Проделки судьбы

Поздний вечер. Девушка лет шестнадцати едет в автобусе с закрытыми глазами, откинувшись на спинку сиденья и воткнув в уши наушники. В руках она держит довольно большой рюкзак, в котором находятся коньки, школьная форма, бутылка с водой, расчёска, гигиеническая помада и ещё пара подобных незначительных мелочей. За окном маршрутки пролетают нескончаемые многоэтажные дома. Во многих окнах уже выключен свет, потому что все нормальные люди уже давно спят, так как время уже перевалило за одиннадцать часов вечера. Людей в автобусе очень мало, поэтому стоять, обхватив рукой поручень, и крутиться вокруг него, как на пилоне, после шестичасовой тренировки, слава Богу, не приходится. Насте Камышниковой было шестнадцать, и она ненавидела лёд. Ненавидела холод, который пробирал до костей, ненавидела скрип коньков, который когда-то был музыкой, ненавидела собственное отражение в зеркале катка – бледное, измождённое, с вечно потухшими глазами. Когда-то лёд был её миром, её убежищем. Настя – гордость Каменска-Уральского, "надежда Урала", как писали в местной газете после очередной победы на юниорских соревнованиях. Теперь лёд был просто холодным напоминанием о том, что её жизнь, как и её идеальные аксели, разбилась вдребезги. Отец ушел полгода назад. Просто собрал вещи и уехал в Краснодар, к "новой жизни", оставив после себя лишь запах своего одеколона и зияющую пустоту. Мать, некогда весёлая и шумная, потухла, словно свеча на ветру, а потом и вовсе начала тонуть в бутылке. Теперь её смех был хриплым, а глаза – вечно красными. Вся ответственность за младшую сестру, пятилетнюю Лизу, легла на Настю. Завтраки, ужины, уроки, сказки на ночь, родительские собрания в детском саду – всё это стало её уделом. Лиза была единственным светлым пятном в её серой, пропитанной алкоголем и отчаянием жизни. Но даже Лиза не могла заглушить ту боль, которая разъедала Настю изнутри. Музыку в наушниках прерывает рингтон телефона. Девушка, недовольно застонав, нехотя приоткрывает глаза и, посмотрев на загоревшийся в руке экран мобильника, сразу отвечает на звонок. — Алло, мам? — девушка отключает блютуз для звонка и прикладывает телефон к уху, но почти сразу же болезненно хмурится и отодвигает его подальше. — Что ты кричишь? Да еду я, еду уже, не беспокойся! Скоро буду, — она посмотрела в окно. — Да, уже подъезжаю к своей остановке. В смысле я опять шляюсь непонятно где? Я была на тренировке, — девушка ненадолго замолкла и, видимо, выслушивая неприятные слова от матери, поморщилась и потёрла пальцами уголки глаз и переносицу. — Ох, мам, давай обсудим это дома. Как-то не хочется обсуждать семейные проблемы в автобусе. Тем более на меня тут уже косятся. Давай, сейчас вот буду выходить. Пока. Девушка сбрасывает вызов и, устало вздохнув, снова включает музыку и прикрывает глаза, уже зная, что дома её снова ждёт скандал. А иначе, если честно, быть и не могло. Автобус тем временем резко тормозит, что свидетельствует об остановке. — Остановка "Школьная" — объявляет механический голос, и девушка, нехотя поднимаясь с места, идёт к уже открывшейся автоматической двери. Выйдя из автобуса, девушка вдыхает ночной воздух полной грудью. Она оглядывается по сторонам, обводя взглядом очень хорошо знакомую ей улицу. Атмосферно, не иначе. Медленно выдохнув и улыбнувшись своим мыслям, девушка идёт прямо, направляясь к своему месту жительства. По дороге она пытается спрятаться по нос в шарф, так как на улице до смерти холодно. Видимо, зима этого года наконец-то решила порадовать россиян, а именно уральцев, по-настоящему своей суровостью. Кутаясь в свою тёплую куртку и спрятав уже окоченевшие от холода руки в карманы, девушка, несмотря на томившую её усталость, старается не сбавлять темп. Переключившийся только что трек в наушниках как никогда передаёт атмосферу декабрьской ночи. Дойдя до своего квартала, девушка вспоминает, что дома почти не осталось хлеба