Развод

      Эта новость была… Не то что ошеломляющей, скорее разбивающей, ломающей колени, режущей по живому.       Разговор был трудным. Страшным.       Страшно терять всё, чем ты жил, за один вечер, за несколько часов разговора, за одну фразу, сказанную на эмоциях. Страшно, но не смертельно.       От этого только хуже, если быть откровенным.       Стабильность — ужасная вещь, если рассматривать со стороны утопающего. С утра завезти сына в школу, отправиться по своим делам, перенервничать, разобраться с проблемами, прийти домой, где тебя гарантированно встретит пряный аромат только-только приготовленного ужина, счастливый ребёнок, хвастающийся отличными оценками, поцеловать лучшую в мире жену, чтобы через несколько дней мнимая стабильность воткнула нож в спину.       Такой хороший год был этот, 2025. Грустно, что хорошее всегда заканчивается. — Слушай, — полушёпотом произносит Марин, сидя в одиночестве на кухне. — Не знаю, странное предложение, особенно если учитывать, что сейчас почти три ночи, и мы толком не общались последние два месяца, — усмехается он, но улыбка быстро сползает с лица. Поганое состояние, абсолютно. — Может… я мог бы приехать к вам в феврале? Ну, погостить, на недельку-две, как удобнее будет, — спрашивает, снова и снова прокручивая между пальцев обручальное. — Если, конечно, у тебя будет свободное время, и Полина не против. Я всё пойму, если нет.       На последних словах голос предательски дрожит.       Голосовое отправляется, сдвигая все сообщения месячной давности. Марин перекатывает кольцо, упирается лбом в запястье и сглатывает, игнорируя встрявший посреди горла ком.       В квартире, когда-то заполненной детским смехом и утренними глупыми разговорами по радио, тихо. Слишком.       Из спальни доносится тиканье часов, кто-то из соседей передвигает мебель, жужжит включённая на столе лампа. Марина всё просила поменять, а он так и не сделал. Хороший из него муж, конечно. Порядочный семьянин, чудесный отец.       Только, почему-то, всё равно всё рухнуло к чёртовой матери.       Разве он был недостаточно любящим? Недостаточно нежным? Ласковым? Недостаточно сильным или богатым? Недостаточным?       Ладонью он обрывает дорожку на щеке, когда приходит уведомление. Аркаша почему не спишь? приезжай конечно, завтра созвонимся       Горькая усмешка на первое сообщение и два клика на второе. Гаснет экран.

***

      Есть ли глупость в том, чтобы гнаться за стабильностью? Или это так заложено у всех?       Марин обнимает крепче обычного. Аркаша, конечно, чувствует и замечает. Шум аэропорта заглушает бесконечно ворошащиеся мысли, сильные руки, прижимающие за спину, успокаивают, знакомый запах убаюкивает. — Полина там просила чуть подождать, потому что она решила приготовить какой-то невьебический ужин, поэтому не против прокатиться по городу? — предлагает Аркаша, успокаивающе похлопывая по спине. — Сильно устал? — Да не, давай, — соглашается Марин.       Он так сильно соскучился по теплу, по банальному человеческому теплу, что от чувств, пробравших моментально и насквозь, всё тело неконтролируемо дрожит. Он всё же соглашается, зная, что станет легче.       Всегда становилось, почему сейчас — нет?

