вспомнив о муже, Даэ с чувством вздохнула и вернулась на зрительское место.       И как раз вовремя. Отзвучал последний звонок, вслед за коим освещение в зале начало плавно гаснуть, тем ярче сконцентрировавшись на медленно ползущем вверх, подобно гигантскому багровому облаку, пурпурном занавесе.       Оркестр заиграл увертюру – сегодня давали «Фауста» - и Кристина вся во внимании принялась вслушиваться в заполняющую зал музыку. Протяжная, тревожная и тяжёлая – она будто завлекала своей глубиной... Однако девушка всё же не смогла полностью вовлечься в разворачивающее на сцене действо – мысли как незримым магнитом притягивало к её супругу.       Эрик снова оставил её в ложе одну; на этот раз, по его уверению, ему необходимо было решить в Опере некоторые неотложные дела. Теперь Кристина знала, почему муж всё время называл театр своим – в самом деле, он его построил, он придал Дворцу Гарнье дивный облик, который восхищает и будет восхищать миллионы зрителей, он руководил им, как направляют своё любимое детище. Войти в круг которого Кристине предстояло в совсем скором времени...       Мысли Кристины смёл громоподобный шквал аплодисментов – на сцену вышла сама Ла Карлотта, бессменно величаемая Несравненной. Одного взгляда на приму было достаточно, чтобы понять, отчего к ней прилагался данный титул: весь её вид – играющий богатыми колоратурами голос, каждый выверенный до автоматизма жест и даже полный самодовольства кивок головы – демонстрировал показное величие, приличествующее общепризнанной диве. Впрочем, следует ли тому удивляться, учитывая, каковой у Карлотты был сценический опыт и стаж? «Чересчур уж длительный», как колко усмехался Эрик. Самой же Кристине, внимательно изучающей поющую испанку, показалось, что в исполнении роли Маргариты той не хватает истинной легкости, непосредственности и, - чего уж? – некоторой наивности, что присуща юным девушкам. Кристине ли этого не знать?..       Правда, что по-настоящему означает ощущать ту пресловутую душевную лёгкость, когда на сердце светло и покойно, и ничто это чувство не омрачает, Даэ начала понимать лишь недавно… Большая часть её жизни прошла в тревогах и заботах, и только теперь в её судьбе был человек, рядом с которым можно было ничего не бояться, который заботился о девушке и защищал от всех невзгод жестокого мира, столь немилосердного к восприимчивым и чутким сердцем созданиям. Ныне Эрик, разумеется, уже не был для жены подобен неприступному в своей суровости гранитному утёсу, он почти ежедневно открывался для Кристины с новых сторон, однако она не подозревала, что в нём окажется такой запас потаённой нежности. Пусть ещё со свойственной ему осторожностью, он всё менее сдерживал себя в проявлениях любви к супруге, и порой казалось: он её не просто любит – боготворит. Девушка же, тая в нежностях, даримых мужем, отвечала Эрику своей бескорыстной любовью, возвращая ему её сторицей.       Причём, чудилось, раскрывающиеся между супругами чувства и вовсе не знают границ, выходя даже за пределы их ставшего уютным гнёздышком домика. Как будто сам пришедший в чудесную долину апрель вторил им, раскрашивая небо головокружительной лазурью, окутывая деревья ажурным бело-розовым цветением, наполняя сам воздух тем нежным ароматом, коим благоухают бурлящие в пробуждающейся природе соки. И Кристина уже видела в своих планах, как посадит возле шале какие-нибудь прекрасные растения, к примеру, розы, как они с Эриком создадут настоящий прелестный сад, что будет утопать в зелени и цветах подобно тому, как девушка утопала в сладостных волнах любви...       Впрочем, как говаривал Мастер, только белыми клавиши у фортепиано быть не могут... Тёмный напряжённый аккорд наполнил шале, когда пришло письмо от Жюля Бернара. Верный помощник писал своему патрону о последних новостях – в Опера Гарнье сменилась дирекция. Эрик счёл необходимым вернуться в Париж. Кристина возражать не стала, - кроме того, она уже давно хотела бы навестить мадам Валериус, состояние которой, впрочем, как извещал тот же Жюль, оставалось неизменным, - однако покидала хорошенький домик в горах, где совершилось столько прекрасных открытий, с сожалением...       