Без шансов

      Она не знала, когда это началось.       Начиналось ли вообще? Это было неясное наваждение или… Нет, она чётко сложила в своей голове картинки ночей, в которых чужая фигура выгибалась и неистово стонала, пока жар и пот окутывали тело, забирая в свои тиски, заковывая в цепи наглухо, не давая возможности пошевелиться. Когда ее сердце, раньше ровно бьющееся, стало выворачивать акробатические трюки, в жизни которые она бы не повторила? Когда она стала нервно кусать свои губы до крови, облизывая раны языком, после чего лёгкое чувство жжения отдавалось где-то глубоко в желудке? Когда она стала теребить ворот своей белой рубашки, лишь бы не отпустить контроль над ситуацией, когда эта дрянная девчонка изводит ее на коленях в собственном кабинете? Когда она стала подолгу смотреть в окно, выбирая лучший момент для начала дня, еле переставляя ноги к раковине? Когда, черт возьми, она стала разрешать ей оставаться в своей постели до утра, будто само подсознание говорит: «Так нужно», «Так правильно»? После чего она перестала дёргаться от прикосновений, отодвигать ее на «безопасную» дистанцию, в первую очередь для себя? Эти вопросы кишат в голове, словно рой комаров в середине июля. Иногда, очень редко, хочется схватиться за волосы, выдергивая их клочками, лишь бы не думать, лишь бы засыпать без мыслей о ней. Как раньше, с кошмарами, на неудобной подушке, которая сбивается в комки, остаются впадины, куда проваливается голова, а на утро шею ломит, под плотным одеялом, которое сковывает движение, но через час оно окажется на полу, лишь бы не мешало. Когда она перестала засыпать не со своими монстрами, а с ее?       Лицо Донован, казалось бы, совсем не искаженное гримасой безразличия к сегодняшней ночи, выдавало эмоцию какой-то несуразной, вязкой или болезненной отрешенности, плохо скрываемой под маской отстраненности. Застелила пелена небывалого непонимания голубые глаза, и до того острые черты лица в мгновение огрубели, а кожа, будто представилась шершавой под приглушенным светом. Напоминала она тогда рептилию.       Донован, погруженная в собственные мысли, с вечно хмурым лицом, на котором отражалась смутная, тягучая усталость, уже и позабыла, что она не одна. Казалось, что и ураган, если и снесёт ее, то навряд ли женщина заметит эту небольшую перемену в своем положении. Кто знает, что творится у нее там, внутри, когда она, выдыхая ядовитый сигаретный дым, пялится в окно, загораживая единственный источник света — фонарь. Но за это можно и спасибо сказать. Глаза, как кажется, не пережили бы резкую вспышку света в расплывчатой темноте. — Уже уходишь? — услышала скрип своей кровати. Полная тишина оборвалась, а пепел по неосторожности оказался на ковре. Дым еще поднимался кверху, пока она не растоптала окурок носком ботинка, поднимая его своими холодными, загрубевшими пальцами.       Донован сама себе не признаётся, но она уже привыкла к постоянному чужому присутствию в своей кровати, в своем кабинете, на базе в одном помещении. Привыкла, когда лезут в душу, копаются внутри. Вынимают, будто хирургическими щипцами, из-под груды камней самые сокровенные мысли. Привыкла до того, что уже не может отказать, сказать ей четкое, свое любимое приказное: «Нет». Об этой детали обе не говорят, но Донован и не нужно, чтобы говорили. — Анна просила… — но Донован прервала ее жестом руки, тем самым говоря: мол, иди, понятно все. Но сама стала потихоньку понимать, что и кровать по ночам в полном одиночестве становится холоднее, чем была месяц назад, когда эта совершенно порочная связь вросла корнем в могильную землю под названием «Донован». И если говорить метафорами, но на чистоту, женщина уничтожала зародыш чувств внутри себя, но он снова и снова пускал корни, проросток неделями укоренялся в самых неблагоприятных условиях, и спустя каких-то ничтожных пару месяцев появился стебель, а наличие цветков она уже не могла игнорировать, понимая весь спектр своей проблемы. — Вернёшься?       Что уж точно не собиралась Донован, так это задавать вопросы в лоб. Да, это не глаза в глаза, но она произнесла это. Небрежно, отстраненно, холодно, через плечо, еле повернув свою голову в ее сторону, но спросила, словно вопрос — само собой разумеющееся. — А нужно? — Лэйн ответила в той же манере, с какой был задан вопрос. В голосе ни капли заинтересованности, с показной равнодушностью и напущенной чопорностью. Но если бы Донован перестала изолировать себя, отодвинула на второй план свою пропахшую враньем отчужденность, то наверняка бы заметила: Лэйн чаще стала молчать, опускать тоскливый, мечущийся взгляд в пространство пола, разглядывая никому не нужные, еле живые доски. Заметила бы, как Лэйн зачастую обрывает себя на полуслове, улыбается дрожащими губами, ходит взад-вперед, не в силах приткнуть свою пятую точку.       