***

      Сколько дней прошло? Четыре?       Марин не справляется.              Ни Аркаша, ни Полина тут ни при чём. Январь с судами, юристами, адвокатами, документами и плачущим Янисом выдался настолько тяжёлым, что сейчас скрывать накопившуюся боль и безликую апатию с каждым днём становится невыносимее.       Аркаша всё видит. Полина тоже. А Марин бесконечно притворяется, что всё хорошо, что от их тёплого чувства дома ему совсем не больно, что от нежных объятий и поцелуев, мельтешащих перед глазами, ему совершенно не одиноко, что от вкусного сытного ужина посреди горла не встаёт ком.       И этот вечер, этот один проклятый вечер, ломает всю выстроенную-выстраданную ложь. — Марин? — взволнованно зовёт сидящий рядом Аркаша. А Марин только теперь замечает, что совершенно не следит за тем, что происходит в телефоне, только бессмысленно листает, а по щеке скатывается слеза-предательница, после затерявшись где-то в отросшей бороде.       Тут же провести ладонью по лицу, смахнуть, сделать вид, что ничего критичного не произошло, выдохнуть, собраться.       Собраться. Собраться, ну же. — Эй-эй-эй, — тихо-тихо и подсаживается ближе. Марин первые несколько секунд ещё пытается вытереть следующие стекающие, но сдаётся, когда Аркаша приобнимает за плечо. — Тише-тише…       Губы искривляются, дрожат, а тело обессилено настолько, что безнадёжно даже пробовать взять себя в руки. Грудь рвано вздымается, бесконтрольно, а весь он внезапно становится крохотным, остаётся бесполезно взрослым. — Что ты, тише, всё хорошо, — шепчет Аркаша первое, что в дурацкую голову взбредёт. — Прости, — осипшее, искреннее. — Всё хорошо, — повторяет он в ответ и прижимает сильнее, пытаясь уловить пустой взгляд.       Обездоленный, он не знает, что и сказать. В голове так много бесполезных, глупых мыслей… Хочется выговориться, сказать о многом, но боль, раздирающая изнутри, оставляет только всхлипы. — Иди ко мне, — протягивает вторую руку он.       Марин слабость свою высказывает тем, что приникает к его плечу, цепляется пальцами за домашнюю футболку, ища якорь, тишину в этом сумасшедшем океане, вздрагивает раз за разом. Аркаша своим спокойным дыханием, медленными поглаживаниями, шёпотом укутывает в любовь, которой так не хватает. Марин, прикрыв глаза, позволяет слезам течь, тишине — успокаивать, а не, как всегда, душить вопросами, и душе — найти опору, чтобы перестать безвольно болтаться в безумно огромном мире хотя бы на несколько минут. — Всё хорошо, я понимаю, Марин, понимаю, — еле слышно, но так необходимо. — Ты справишься, переживёшь, всё это будет позади, я помогу, — безостановочно, чтобы согреть хоть чуть-чуть пустоты. — Мы… мы можем поговорить, если хочешь, — неуверенно, но с искренним желанием помочь. — Хочу, — слабо, на сорванном выдохе. — Хорошо, — и объятия мягче, осторожнее, будто растаявшие. — Расскажешь так? — Можно? — просит Марин, зная, что глаза в глаза эта история не будет озвучена никогда. — Конечно, — кивает.       Секунды тишины, пока он набирает смелости в лёгкие. Аркаша понимающе гладит по спине, терпеливо ждёт. — Это было в октябре, — всхлип. Аркаша упирается носом в плечо, обнимает чуть крепче. — В конце октября… Она сказала, что нужно поговорить. Я уже несколько дней ходил, чувствовал что-то неладное, — голос продрогший, несмелый, слёзы мешают говорить. — Если бы… если бы… — а всхлипы не дают сказать. — Ты не виноват, — полушёпотом, поглаживая. — Ты был прекрасным мужем и… семьянином, ты не виноват. — Виноват, — и несколько несдержанных вдохов. — Я, я не уследил, что ей было недостаточно, я… я… Мне казалось, только всё наконец стало спокойно, — глазами в изгиб плеча, чтобы укрыться, спрятаться. — Марин, — ласково, будто подбираясь к опасному хищному зверю, — я же знаю тебя. Не знаю её, но знаю тебя, настоящего, и ты сделал бы всё для своей семьи. И я уверен, что ты сделал. Она ушла, это её выбор. Я понимаю, как тебе больно, понимаю. И ты не один. Я не оставлю тебя, как ты и не оставил меня тогда. Можем поговорить ещё или отвлечься, чего ты хочешь? — осторожно отстраняясь.       Ладони на плечах, уставший, пустой взгляд, карие в карие, болью на двоих — и чуть-чуть легче. Марин набирает воздуха, но сказать ничего не может. Аркаша всё понимает по глазам, обессиленным, несчастным. — Отвлечься, я понял, — кивает он и снова крепко обнимает за плечи.       Слышатся шаги. Марин прижимается ближе, стискивает футболку и немо просит о понимании. Аркаша отрывает одну руку, машет Полине, чтобы она оставила их наедине ещё ненадолго. Та тихонько уходит обратно.       Слабость, окутавшая его с головы до пят, убивает. Тяжело самому существовать без опоры внутри, когда там, около сердца, всё болит. Марин прячет глаза в изгибе шеи, глубоко тяжело дышит, стискивает пальцами плечо, старательно успокаивая страшный шторм внутри. — Прости, — сипло, еле слышно. В ответ Аркаша ласково касается затылка, ерошит волосы, гладит по голове — и эта доброта только сильнее ломает, крошит. — Какой фильм хочешь посмотреть?