и молока, и решает зайти в ближайший круглосуточный магазин. Открыв дверь и положив в камеру хранения свой рюкзак, после чего закрыв его ключом снаружи, она направляется в раздел с хлебобулочными изделиями. Выпечки к позднему вечеру осталось немного, но, к счастью, было то, что нужно девушке. Немного подумав, она взяла слойку с малиной. Также, взяв вчерашний хлеб (сегодняшний уже разобрали), девушка подошла к отделу с молоком, находившемся перпендикулярно прошлому. Выбрав нужное молоко, она решила взять ещё и кисломолочный биолакт со вкусом яблока для своей младшей сестрёнки. Разместив всё это в одной руке, девушка идёт в сторону кассы. Очередь состоит всего из двух человек, поэтому ждать долго не приходится. Выложив все продукты на ленту, девушка кладёт руку в карман и достаёт оттуда кошелёк. Открыв его, берёт купюру достоинством двести рублей и протягивает её кассиру. Тот оказался прятным молодым человеком лет двадцати, по крайней мере, так показалось девушке на первый взгляд. Мило улыбнувшись, тот принимает деньги из её руки, чуть касаясь её руки своей. Та смущённо одёргивает руку и прячет взгляд внизу, будто разглядывая свои сапоги. Парень пробивает товары, отбивает чек, а затем берёт его и что-то на нём пишет. Тем временем девушка уже прошла кассу и складывает продукты в пакет. Парень отдаёт сдачу вместе с чеком, всё так же улыбаясь. Девушка, смущённо улыбнувшись в ответ, перенимает сдачу из его руки и кладёт мелочь в кошелёк, а затем убирает его обратно в карман куртки. Отойдя от кассы, она открывает ключом камеру хранения, достаёт оттуда рюкзак, закидывает его на плечо и идёт к выходу из магазина, напоследок кинув кокетливый взгляд на того самого кассира, который, правда, уже не смотрел в её сторону. Выйдя из магазина, девушка сошла с крыльца и остановилась. Она достала из кармана чуть смятый чек и быстро развернула его. Там, как она и предполагала, был написан номер телефона и пронзённое стрелой сердце. — Как мило, — хмыкнув, вслух прошептала она и, довольно улыбнувшись, сунула чек обратно в карман и направилась к своему дому. Через пару минут она уже достигает цели. На ходу доставая ключи, девушка подходит к двери и прикладывает ключ-карту к домофону. Тяжёлая железная дверь открывается с характерным пиликаньем домофона. Девушка заходит в подъезд, нервно перебирая в руке ключи от квартиры, и прислушивается. Как-то подозрительно тихо сегодня. Обычно именно в их подъезде зависают такие компашки, которым лишь бы выпить и потрахаться, и они ведут себя настолько громко, что уже много раз жители жалуются и вызывают полицию, и тех "любителей адреналина" спустя пару часов с визгами и орами каких-то песен отвозят в вытрезвитель. Интересго, как им не надоело наступать на одни и те же грабли? Да, их выгнали, можно спать спокойно, но всё равно на следующий день во всём подъезде ужасно воняет перегаром. Настолько, что в подъезде невозможно находиться больше пяти секунд без противогаза. Негромко хмыкнув и нажав на кнопку вызова лифта, девушка удивляется, когда она видит, что он находится на первом этаже, так как перед ней сразу же открываются двери лифта. Видимо, кому-то из соседей ещё не спится, раз этот человек вышел на улицу в такое позднее время. Девушка заходит в лифт, нажимает на кнопку нужного этажа и, прижавшись спиной к поручню, достаёт телефон из кармана. Экран мобильника загорается. Время 23:48. Зевнув, девушка убирает телефон обратно и прислоняется затылком к стене, закрыв глаза. Тем временем пиликанье лифта оповещает о прибытии на нужный этаж. Девушка выходит из него и, подойдя к двери своей квартиры, вставляет ключ в замочную скважину. Та поддалась не сразу. Зайдя в продолжительный холл-коридор, девушка обессиленно опускается на стул, стоящий рядом с дверью, и спускает с плеча на пол свой рюкзак и ставит рядом пакет с продуктами. Из-за угла длинного коридора неспеша выходит женщина лет сорока и останавливается