Они вернулись в подземное жилище. Эрик, беспокоясь, что Кристине это будет тягостно, предложил пока остановиться в квартире на улице Риволи, но девушка, понимая, сколь много значит это место для её мужа, решила остаться в доме у озера. Видимо, тот, кого называли Призраком Оперы, испытал облегчение – сразу перейти к жизни на людной, оживлённой улице ему было не слишком по душе, - хотя тотчас же заверил жену, что как только он решит самые урочные дела, они тут же займутся поисками нормального дома.       Но пока что Кристина вновь наводила уют в квартире под Оперой, а Эрик, желая возместить ей недостаток пространства и комфорта, с новой силой принялся баловать молодую супругу, как мог.       Впрочем, теперь Кристина имела все возможности в свою очередь порадовать мужа. Пройдясь по магазинам, она приобрела мелочи, каковые, с её точки зрения, могли прийтись Эрику по вкусу, а также рискнула, предварительно сняв мерки, заказать у портного несколько мужских жилетов хоть сдержанных, но всё же более разнообразных цветов, чем чёрный. Эрик был так тронут проявленным вниманием, что, казалось, готов горы свернуть, если жена пожелает...       Однако притязания Кристины вовсе не являлись столь непомерными. Прежде всего, ей хотелось съездить в Бове и навестить матушку. Правда, Бернар регулярно информировал их в вопросах здравия мадам Валериус, и Эрик даже выказал сомнения, убеждена ли Кристина в своём намерении увидеть приёмную мать, свидание с которой, учитывая состояние последней, могло произвести на девушку гнетущее впечатление. Но молодая женщина проявила ставшую всё чаще появляться в ней уверенность, и Маэстро не стал отказывать супруге в её просьбе.       По прибытии в пансион Трикар супружескую чету сразу же встретил доктор, подробно изложивший нынешнее положение мадам, что стабильно оставалось на одной линии – без просветов, но и без ухудшений, - после чего девушка попросила о встрече с пациенткой. В душе Кристина опасалась, что увидев близкого человека в столь запредельном состоянии, не сможет сдержать слёз... Однако когда она взглянула на застывшие в высшей невозмутимости родные черты, она с удивлением отметила, что её губ коснулась тёплая улыбка. Казалось, что матушка просто уснула, ожидая прихода своей воспитанницы, но будет рада узнать её новости.       И Кристина, присев возле ложа больной, принялась рассказывать. Говорила она о поездке в зимний домик, в котором, не смотря на морозы, ей с мужем было так тепло; о том, сколько всего важного она поняла в своей жизни; и, конечно, о настоящем чуде, что явила ей судьба, даровав в супруги неимоверного замечательного человека, с которым она познала истинное счастье...       Уже после прощания, покидая палату мадам, девушка сама поразилась восцарившемуся внутри ощущению умиротворения. Она была уверенна, что матушка слышала каждое её слово, и теперь полностью спокойна за свою приёмную дочь, что оказалась в столь надёжных руках.       Впрочем, Эрик мысленно истрактовал задумчивость жены, как всё же неизбежно нашедшую печаль, и окружил её ещё более усиленной заботой и вниманием. В том числе устроил ей вылазку на оперу... каковую девушка слушала так рассеяно...       - Спектакль навевает на мою жену скуку? - медовый голос мягким бархатом коснулся слуха.       Кристина поспешно обернулась, прижимая затянутые атласными перчатками ладошки к нижней части лица, чтобы заглушить радостный вскрик. Внутри ложи было достаточно темно, только напротив входа сизые тени рисовали длинную полосу сгустившегося мрака, в вышине которого ярко сверкали две жёлтые звезды.       - Ты всё же пришёл! – с тихим ликованием вымолвила девушка, протягивая в темноту руку.       Эрик нежно принял её пальчики в свою обтянутую чёрным шёлком ладонь, и Кристина с успокоением почувствовала, что в нём нет и толики неудовольствия от её несерьёзности, напротив, жёлтые глаза глядели на девушку с умилённой мягкостью от её искренне радостного отклика на его появление, а возможно, от прозвучавшей в девичьих устах лёгкости обращения.       После того, как подлинно свершилось их супружество, Эрик просил Кристину говорить ему «ты», чем вызвал у неё озадаченное удивление. Девушке это казалось каким-то неправильным, словно столь простое «ты» приуменьшало то величайшее уважение и восхищение, каковые она питала к мужу. Когда же она поделилась своими соображениями с Эриком, тот лишь посмеялся над «милой нелепицей», но терпеливо повторил свою просьбу. И Кристина действительно старалась, порой вновь перескакивая на более привычное «вы», однако чем меньше она чувствовала себя робкой девушкой, с трепетом взиравшей на своего, превосходящего её во всём, наставника-мужа, и чем более ощущала себя настоящей супругой, тем легче давалось ей это доверительное «ты», в котором для неё теперь звучали нотки особой теплоты и близости.       - Ты ведь останешься, правда? – осторожным шепотом спросила Кристина.       Нижний край маски чуть двинулся – Эрик улыбнулся и со своей обычной отточенной грациозностью хищника опустился на стул позади жены.       - В твоей компании наблюдать представление будет много увлекательней, - развернувшись вполоборота к своему спутнику, с оттенком извинения заметила девушка.       - Если ты думаешь, что моё общество сумеет развеять твою грусть-тоску, то я, пожалуй, разочарую тебя, любовь моя, - мелодично проговорил Эрик, склоняясь ближе к супруге и согревая её шейку своим дыханием. – Наша задача сейчас – просмотреть все партии Маргариты и разобрать их по горячим следам. Ведь уже осенью эту роль будешь исполнять ты, - не предполагающим возражений тоном припечатал он.       Кристина, подавляя взволнованный вздох, облокотилась о поручень. Они уже говорили об этом и даже разучивали арии Маргариты, местами весьма непростые, и Даэ сомневалась, потянет ли она столь сложный вокальный материал.       Однако Маэстро, с неизменным напряжённым вниманием вслушивающийся в каждую слетавшую с губ юной певицы ноту, был настроен весьма решительно, особенным внутренним чутьём гения видя открывающиеся перед его подопечной перспективы, и беспрекословно утверждал, что за летний период Кристина сумеет подготовиться столь безукоризненно, что уже в новом сезоне сможет заменить Карлотту, с каковой не подписали дальнейший контракт...       Девушка закрыла глаза, пытаясь представить себя поющей на сцене. И к её огромному изумлению, получилось неплохо, более того, нарисованная воображением яркая картинка пришлась девушке весьма по душе. Да, она действительно хотела петь, причём не только для себя, но и даря музыку другим, хотя ещё немного страшилась столь важной ответственности. Пусть Кристина была не до конца уверенна в своих силах, что-то в глубине души говорило ей, что она способна справиться, ведь Эрик неустанно поддерживал её, оттачивая её природные данные до филигранного блеска, и главное – он безоговорочно в неё верил.       А Кристина верила ему, как никому и никогда, очевидно, даже больше, чем самой себе. Она знала, что может доверить Эрику всю себя без остатка; она любила его так, как только можно полюбить в ответ на самый волшебный дар, каковой он вручил ей – свою любовь, любовь зрелую, глубокую, выстраданную, а от того ещё более драгоценную. Эрик открыл Кристине целый мир, о котором она до него и не помышляла, где сбывались все её сокровенные мечты... И теперь Кристина Даэ больше не боялась мечтать, из опасений, что вдруг налетит нежданная злая стихия и безжалостно разрушит устоявшийся мирок. Былые тревоги девушки отступали, потому что теперь в её жизни появилась надёжная опора, она более не была одна, сама по себе, рядом с ней был любимый, и душу наполняло осознание восхитительного единения «мы».       От потока чувств, переполнивших её сердце, Кристина, не усидев на месте, вновь обернулась к Эрику...       Сияющие в полумраке, фиалковый и золотой, взгляды встречаются. И у Эрика снова всё сладко сжимается внутри – как всякий раз, когда жена так светло и прямо смотрит на него... единственная, кто случайно заглянула ему в глаза и увидела там душу... Душу, каковую он, как ни странно, не потерял. И которая теперь целиком и полностью принадлежала Кристине.       Эрик не удержался и, протянув руку, завладел ладонью девушки, покоящейся на складках платья. Кажется, она только и ждала этой встречи, сплетя пальцы с его в неразрывном пожатии.       И вдруг в этот самый миг он с ещё небывалой убеждённостью поверил, что его Кристина, всегда являющаяся для него эфемерным воплощение мечты, пролетающим мимо чудесным ангелом, тёплым лучиком света, что сошёл во тьму его грешной жизни лишь на время; его Кристина от него не уйдёт, не бросит своего Эрика, она с ним останется. Кристина будет вместе с ним, как его музыка, теперь безустанно звучавшая у Эрика в душе; как солнце, что всегда восходит на небосводе, даже в самый мрачный октябрьский день; как нежный цветущий апрель, что обещает царить в его согретом любовью сердце вечно.