Донован не ответила. Женщина знала, нутром понимала, что любой ответ, будь он отрицательным или тем, что вообще в их отношения не вписывается, переполнит чашу до основания, противоречия польются через край, заполняя итак тесное пространство между ними. — Я вернусь, — девушка все же смогла отступить, тяжелый вздох послышался со стороны Лэйн. Она, как дикая кошка, подкралась со спины к Донован, сминая простыню своими движениями. Кровать скрипнула, но женщина обернуться не успела. Пропустила момент, когда нужно было сделать шаг назад, отстраниться, сохранить дистанцию. Вместо этого Лэйн позволила себе прикоснуться — лёгкое, почти невесомое, но наполненное напряжением касание руки Донован. В этом жесте было больше, чем слова, больше, чем обещания или угрозы. Это была попытка удержать, не дать уйти, даже если сама не знала, зачем. Воздух между ними стал густым, словно пропитанным невысказанными страхами и надеждами, которые не находили выхода. Донован почувствовала, как сердце сжалось, а в груди разлилась тяжесть, которую нельзя было просто так отодвинуть в сторону. Она не могла отвернуться, не могла уйти, хотя и знала, что оставаться — значит принять неизбежное столкновение с тем, что давно пыталась забыть. Она знала, что за этим последует легкий поцелуй в шею, чужая рука накроет грудную клетку, оставляя приятное тепло, разливающееся по телу. А после, когда ладонь переместиться вниз, останется холод, пробирающийся внутрь, зарывающийся и вырывающий то мягкое и нежное, что еще останется. Чуткость и аккуратность вырвутся наружу, и когда Лэйн подбереться от шеи к подбородку и до самых губ, Донован не сможет сопротивляться, отвечая на сладкий, манящий и влажный поцелуй с жадностью и присущей ей властью. — Мне начинает казаться, что ты стала много себе позволять, — шепот Донован обжег чужие губы, прикусывая и зализывая, словно хочет исправить то, что когда-то натворила. Собственная рука, будто и вовсе не своя, легла на талию, прижимая тело к матрасу. Она нависает сверху, а Лэйн демонстрирует покорство и принятие, когда ласковая улыбка едва касается губ. Лицо Донован смягчается, хоть брови и сведены к переносице, явно ожидая ответа. Ей жизненно необходимо слышать ее голос сейчас. — Мне начинает казаться, что ты многое перестала себе запрещать, — отвечает Лэйн, не разрывая зрительного доверительного контакта.       Мягкую рубашку под своими пальцами Донован сжимает на груди, желая, чтобы чужое тело избавилось от нее, но она не скажет прямо, а Лэйн не предложит. Не сейчас. Единственное, до чего еще может дотянуться ее ладонь — участок открытой гладкой кожи на животе, который выглядывает из-под одежды. — Анна…— шёпот напоминания срывается с уст Лэйн, когда девушка останавливает ладонь Донован, сжимая ее пальцы в своей руке, но убирает ее подальше от себя, прямо над головой. Кажется, она сама же и загоняет себя в эту ловушку, «золотую клетку», из которой любой нормальный человек смог бы выбраться, но точно не Лэйн. Девушка медленно отпустила простыню, её пальцы дрожали, но взгляд оставался неподвижным, устремлённым куда-то вдаль, словно пытаясь увидеть то, что скрыто за стенами комнаты и за собственными страхами. — Я запомню то, что ты должна вернуться, — Донован обвела языком участок под шеей, поднимая на нее острый взгляд, от которого буквально хочется ерзать, но остаться. — Я не забуду, что ты ждёшь, — Лэйн выбирается из крепких объятий под пристальным, следящим за всеми движениями вниманием. — Я не говорила, что буду ждать, — говорит Донован, но дверь комнаты закрывается. Тихо, без хлопка, чтобы не услышали. Чтобы солдат, который будет идти Лэйн навстречу, не понял, откуда же она такая дрожащая, с тяжёлым дыханием и с алыми щеками идет. А когда он же постучит в дверь, сделает шаг и обведет взглядом комнату, найдя Донован у окна с сигаретой, он заметит, как обожаемая книжка Лэйн по спасению человечества, с которой она чуть ли не спит, лежит на тумбочке, а на ней очки с серебристой оправой. Тогда солдат станет припоминать, как видел их на Донован пару дней назад. Но, скорее, он захочет ошибиться, чем спросить. А вот слухи по базе за ошибочные на следующее утро не посчитают. — Тебе чего? — презрение и холод слышатся в голосе, отмечая, что с Лэйн она так бы не заговорила. Часто женщина стала запихивать в жопу свою гордость и надменность. — Дмитрий вернулся, — единственное, что смог вымолвить солдат, оставляя Донован одну у окна.       Сигарета медленно догорала в пальцах, оставляя за собой тонкий аромат горечи и свободы. Донован опустилась на подоконник, чувствуя, как холодный воздух проникает сквозь приоткрытое окно, смешиваясь с теплом, что ещё недавно исходило от Лэйн. Взгляд устремился в ночное небо, где звёзды казались далекими и недосягаемыми, но в то же время манящими.       Она понимала, что завтра всё будет иначе. Что слова, сказанные в полумраке, оставят след, который нельзя стереть. Но сейчас, в этом мгновении, было достаточно просто быть — быть собой. Да, со сложным характером, вечными придирками, с рвущимся наружу раздражением, но собой. Донован позволила себе закрыть глаза, впитывая в себя тишину и покой, которые так редко удавалось найти в этом мире.       И Донован еще для себя не решила, продолжать ли то, что началось между ними. А что, собственно, и началось?