в трёх метрах от девушки. — Ты где шляешься? Время видела? Уже первый час ночи! Ты обо мне думаешь? Я тут уже не знала, куда себя деть!!! Почему не позвонила? Я же чуть инфаркт не получила! Или ты специально хочешь меня поскорее в гроб свести?! — под конец последней фразы женщина срывается на крик. —Ты же вечно пропадаешь из дома! Я тебя вижу только по ночам, когда ты спишь! Это ненормально! И ещё, я не понимаю, почему ты не сидишь с сестрой?! Она нуждается в поддержке старшей сестры, скучает по тебе, а ты наверняка с какими-то уродами все дни напролёт проводишь и дома появляешься только ночью! Ах, ну конечно, ты уже наверное там вовсю половой жизнью живёшь, а о матери вообще не думаешь! Я не для того тебя рожала, чтобы ты каждый день по мальчикам своим бегала! Смотри не залети, сама будешь ребёнка растить, потому что парням в этом возрасте ребёнок к чёрту не сдался! Я помогать не буду, это исключительно твои проблемы! — Показательно схватившись за сердце и закатив прикрытые глаза, женщина опустилась на табуретку и громко, тяжело дышала. Когда её одышка стала тише, она повернула голову в сторону дочери и продолжила уже более тихим и низким голосом. — Ну, что молчишь? Даже сказать нечего, да? — И тебе привет, мам, — со стоном, поморщившись от резкого громкого голоса и уже давно ожидаемой тирады, нехотя ответила девушка и замотала головой, потому что та начинала раскалываться. — Во-первых, ещё даже двенадцати нет, а во-вторых, автобуса долго не было. Пришлось от "Олимпа" до площади Ленинского Комсомола идти, а это, сама знаешь, не близко. Там автобус пришёл только в 22:50 примерно. В-третьих, не кричи так громко, Лизу разбудишь. И да, я не должна с ней сидеть каждый день, у меня тоже есть свои дела. Это твой ребёнок. Зачем ты тогда её родила, если не можешь уделять ей нужное количество времени? — у женщины от гнева заметно позеленело лицо. — Чтобы спихнуть все обязанности на меня, а самой бухать с какими-то левыми мужиками? В-четвёртых, я не бегаю по мальчикам, а хожу на многочасовые тренировки, поэтому меня часто нет дома. А ты даже об этом не знаешь. Ты же мама, должна знать, чем занимаются и интересуются твои дети, а не орать на них ни из-за чего! Мам, скажи мне, почему ты всегда начинаешь скандал, не разобравшись, в чём дело? — Я тебе за такие слова, — женщина резко вскочила с табуретки, подлетела к дочери и отвесила ей такой подзатыльник, что глухой звук разнёсся по всей квартире. В ближайшей комнате захныкала маленькая девочка, по всей видимости, от страха. Девушка зашипела от боли и потёрла ушибленное место ладонью. — Ты как с матерью разговариваешь? Совести совсем нет? Где уважение? Ты можешь хоть один день мне не перечить?! Или выросла уже, да? Взрослой себя почувствовала? — А ты признай, что не права! — резко вскочив со стула, закричала девушка, уставившись огромными от злости недопонимания глазами на мать. — Такое ощущение, что тебе просто нужен любой повод, чтобы наорать на меня и выставить перед всеми виноватой! — Вот как мы заговорили, да? Ты теперь всю вину будешь на мать перекидывать? — Какую ви... — Заткнись!!! Всё! Нет моих больше сил! Убирайся отсюда, и не возвращайся никогда! В квартире повисла тишина. Девушка обессиленно рухнула обратно на стул и посмотрела на мать пустым взглядом, а та в свою очередь прожигала в дочери дыру, смотря на неё красными от злости и гнева глазами. Девушка снова поднялась со стула и вздохнула. — Хорошо. Только дай я соберу вещи... — она попыталась обойти мать и пройти в свою комнату, но та резко схватила её за руку и швырнула обратно на стул. — Обойдёшься! Ты же взрослая у нас стала! Сама деньги себе на жизнь можешь зарабатывать! — кричала женщина, а после пятисекундного молчания отвернулась от дочери и почти прошептала сквозь зубы, указывая на входную дверь. — Пошла вон отсюда, тварь неблагодарная. Видеть тебя больше не хочу. — Мама! Мама, хватит, не надо!!! Не