***

      Глаза непривычно болят, когда он пытается смотреть на экран телевизора. Очки делают только хуже, поэтому остаются на подлокотнике дивана. Лёжа на плече друга, Марин укутывается в плед поплотнее, прикрывает глаза, устав сражаться с миром. Аркаша поглаживает по плечу, иногда комментирует фильм, явно не зная, куда себя деть, когда Марину, постоянно позитивному, лёгкому на подъём человеку, настолько тяжело. — Чай не хотите? — а Марин даже не заметил, как в проёме появилась взволнованная Полина. — Хочешь? — тихо спрашивает Аркаша. Ответом служит кивок. — Да, Полин, спасибо. — Может, присоединишься потом? — еле слышно предлагает Марин, не открывая глаз. — Да, — слишком быстро выпаливает она. — В смысле, да, если можно.       Марин только вжимается холодным носом, шмыгает и пропадает в полусне. На кухне слышен щелчок чайника, стук кружек. Равномерное сердцебиение расслабляет, вводит в сон. — Почему она так? — хрипло шепчет Марин, и Аркаша тут же делает фильм глуше. — М? — Почему она так? — тихо, сдавшись.       Аркаша вздыхает, ласково целует в макушку и водит ладонью по спине ещё несколько минут, вплоть до момента, пока Полина не приносит пару чашек. Марин промаргивается, ложится на спину, протирает ладонями лицо, когда Полина, принеся сладости, неуверенно садится рядом. — Я отойду, — говорит Аркаша и, напоследок сжав его плечо, сползает с дивана и стройным силуэтом исчезает в глубине квартиры.       Неловкая тишина смущает, и Марин, вместо просмотра, решает говорить. — Прости, что я так расклеиваюсь тут, у вас, — и сжимает край пледа, ощутив волну вины, прокатившуюся по внутренностям. — Не знаю, не могу контролировать это всё… — Мари-ин, — тянет она нежно и накрывает ладонью макушку, поправляет волосы, поглаживает. — Всё хорошо. Тебе тяжело, мы понимаем, и мы здесь, рядом, чтобы тебе стало легче.       Марин, поджав губы, осмеливается поднять взгляд. Полина смотрит взволнованно, а в глазах её видно сочувствие. Тонкие, ласковые пальцы опускаются на висок, после — на щёку. Столько заботы, мягко-тёплого ощущения трепета, дома, что губы дрожат, в уголках глаз снова собирается слабость. — Ну всё, всё, — шепчет Полина, обнимая. Её хрупкие прикосновения одновременно и напоминают, и строят что-то новое внутри. Марин прикрывает веки, осторожно касается её предплечья, держится, восстанавливая уязвимое чувство опоры. — Спасибо, что делишься с нами, — и снова поглаживает голову, возвращая хоть и мнимую, но всё же стабильность.       С кухни слышатся приближающиеся шаги. От усталости убитый Марин даже не поворачивается, позволяет уязвимости быть на поверхности, когда позади под весом Аркаши прогибается диван. Его взгляд за мгновение изменяется, когда он замечает Полину, успокаивающую Марина, как укачивают ребёнка с температурой. Ни ревности, ни неловкости. — Я тут, — почти шёпотом. Он подсаживается, кладёт ладонь ему на спину, оставляет её там своеобразным якорем, островком спокойствия.       И это спокойствие вдруг оказывается всем, что было так необходимо.       Марин сглатывает, прячется в ласковых прикосновениях. Грудь сжимает просто невыносимо, как перед рыданиями, но что-то всё же держит. — Мне страшно, — наконец выдыхает он. Сипло, еле слышно. — В плане, вообще… что дальше? — Марин… — Никто не знает, — отвечает Аркаша. — Но… в любом случае, ты справишься. Ты всё ещё живой, никто не- — Ты знаешь, что ты не один. Я не представляю, какого это, когда от сердца отрывают самое ценное. Точно это не легко. И ты знаешь, что мы всегда на твоей стороне, рядом, — дополняет его речь Полина, удачно перебив. Аркаша поджимает губы, мягко сжимает пальцы.       Марин протирает кулаком глаза, хочет сесть, но сил в себе не находит, просто в замедленной съёмке ощущает, как раскалывается важное внутри, как он теряет частицу самого себя, кажется, наконец осознав, что это конец. — Я не знаю, кто я теперь, — шепчет Марин глухо, — кем я буду без них. Без… дома.       Аркаша переходит на плечо, не находит, что сказать. Полина тоже молчит.       Марин всё бесконечно прокручивает в голове моменты, светлые, счастливые в своей истине, прекрасные в границах времени: первое свидание, первый поцелуй, предложение, свадьба, новость о ребёнке, рождение, первый нелёгкий год, садик, школа — идеально настолько, насколько вообще может быть.       А теперь? — Ты можешь побыть у нас столько, сколько тебе нужно, — мягко напоминает Полина, оставляя взъерошенные пряди. Марин благодарно кивает. Ни больше, ни меньше, боясь такого длинного «спасибо».       Фильм тихо идёт на фоне, Полина осторожно поднимается, уносит кружки, оставляя его Аркаше. — Пойдём спать? — спрашивает негромко. Марин снова кивает.

