Анатомия одержимости

В ателье пахло масляной краской, старым деревом и едва уловимым, сладковатым запахом страха, который исходил от Феликса. Хёнджин стоял у окна, застегивая запонки на белоснежной рубашке, которая выглядела пугающе чистой в этом мрачном месте. Он обернулся, и его взгляд — пустой, лишенный искры сострадания — впился в Феликса, привязанного к тяжелому дубовому стулу. — Ты сегодня плохо позировал, Ликс-и, — тихо сказал Хёнджин, подходя ближе. Его шаги были бесшумными. — В твоих глазах было слишком много надежды. А мне нужно отчаяние. Только оно по-настоящему искреннее. Он грубо схватил Феликса за волосы, заставляя того запрокинуть голову. Феликс вскрикнул, чувствуя, как кожа на черепе натянулась до предела. Хёнджин наклонился, вдыхая аромат его кожи, и на его лице появилось подобие блаженства — странное, искаженное. — Посмотри на меня, — приказал он, и когда Феликс открыл полные слез глаза, Хёнджин ударил его по щеке. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы голова омеги дернулась, а на бледной коже мгновенно расцвело багровое пятно. Этот акт насилия вызвал у Хвана резкий прилив адреналина. Он чувствовал, как внутри него просыпается хищник. Вид физического следа, оставленного им на этом идеальном теле, вызывал у него почти физическое, острое возбуждение. — Ты дрожишь… — прошептал Хёнджин, и его рука скользнула вниз, под тонкую ткань рубашки Феликса, царапая ногтями нежную кожу живота. — Ты боишься, что я сделаю тебе больно? Или ты боишься того, как сильно тебе это нравится? Феликс судорожно вздохнул. Он ненавидел себя за это, но под тяжелым, властным взглядом Хёнджина его собственное тело предательски отзывалось. Страх и боль странным образом трансформировались в тяжелый пульс внизу живота. Это было неправильно, это было безумно, но власть Хвана была абсолютной. Хёнджин почувствовал эту перемену. Он усмехнулся, его пальцы сжались на горле Феликса, слегка перекрывая кислород. Он видел, как зрачки омеги расширились, как он начал жадно ловить ртом воздух. — Твоё тело честнее тебя, — Хван резко рванул рубашку на Феликсе, так что пуговицы с треском разлетелись по полу. Он прижался своим телом к нему, чувствуя, как между ними натягивается невидимая струна дикого, первобытного желания. — Я хочу видеть, как ты ломаешься. Я хочу слышать, как ты умоляешь меня продолжить, даже когда тебе будет больно. Хёнджин прильнул к губам Феликса в поцелуе, который больше напоминал нападение — со вкусом крови и железа. Его руки действовали грубо, не оставляя места для нежности. Он вжимал Феликса в стул, демонстрируя свое полное превосходство и то темное, пульсирующее возбуждение, которое требовало выхода. В эту ночь в ателье не было места для любви. Была только одержимость, власть и двое людей, запертых в порочном круге боли и наслаждения, из которого Хёнджин никогда не позволит Феликсу выйти живым. Хёнджин отстранился лишь на мгновение, чтобы увидеть результат своего напора. Губы Феликса припухли и покраснели, на нижней виднелась крохотная капля крови — его личная метка. Хван слизнул её, чувствуя на языке металлический привкус, который лишь подстегнул его безумие. — Ты такой красивый, когда не можешь сопротивляться, — прошептал он, и его руки, сильные и безжалостные, скользнули к пряжке ремня Феликса. В ателье стало невыносимо жарко. Воздух казался наэлектризованным. Хёнджин действовал быстро и властно, лишая Феликса последних остатков одежды, оставляя его полностью беззащитным перед своим хищным взглядом. Он заставил омегу прогнуться в спине, его колено грубо вклинилось между бедер Феликса, заставляя те разойтись. Возбуждение Хвана было тяжелым, требовательным. В нем не было места для прелюдий или ласки. Каждое его движение было направлено на то, чтобы заявить свои права. Он навис над Феликсом, вжимаясь своим разгоряченным телом в его дрожащую кожу. Контраст был пугающим: холодный, расчетливый ум психопата и его же горячее, ведомое инстинктами тело. — Смотри на меня, Ликс. Не смей закрывать глаза, — Хёнджин схватил его за горло, не давая вздохнуть, и в этот момент резким, мощным толчком вошел в него, заставляя Феликса вскрикнуть, выгибаясь дугой. Боль и удовольствие смешались в один неразрывный узел. Феликс впился ногтями в плечи Хвана, оставляя на них красные борозды, но альфа, казалось, даже не заметил этого. Он начал двигаться — быстро, рвано, сокрушительно. Каждый толчок выбивал из Феликса сдавленный стон, каждый вдох был пропитан запахом Хёнджина, который теперь стал для него единственным кислородом. Хёнджин наслаждался этим хаосом. Он чувствовал, как Феликс под ним ломается, как его сопротивление тает, превращаясь в чистую, животную реакцию на стимуляцию. Он видел, как зрачки омеги закатываются, как его тело начинает биться в конвульсиях экстаза, который был неотделим от страха. — Ты мой… — рычал Хёнджин прямо в губы Феликсу, его движения становились всё более неистовыми, граничащими с насилием. — Скажи, что ты принадлежишь мне. Скажи! — Твой… я твой… — захлебываясь слезами и стонами, выдохнул Феликс, окончательно теряя себя в этом темном омуте. Хван зарылся лицом в изгиб его шеи, его зубы сомкнулись на чувствительной коже в глубоком, болезненном укусе именно в тот момент, когда мощная волна оргазма захлестнула обоих. Это было похоже на падение в бездну — ослепляющее, грубое и лишенное всякой надежды на спасение. Когда всё закончилось, Хёнджин не отстранился. Он остался лежать на Феликсе всей тяжестью, слушая его загнанное сердцебиение. В его глазах снова воцарилась та самая пугающая пустота. Он победил. Он снова подчинил себе своё единственное сокровище, оставив на его теле и душе шрамы, которые никогда не заживут.