выгоняй Настю, она же хорошая! — маленькая девочка лет пяти выбегает из-за угла коридора, бежит к девушке со слезами на глазах и крепко обнимает её за бёдра, так как выше не достаёт. Та грустно улыбается, обнимает свою младшую сестру в ответ, чуть нагибается и бережно, почти невесомо целует её в макушку. Женщина поворачивается к детям, и её чуть ли не выворачивает, когда она видит эту милую картину. — Даже не прикасайся к ней, мерзавка, — смотря на старшую дочь пристальным взглядом, в котором выражались весь гнев и злость, сквозь зубы шипит женщина, руками пытаясь оторвать Лизу от сестры, но та лишь хнычет и ещё сильнее прижимается к девушке. Настя погладила по головке испуганного ребёнка и подняла укоризненный взгляд на мать, надеясь вызвать в ней угрызения совести, но тщетно. Та прожигала её взглядом, полным... ненависти? Когда их отношения успели докатиться до такого? Ответ прост: после развода с отцом, когда у матери с горя и обиды появилось пристрастие к алкоголю, она начала часто выпивать одна, но иногда она приводила к себе домой своих собутыльников, которые почти каждый раз менялись. Нет, не каждый раз, были и постоянные. Один раз какой-то пьяный в стельку мужчина лет пятидесяти, по словам матери, её очень хороший знакомый, пытался домогаться до Лизы, пытаясь всячески прикоснуться к ней и взять на руки, однако маленькая девочка этого не хотела. С истошным воплем "отстаньте от меня, пожалуйста!!!" Лиза убежала в свою комнату и закрыла дверь на щеколду. Ещё пару минут этот педофил басил своим пьяным голосом какие-то невнятные слова и ломился в дверь детской. Перепуганная девочка, забившись на кровати комочком в самый дальний угол комнаты и сжав в руках край одеяла, тряслась в панической лихорадке. Может быть, тот старый извращенец выбил бы дверь, но всё обошлось, так как Настя вовремя вернулась с тренировки, увидела выламывающего дверь комнаты младшей сестры мужчину, быстро пожбажала к нему и, с силой оттолкнув его от входа так, что тот, несмотря на свой тяжёлый вес, отлетел к стене, постучала в дверь детской и ласково попросила сестрёнку открыть ей. Девочка, услышав родной голос старшей сестры, сразу же отбросила одеяло и, слезши с кровати, побежала открывать дверь. Мужчина же не ожидал такого сильного толчка от девушки (он и в принципе не ожидал такого исхода событий), поэтому со всей силы приложился головой об стену, чуть не потеряв сознание. Но и этого хватило, чтобы обездвижить его. Когда сбрякала щеколда, осведомляющая о том, что дверь в комнату открыта, Настя быстро открыла её, схватила девочку за руку и, тепло одев её за пару минут, увела бьющуюся в истерическом плаче младшую сестру на улицу. Матери же в это время было всё равно — ей отлично сиделось в кухне за столом с остальными своими "друзьями". Ей было абсолютно плевать, где сейчас находятся её дети, с кем они и как у них дела. Она обычно никогда не уделяла времени ни старшей сестре, ни младшей, потому что, когда Настя была маленькая, полностью была в работе, а с девочкой сидел отец. Добрый был человек. Сёстрам с ним никогда не было скучно, он всегда мог найти решение любой проблемы, успокоить маленькую Настю, когда та плакала. Но, к сожалению, он ушёл ещё тогда, когда Лизе не исполнилось и двух месяцев. Как раз после этого мать полностью забила на своих детей, и одиннадцатилетней Насте пришлось очень нелегко, когда на её плечи свалился полноценный уход за трёхмесячной сестрой. Но и матери хватило ненадолго. Деньги были в дефиците, так как из-за многочисленных прогулов и явлений на работу в нетрезвом состоянии женщину уволили. После этого она полностью отбилась от рук, спилась и начала приводить домой невесть откуда взявшихся "очень хороших знакомых" мужчин-собутыльников, а после их ухода, от нечего делать и появившейся чёрт знает откуда агрессии на своих детей, била старшую дочь всем, что попадалось под руку. Бедной девочке нехило так