***

      В гостевой комнате тихо.       В руках домашняя майка. Пальцы перебирают край, пока в голове пустота. Настолько безликая, что даже неприятно.       Темно. Чужое постельное, чужие фотографии на стенах, чужая мебель, чужие стены — и в этом своё облегчение. Нет ни знакомых до чёрточек детских рисунков, ни разделённых с когда-то самым близким человеком воспоминаний. — Я рядом, — привлекает к себе внимание Аркаша, стоящий в дверях, — если что.       Отведя застрявший на одной из счастливых фотографий взгляд, Марин смотрит на него. В мгновении пересёкшихся карих он находит утешение, тихую, ненавязчивую опору. Аркаша не ждёт от него ответных громких слов, правильных действий и чувств, не ждёт ни благодарности, ни признания — ничего не ждёт. Его любовь заключается в молчаливом подставлении плеча в нужный момент. — Спасибо, — полушёпотом, чтобы не упустить ласки момента.       Аркаша грустно приподнимает уголок губ, кивает и прикрывает за собой дверь, оставляя его в одиночестве в тишине.       Марин стягивает футболку и не находит в руках сил, чтобы надеть майку. Свернувшись на боку, он укрывается одеялом по самый нос и прижимает подушку к груди так, как когда-то успокаивал сына после ночи, полной кошмаров. Мимолётное воспоминание царапает, но не разбивает.       Взгляд тупо упирается куда-то в стену.       Жизнь не закончилась. Непонятно, от этого легче ли, но жить придётся. Не получится просто сдаться, закончить всё одним махом. Есть ли смысл тонуть в ненависти к самому себе? Наверное, чтобы пережить, да, но является ли это решением проблемы? Точно нет.       Тихо тикают часы, пролетает гул ветра за окном.       Поражает его ощущение невыносимого одиночества. И это одиночество не является недостатком поддержки от друзей, не является глупым, безрассудным чувством. Это одиночество — простое осознание необъятных размеров Вселенной, окружающей его одного, крохотного. И где-то в огромном пространстве существует один человечек, которого он любит беспрекословно, без, как любит общество, лживых надежд и мнимых идей осуществить в нём свои идеи, мечты и желания.       Ради него стоит продолжать быть, продолжать стремиться за мечтами, преодолевать боль и предательства, полной грудью вдыхать тяжёлый запах свободы и вкушать приятный мандраж перед празднованием его, Яниса, дня рождения.       Может, купить ему на память что-то в Тбилиси?