доставалось, что даже через пять лет остались шрамы на теле от осколков разбившихся бутылок. Но мы ушли от темы. Настя, стоя в объятиях младшей сестры под пристальным взглядом матери, легонько оттолкнула её от себя, присела перед ней на корточки, взяла девочку за руки и, пытаясь поймать взгляд младшей сестры, которая прятала его в своих детских домашних тапочках, прошептала так, чтобы та услышала. — Я скоро вернусь, солнце. Слышишь? Я вернусь к тебе. Не переживай, со мной всё будет хорошо. А ну, подними головку, — Лиза всхлипнула и подняла голову, глядя на сестру полными слёз глазами. Такими грустными и искренними, что у Насти защемило сердце, и самой захотелось заплакать, прижать к себе эту малышку и никогда не отпускать. — Ну же, не плачь... — она вытерла слёзы, скатывавшиеся по щекам девочки. Лиза шмыгнула носом. — Вот, так-то лучше. А теперь иди спать, принцесса, тебе завтра в садик рано вставать, — Настя вздохнула и грустно улыбнулась. — Ну, давай. Спокойной ночи. Может, они будут редко видеться. Может, больше никогда... Всё зависит от матери, от её решения, которое сейчас явно не в пользу старшей дочери. Но уже невозможно что-либо исправить. Нужно только верить и надеяться на лучшее. На то, что к женщине вернётся совесть, и под её угрызениями она сама будет извиняться перед Настей, чтобы та вернулась домой. Но, зная характер и пофигизм матери, девушка понимает, что шанс на исправление очень мал. Встав с корточек, девушка последний раз обводит взглядом коридор-холл, который стал таким родным за время проживания в квартире. Вновь тяжело вздохнув, девушка наклоняется, достаёт из пакета с продуктами свою слойку с малиной и перекладывает её в тот самый рюкзак, с которым приехала сегодня домой. — Кстати, вот. Хлеб купила и биолакт для Лизы, — она поднимает с пола пакет и передаёт его матери. Женщина резко выдёргивает его из рук девушки, при этом стоя на месте, как вкопанная, сжав губы не отводя от старшей дочери взгляда, на что та грустно усмехнулась. Девушка застёгивает рюкзак и закидывает его себе на плечо, открывает входную дверь, выходит за порог квартиры и, немного помедлив, оглянулась на мать, имея последнюю надежду, что хоть сейчас её решение изменится. Но по взгляду женщины было и без слов понятно, что та остаётся непреклонна. На старшую сестру со слезами на глазах душераздирающе смотрит Лиза. С приоткрытыми губами она теребит в пальцах свою ночнушку, видимо, ещё на что-то надеясь, но спорить с матерью боится. Настя специально старается не смотреть на сестру, чтобы не дай Бог не разреветься самой. — Ну, что ж... Прощай, мама, — последнее слово она выделяет, произнося его сквозь зубы после небольшой паузы. — Надеюсь, мы с тобой больше никогда не увидимся. Я больше не хочу иметь с тобой ничего общего. Можешь мне больше не писать и не звонить, я всё равно тебе не отвечу. В моих глазах ты утратила свой авторитет, который тебе впоследствии не вернуть никогда. Если я тебе совсем не нужна, так хотя бы Лизу береги. Она не достойна того, что пережила я. И пожалуйста, — голос Насти дрогнул, — не дай ей раньше времени повзрослеть. Не травмируй её. Ни физически, ни морально. Это единственное, о чём я тебя прошу. В ответ на эти слова женщина только цокнула и закатила глаза. — Давай уже побыстрее. Домой не возвращайся больше, тебя тут никто не ждёт, — более чем равнодушным голосом произнесла женщина, хотя было заметно, что слова её всё-таки тронули. — А как воспитывать Лизу, я сама знаю. Ещё ты будешь меня учить. Видя, что Настя медлит, женщина решает её "подтолкнуть". Она подошла к порогу, почти вплотную к старшей дочери, и указала пальцем на лестницу. — А ну, пошла. Закрыла дверь с другой стороны и напрочь забыла этот адрес. — Женщина подняла подбородок и закрыла глаза, и было видно, что веки её подрагивают. — Или тебе помочь? Может, с лестницы спустить? Или сама? Входная дверь резко захлапывается перед самым носом женщины.

***

Что делать дальше? Куда идти? Эти вопросы возникли в голове у Насти, как только она вышла из подъезда на улицу, и дверь за ней захлопнулась. Ей нужно было куда-то деться, куда угодно, лишь бы подальше от этого ада. Ноги сами несли её по знакомым улицам Каменска. Мимо серых панелек, мимо тусклых фонарей, мимо аптек, светящихся неоновыми вывесками. Она чувствовала себя пустой, выгоревшей, словно старая спичка. Внезапно взгляд упал на яркую вывеску:

"НОЧНОЙ КЛУБ «АЙСБЕРГ»"

Ирония. И тут лёд. Настя усмехнулась. Почему бы и нет? Какая разница, где тонуть? Тяжело вздохнув, Настя ещё какое-то время помялась перед входом, но всё же протянула руку и, открыв дверь, вошла в помещение. Внутри "Айсберга" было душно и шумно. Громкая музыка долбила по ушам, разноцветные стробоскопы слепили глаза. Настя, никогда не бывавшая в подобных местах, чувствовала себя чужой, потерянной. Но это было даже хорошо. Здесь никто её не знал, никто не видел в ней "надежду Урала". Здесь она могла быть никем. Она подошла к барной стойке. — Самое крепкое, что есть, – хрипло сказала она бармену. Тот, молодой парень с пирсингом в брови, усмехнулся и поставил перед ней стопку с прозрачной жидкостью. Настя выпила залпом и зажмурилась. Обжигающая волна прокатилась по горлу, а потом тепло разлилось по телу, притупляя боль. Она пила ещё и ещё, пока мир вокруг не начал расплываться. Музыка стала громче, огни – ярче. Она танцевала, неловко двигаясь в толпе, пытаясь заглушить внутреннюю пустоту. Ей было уже всё равно. В какой-то момент к ней подошёл мужчина. Высокий, темноволосый, с красивыми, но холодными глазами. Он улыбнулся, и Насте показалось, что от этой улыбки ей стало немного легче. — Одна? – спросил он, и его голос показался ей бархатным. Настя кивнула. — Хочешь чего-нибудь? – Он протянул ей маленький пакетик с белым порошком. – Это поможет расслабиться. Настя, уже потерявшая всякую связь с реальностью, не задумываясь, взяла пакетик. Она просто хотела забыться. Бархатный голос мужчины, его красивые глаза, его улыбка – все это казалось таким притягательным, таким спасительным. Он смешал порошок с её напитком. Следующие часы были как в тумане. Обрывки воспоминаний: смех, музыка, его руки на её талии, его губы на её шее. Она чувствовала себя лёгкой, невесомой, свободной от всех проблем. Потом они оказались в туалете. Грязном, вонючем, но в тот момент Насте было всё равно. Его прикосновения, его поцелуи – всё это было частью этого безумного, опьяняющего танца, который должен был заглушить боль. Она не сопротивлялась. Она хотела забыться. Хотела, чтобы её больше не существовало.

***

Холод. Пронизывающий, леденящий холод. Он пробрался под одежду, впился в кожу, заставил девушку задрожать. Настя застонала и открыла глаза. Над ней было серое, хмурое небо. Мелкий, противный снег как дождь моросил по лицу, смешиваясь со слезами, которых она еще не успела пролить. Она лежала на холодной, мокрой скамейке автобусной остановки. Вокруг – ни души. Только пустые улицы Каменска-Уральского, умытые дождём. Голова раскалывалась. Во рту был отвратительный привкус. Тело болело так, словно её избили. И самое главное – она ничего не помнила. Или почти ничего. Обрывки, как осколки разбитого зеркала: музыка, смех, красивые глаза мужчины, его руки… Внезапно её пронзил ужас. Она резко села, оглядывая себя. Одежда была помята, волосы растрепаны, на запястьях – синяки. Настя достала телефон и включила камеру. На шее красовались несколько багровеющих засосв. Сердце пропустило удар. Она вспомнила. Туалет. Мужчина. Наркотики. Волна тошноты подступила к горлу. Настя закрыла лицо руками, пытаясь остановить дрожь, которая охватила все её тело. Слёзы хлынули из глаз, смешиваясь с дождём. Она чувствовала себя грязной, униженной, использованной. Что она наделала? Что она скажет Лизе, когда вернётся? Что она скажет себе? С трудом поднявшись, Настя побрела домой. Каждый шаг отдавался болью в теле и душе. Снегопад усиливался, смывая с неё остатки вчерашней ночи, но не смывая грязь, которая теперь была внутри. Добравшись до подъезда, она поднялась по лестнице, чувствуя себя так, словно несла на себе весь мир. Открыв дверь своим ключом, она вошла в тихую квартиру. Мать спала на диване, окруженная пустыми бутылками. Лиза, свернувшись калачиком, спала на своей кровати. Настя прошла в ванную. Включила холодную воду. Сняла с себя грязную одежду и встала под ледяные струи. Вода била по ее телу, но не могла смыть того, что произошло. Она посмотрела на свое отражение в зеркале. Бледное, измученное лицо. Глаза, полные боли и отчаяния. Это была не та Настя, которая когда-то блистала на льду. Это была разбитая девушка, потерявшаяся в лабиринте собственной жизни. Но в глубине её потухших глаз мелькнула искорка. Искорка гнева. Гнева на себя, на мать, на отца, на весь мир, который так несправедливо обошёлся с ней. Искорка, которая, возможно, когда-нибудь разгорится в пламя. Пламя, способное растопить лёд, который сковал её сердце. Или сжечь его дотла. Настя не знала, что будет дальше. Но одно она знала точно: её жизнь никогда не будет прежней. И ей придётся найти в себе силы, чтобы собрать осколки и начать всё заново. Или окончательно утонуть в этой ледяной бездне. Утро пахло подгоревшим геркулесом и перегаром, доносящимся из спальни матери. Настя стояла у плиты, механически помешивая кашу. Руки дрожали так сильно, что ложка мерно билась о края кастрюли — дзынь, дзынь, дзынь — как метроном на хореографии. — Насть, а почему у тебя куртка мокрая? — спросила Лиза, сиделя за столом и болтая ногами, когда Настя поставила перед ней тарелку каши. Она смотрела на сестру своими огромными, слишком понимающими для пятилетней девочки глазами. — Под дождь попала, Лиз. Ешь давай, — голос Насти звучал сухо, как треск ломающегося льда. Постирав футболку, которая была в ужасном состоянии, напихав в рюкзак тетради и одевшись в более-менее приличные вещи, Настя взяла всё необходимое и закрылась в ванной. Она тщательно замазала засос на шее плотным консилером и обмотала горло колючим шерстяным шарфом, несмотря на то, что в школе было душно. Подумав, что это слишком откровенно намекает на существование следов любви, девушка выходит из ванной и надевает черную кофту с высоким воротником. Так-то лучше. Однако Настя чувствовала себя так, будто на ней была не одежда, а слой липкой, грязной смолы, которую не смыл даже утренний душ.